Марика

Сегодня нашему браку ровно пять лет, и в моей сумочке весьма провокационный сюрприз для Ингвара. Даль встречает у парадного входа Университета, куда меня взяли преподавать практически без собеседования еще в январе.

Судя по чертям, пляшущим в синих глазах и то и дело проскальзывающей веселой ухмылке, муж тоже что-то задумал и еле держится, чтобы не выболтать секрет раньше времени. Вопреки моим ожиданиям, едем мы на север города.

— Решил повторить маршрут бегства и сейчас тропами контрабандистов вывезешь меня в Финляндию?

— Каюсь, грешен, — смеется, прибавляя скорость на шоссе. — Но плох тот фокусник, что повторяет всем известный номер, заставляя публику скучать.

— Уж что-что, а скука с тобой мне точно не грозит, — улыбаюсь, как бы между делом касаясь мужского колена кончиками пальцев. Муж в ответ ловит ладонь, чтобы, поднеся к губам, перецеловать каждый ноготок. Тело тут же отзывается томным, предвкушающим продолжение теплом, и я сильнее сжимаю сумочку — то, что внутри может пригодиться значительно быстрее, чем я планировала.

Когда мы минуем Сестрорецкий Разлив, Ингвар внезапно тормозит у обочины и требует, чтобы я закрыла глаза. Подчиняюсь, и тут же прохладный шелковый шарф опускается на веки, плотно завязываясь на затылке.

— Эй! Я на такое не соглашалась! — возмущенно верчу головой, пытаясь цапнуть выдумщика-хулигана за руку.

— Разве? — в голосе Даля ехидный смешок. — Точно помню, как ты обвела этот пункт в нашем блокноте.

Замолкаю, чтобы через несколько вздохов не удержать взволнованное:

— Так мы что, сейчас будем…

— Не так быстро, моя валькирия, не так быстро, — по губам мажет мимолетный поцелуй, а автомобиль вновь трогается.

— Угадаешь, куда я тебя везу? — Ингвара явно распирает.

— Надеюсь, не в шалаш Ильича, — стараюсь придать голосу равнодушное высокомерие, но он предательски дрожит и мурлычет.

Веселый смех становится мне ответом:

— Ты, бесспорно, верная боевая подруга и соратница всех дел моих, но сегодняшний сюрприз не для воительницы и революционерки, а для жены и любовницы.

— Ты позвал кого-то еще?

— Нет, дорогая, с некоторых пор мне достаточно одной женщины для всех задумок и свершений.

— Надеюсь, — бурчу и на полном серьезе добавляю, — в противном случае не забывай, я умею метко стрелять.

Минут через пять (хотя счет времени сбивается, когда не видно ни зги) мы останавливаемся, но Ингвар не спешит развязывать шарф. Осторожно придерживая голову, помогает выбраться из салона и ведет куда-то за руку.

— Три ступеньки вверх, — шепчет на ухо, а мое волнение начинает перерастать в нервное возбуждение, требующее разрядки. Пытаюсь угадать, где мы — под ногами не асфальт, а песок или гравий — мелкая фракция царапает подошву и тихо поскрипывает. Мартовский воздух прохладен, свеж и пахнет не городскими выхлопами, а морем и хвоей. Да и привычного шума мегаполиса неслышно, только звуки редких машин и пение птиц, встречающих наступающую весну.

— Где мы? — спрашиваю очень тихо, словно боюсь спугнуть волшебство. И тут Ингвар распускает тугой узел, возвращая мне возможность воспринимать всеми органами чувств.

Мы стоим на подъездной дорожке посреди старого заброшенного сада — голые деревья без листьев на фоне осевших серых сугробов и черных прогалин выглядят не особенно живописно, но летом здесь, наверно, очень красиво и атмосферно. Корявые вековые яблони, заросшие кусты жасмина или сирени — я не сильна в ботанике, но это явно что-то цветущее, и аллея дубов, манящая прогуляться дальше.

— Идем? — Ингвар протягивает ладонь, и я с готовностью следую за мужем. Поворот тропинки приводит нас к старинному особняку в стиле северного модерна — изящные резные колонны придерживают козырек, украшенный растительным орнаментом, легкий, точно сотканный из кружева невесомый балкон галереей опоясывает второй этаж с вытянутыми стрельчатыми окнами, а венчает здание купол, кажется, из стекла и металла. Кое-где вдоль стен еще стоят строительные леса, а свежая штукатурка на фасаде и краска на перилах говорят о недавней реконструкции.

— Что это? — стискиваю руку мужа, уже зная ответ. На стене в кабинете Виктора Даля есть фотография: мальчик в матроске на старом трехколесном велосипеде на фоне крыльца с изящными, обвитыми диким виноградом колоннами — дед Ингвара незадолго до революции семнадцатого года.

— Неизвестный шедевр Элиэля Сааринена* (финско-американский архитектор, годы жизни 1873–1950 гг.) и летнее имение моих предков, так сказать, дача.

— Но как⁈ — сказать, что я обалдела, это очень мягко!

— Еще шесть лет назад выкупил землю через подставные фирмы. Не хотел, чтобы кто-то был в курсе. Потом по известным тебе причинам, стало не до того, но года два, как решил вернуться к задумке. Реставраторы работают по старым чертежам. Западное крыло с оранжереей пока закрыто, но главный корпус почти готов.

— И где ты взял… — от шока я не знаю, что несу.

— Мариш, я же шведский миллионер, — ухмыляется муж и приглашает подняться на крыльцо. Я осторожно касаюсь мрамора колонн, как будто проверяя, не мираж ли это.

— Крыша не протекает? — оказавшись в просторном холле, задираю голову, вызывая громкий смех Ингвара.

— Хочешь ловить дожди в таз, как настоящая русская аристократка?

— А сантехника? — язык мелет невесть что, но от волнения я не могу заткнуться.

— Деревянный сортир во дворе. В лучших традициях девятнадцатого века! — Даль ехидно подмигивает.

— Игорь!

— Шучу, — вмиг посерьезнев, муж делает знак следовать за собой. — До меблировки и декора еще далеко, но кое-что уже можно заценить.

Эта комната могла быть библиотекой — через стеклянные двери от пола до потолка видно закат над заливом и сосны на берегу. А может быть, здесь располагалась гостиная, где семья собиралась у большого камина, занимающего почти всю стену. И сейчас в камине потрескивают дрова, незримые помощники Ингвара подготовились к нашему визиту.

Но чем бы ни занимались предки Далей в этом помещении сто лет назад, широкая, стоящая прямо по центру комнаты кровать сообщает: теперь это спальня. На темном покрывале поднос — в ведерке шампанское, на блюде фрукты, а на каминной полке два бокала.

Ингвар внимательно изучает мою реакцию, а я не знаю, что сказать. Это настолько прекрасно, что все слова слишком мелки и просты.

— Ты не обязана ничего говорить. Просто почувствуй.

Я закрываю глаза, вдыхаю запах дыма, дерева и его парфюма, в котором тоже сплелись море и лес.

— Это же… наш дом?

В глазах Ингвара вспыхивает огонь — дерзкий, триумфальный и немного безумный.

— Наш. Полностью. Тот, в котором будут расти наши дети. Тот, в который ты будешь возвращаться после лекций. Тот, в котором я… — он делает паузу, и его голос становится тише, — буду любить тебя, даже когда мы оба станем седыми.

Я чувствую, как по щекам катятся слезы, но это неважно. Потому что он ловит их губами, а потом целует меня — стремительно, жадно, без оглядки. И когда его пальцы находят молнию моего платья, я вдруг вспоминаю про сюрприз в сумочке.

— Подожди… — вырываюсь на секунду, — и теперь твоя очередь закрыть глаза.

Ингвар удивленно выгибает бровь, но подчиняется. Выскальзываю из объятий, чтобы мысленно отринуть последние сомнения и смущение. В конце концов, я же смогла зайти в секс-шоп и приобрести это, отвечая на весьма откровенные вопросы продавцов и выслушивая рекомендации? Быстро выскальзываю из одежды, оставаясь в том, что язык не поворачивается назвать нижним бельем, хотя оно почти прикрывает все основное. Ключевое слово тут «почти». Знал бы Даль, каково мне было в этом читать лекцию о проблемах мировой экономике, ржал бы как безумный.

Щелк! И наручники приковывают запястье Ингвара к спинке кровати, а в моих руках появляется штука, одновременно похожая на мухобойку и меховую муфту.

Даль, всё ещё с закрытыми глазами, ухмыляется:

— Так вот что ты прятала в сумочке, — его голос звучит низко, с приглушённым смешком, но я замечаю, как участилось дыхание.

— Не боишься, что я вырвусь? — дразнит, слегка пробуя крепость оков. Ингвар приоткрывает один глаз, оценивающе скользит взглядом по наручникам и облизывает губы, откровенно пожирая меня глазами, а затем усмехается, кивнув на «инструмент» в моей руке. Рот растягивается в медленной, хищной ухмылке.

— Марика, неужели ты решила взять меня в плен и пытать, щекоча пушистым педдлом? — голос звучит низко, с едва уловимым дрожанием между смехом и предвкушением.

— Это только начало, — улыбаюсь, проводя странной штукой по груди мужа, там, где расходятся пуговицы выреза, обнажая кожу. — Это орудие возмездия за все твои дразнящие СМС во время моих пар.

Ингвар резко вдыхает, когда я легонько шлепаю его по бедру — не больно, но достаточно, чтобы почувствовал.

— Ох, серьезно? — он натягивает наручники, и металл звенит в такт учащенному дыханию. — Тогда, может, сначала снимешь с меня рубашку? А то несправедливо как-то: ты почти голая, а я…

— Не-а, — перебиваю я, прижимая палец к его губам. — Терпение.

Его глаза темнеют, а в уголке рта дрожит усмешка.

— Чёрт, — хрипло выдыхает Даль, когда я опускаюсь на колени рядом с кроватью и провожу «мухобойкой» по внутренней стороне его бедра.

— Ты играешь с огнём, профессор.

— Ну так потуши меня, — шепчу я прямо в его ухо, прежде чем шлепнуть вновь, на этот раз чуть сильнее.

И вот уже он не смеётся. Не дразнит. Его джинсы уже тесны, и я наслаждаюсь тем, как зрачки расширяются, как пальцы сжимаются в кулаки, будто он мысленно рвёт дурацкие наручники. Но вместо этого лишь глухой стон, когда я кусаю за нижнюю губу, прежде чем отстраниться с невинным видом.

— Марика… — имя звучит как угроза и мольба одновременно.

— Да? — удивленно выгибаю бровь, интересуясь с самым невинным видом, — ты уверен, что старые стены выдержат?

— Они пережили революцию, войны и разруху, — он хватает меня за руку, заставляя вскрикнуть от неожиданности, притягивает к себе и шепчет на ухо, — а уж с любовью справятся.

— Но сначала, херр Даль, мы должны обсудить наш развод! — сопровождаю реплику звонким шлепком по ягодицам мужа. От недоумения тот забывает изобразить боль.

— Ты все еще хочешь со мной развестись?

— Конечно! Ты грубиян, стервец и грязный омар!

— Серьезно, Мариш? Думал, у нас все хорошо… — Ингвар растерян и явно начинает заводиться. Пожар ссоры нам сейчас ни к чему, довольно и огня страсти.

— Конечно, я хочу с тобой развестись, — улыбаюсь, притягивая для поцелуя, — но лишь затем, чтобы снова выйти замуж. В этот раз по-настоящему — с красивым платьем, толпой гостей и медовым месяцем!

— Боги, за что⁈ За что вы послали мне самую невыносимую женщину на планете⁈

— Невероятную. Ты начал путать русские слова от волнения. Ты ведь хотел сказать невероятную, да, любимый?