Ингвар

Почему эта женщина так редко носит короткие юбки и высокие каблуки? Охуенное сочетание красоты и мозгов отключает на время все мысли и желания, кроме одного — обладания Марикой Даль во всех смыслах, как любовницей, как женой, как подругой и верной соучастницей всех бывших и будущих преступлений. В гостиницу мы заехали ровно для того, чтобы привести себя в подобающий вечерней вылазке вид. Рождественская вечеринка в ночном стрип-клубе требует соответствовать. И вот теперь я как дурак стою в дверях и всей силой воли держусь, чтобы не послать к дьяволу и всем чертям Авсарова с его возмездием и не завалить законную фру на двухспальную кровать.

Это ж надо так преобразиться из чопорного доктора наук в женщину вамп! Марика улыбается гордо, победно, осознавая мой восторг и свою власть — ей идет этот макияж, делающий темные проницательные глаза еще более выразительными, подчеркивающий выступающие скулы, придавая лицу немного хищное лисье выражение. Обтягивающая блузка подчеркивает грудь, а глубокий вырез буквально требует заглянуть глубже. Юбка до середины бедра оставляет простор фантазии, но при этом откровенно сообщает: в библиотеках университетов встречаются весьма стройные ноги. Не сдержавшись, облизываю внезапно пересохшие губы: моя жена сексуальна и настолько привлекательна, что вместо битвы с врагами придется усмирять внутренних похотливых демонов, нашептывающих весьма непристойные идеи.

— Не слишком вульгарно? — а вот тот фру Даль, тот самый, принадлежащей невинной девушке, отводящей глаза, сидя на скамейке в Стокгольме и краснеющей от сомнительных комплиментов.

— Нет, — признаюсь искренне, подходя и обнимая за талию, — но достаточно провокационно, чтобы не остаться незамеченной. Ты затмишь всех.

— Скажешь тоже, — фыркает Марика, но по глазам вижу — она довольна услышанным. — Там толпа стройных девок будет сверкать голыми задницами, на меня никто и не взглянет.

— Правильно одетая женщина привлекательнее обнаженной. Потому что мысленно раздевать ее, это как распаковывать подарок в красивой обертке, гадая, что таится внутри, — выдыхаю на ухо моей покрасневшей фру, а внутренний черт чуть не выпрыгивает из штанов, желая немедленно приступить к «распаковке» Марины.

— Нам пора… — звучит одновременно вопросом и сожалением.

— К сожалению, — помогаю надеть пальто, напоследок задерживая ладони на плечах. — Точно не хочешь остаться здесь?

— Нет! — Марика решительно оборачивается, — мы вместе в этом завязли с самого начала. И я знаю, хотя ты никогда этого не говорил, что Михаил Радкевич был уже мертв, когда ты «добивал» его двумя контрольными. Было удобно, считать тебя убийцей, а себя потерпевшей, но — это моя пуля оборвала подонку жизнь. Скажешь, не права?

Права. Но вот так в лоб мы никогда не говорили. Я был готов принять на себя смертный грех и не хотел, чтобы она страдала и каялась. Молчу, не находя слов, а ладонь Марики ложится на щеку, гладит ласково и бережно:

— Я ни о чем не жалею, Игорь. Ни о том, что сделала тогда в переулке, ни о том, что было между нами в последние дни. Но если не поеду сейчас с тобой в клуб, то буду корить себя всю жизнь.

Мы выходим рука об руку, и дверь номера закрывается за воином-берсерком, идущим на битву, и валькирией, готовой исполнить боевую песнь.

* * *

Марика

Такой эмоциональный шторм я испытывала только перед защитой докторской — одновременно страшно, волнительно, будоражаще от разрывающих тело разномастных чувств. Мы лезем в логово врага, имея весьма сомнительные шансы на успех. Успокаиваю себя тем, что всю дорогу до Питера Ингвар не слезал с телефона, потратив, наверно, целую зарплату рядового клерка на звонок Варшавскому. Всегда рассудительный и спокойный Герман сначала орал матом громче радио из магнитолы, а затем, поняв, что остановить и вразумить нас не сможет, перешел к тактическому планированию. Еще полчаса ушло на долгую беседу с Лидией Шуваловой, которая очень не хотела упоминать бывшего любовника, виновного в ее инвалидности и смерти брата, но после того как Ингвар выложил все произошедшее с нами от гибели Ольги до похищения Насти и братьев Авсаровых, женщина вспомнила деталь, казавшуюся все эти годы незначительной. Кроме замка под Сестрорецком, который спецслужбы перевернули сверху донизу еще в девяносто пятом, а после под шумок передали какому-то московскому генералу, у Радкевича была квартира на Чернышевской, куда он однажды привез сильно не трезвую Шувалову. Та ночь была их последней, проведенной вместе, и Лидия Александровна старалась всеми силами забыть о совершенной ошибке. По крайней мере так, рыдая в трубку, она призналась Ингвару, пока снежные мухи оседали на лобовом стекле подержанной «девятки», доставшейся нам от Авсаровых в довесок к полученным за Вольво деньгам.

Наверное, сейчас в этой квартире поднятые Варшавским опера уже выламывают двери, проверяя упущенную в прошлом зацепку. А мы тем временем ввязываемся в очередную авантюру, желая из добычи превратиться в охотников. Хотя честнее будет признаться самой себе — я просто наживка. Червячок, который думает, что его конвульсии на крючке смогут как-то изменить будущее.

Тимур Авсаров встречает нас на подъезде к клубу — серьезен, необычайно крут и явно вооружен:

— А ты ничо, — усмехается, разглядывая с головы до ног, — а на первый взгляд показалась надменной заучкой.

Дергаюсь, желая поставить нахала на место, но Ингвар обнимает, шепча на ухо: «Не выходи из роли и помни — я рядом».

Ближайший час я новая игрушка «лесного короля», которой хочется экзотических развлечений, а Тимур по легенде вспомнил о невинной «овечке» из турецкого борделя и возжелал выкупить ее для наших совместных забав. Авсаров мгновенно вживается в роль, раскрывая мне объятия, но резко меняется в лице, поймав взгляд Ингвара. Тихо хихикаю не столько от неожиданной ревности мужа, сколько от его вида. Без смеха на конспирацию Даля смотреть невозможно — все советы Варшавского он воспринял буквально. Светлые волосы убраны под бандану, вместо гладковыбритого подбородка — черная борода — эспаньолка, покрашенная за двадцать минут краской для бровей. Стильную кожаную куртку сменила потрепанная косуха с черепом на спине, а голубые глаза скрыли темные солнцезащитные очки. Даже швейцарские часы уступили место браслету с заклепками. Реквизит и костюм подогнал один из парней Авсарова, а манеру общения Ингвар откорректировал сам. Теперь он активно разбавляет речь русским матом, высокомерно сплевывает и братается каким-то секретным рукопожатием. В таком виде мой муж стал еще более заметной фигурой, но даже я не смогла бы узнать его с первого взгляда.

Еще раз проговариваем план — наша с Тимуром задача, изображая заинтересованных клиентов, выманить Ташу или Жукова, а лучше обоих, а Ингвар и братва тем временем должны обезвредить охрану и организовать возможность «проникновенного разговора по душам». Именно на такой формулировке настаивает херр Даль, хотя по рожам братков ясно — с разговорами у них не очень. Герман настоятельно просил нас до полуночи воздержаться от активных действий — к этому времени Варшавский обещает найти поддержку, на случай если все пойдет не по плану. А в том, что план наш написан вилами по воде, я уверена на все сто. Но, наверно, муж и жена действительно — один сатана, потому как порог клуба Luxury Girls я переступаю совершенно по доброй воле и даже позволяю Авсарову обнять меня значительно ниже талии.

* * *

Неон и красный бархат, зеркальные потолки, стены и кое-где даже полы. Сцена с тремя пилонами и несколько островков поменьше с шестами, на которых крутятся, сверкают прелестями и призывно раздвигают ноги черная, как ночь, негритянка, рыжая с белоснежной кожей, и брюнетка, фигурой и комплекций очень похожая на Лану. Авсаров тут же делает на нее охотничью стойку — видать смуглянки с крутыми бедрами и большой грудью — его типаж. Приходится склониться, имитируя ласковые объятия, и напомнить, зачем мы здесь. Тимур в ответ бесстыдно хлопает меня по заднице и впечатывает в щеку звонкий поцелуй. Краем глаза замечаю, как один из байкеров, пьющий в углу с друзьями, резко ставит на стол пивной бокал, расплескивая пену. Кажется, «лесной король» рискует лишиться своего главного «сучка», если продолжит дразнить моего шведа.

Идя к бару, так интенсивно вихляю задом, что чуть не теряю равновесие. Мобильный в кармане пиликает входящим сообщением — читаю, устроившись на высоком табурете: «От качки твоей кормы меня штормит». Байкер в темных очках смотрит в мою сторону. Улыбаясь, пишу в ответ: «Крепче держи штурвал, приближается буря». «Ты моя буря», — подмигивает экран, а сердце в груди замирает от этого глупого сравнения. Пока мы переписываемся с Ингваром, Тимур заказывает напитки и, отдав бармену чаевые, на которые можно безбедно прожить минимум месяц, интересуется:

— Мы с подругой хотим заказать приватный танец с приятным продолжением, — парень за стойкой понимающе кивает и делает знак вышибале в другом конце зала. Минуту спустя рядом с нами уже стоит, скрестив руки за спиной, мужчина средних лет с выправкой военного. Меня он удостаивает коротким взглядом, быстрым, но настолько пристальным, точно просвечивающий насквозь рентген. Авсаров охранника заинтересовывает значительно сильнее. Но Тимура не так-то просто смутить — он продолжает сорить деньгами, требуя самую лучшую из девочек, чтобы его «кисуля» не осталась разочарована. «Кисуля» в этот момент старательно дует губы и поддакивает, кивая и вставляя между делом:

— Тимурик, а может у них есть та, про которую ты рассказывал?

— Не глупи, лапа! Это было в Турции! — а потом, точно вспомнил что-то важное, склоняется и доверительно шепчет:

— Слушай, я по осени с братками зажигал в вашем заведении в Мармарисе. Мне там деваху предлагали, а я сглупил — купил другую, даже с собой забрал, так она мне все мозги выела. А та никак из головы не идет. На шару спрашиваю, не дурак, вряд ли у вас практикуются международные командировки, но за спрос не бьют вроде. Ну или, может, похожая тут найдется — блондинка, с глазами — во! — как у долбанного Бэмби, лет восемнадцати, гибкая, хоть в бараний рог ее крути. Ту Настей вроде звали, хотя на имя по хуй, пусть хоть Даздрапермой обзывается, лишь бы на два фронта готова была, ну ты понимаешь…

Тимур многозначительно кивает в мою сторону, а охранник понимающе улыбается и, прикрыв рукой рот, что-то шепчет в микрофон висящей на ухе гарнитуры. Получив ответ, делает знак следовать за ним.

Авсаров срывается с места, залпом осушив бокал, а я возвращаю на стойку коктейль, к которому так и не притронулась. Герман категорически запретил есть и пить в логове врага — на раз-два накачают дурью, забудешь, как зовут, и добровольно пойдешь по рукам.

Мы идем по темному коридору, на стенах которого неоновые вывески с голыми девками в непристойных позах обозначают двери в приватные кабинеты. Дверь нашего — последняя, на ней губастая блонда дразнит длинным языком, высунутым между двух пальцев. Даже моего скромного интимного опыта хватает, чтобы понять этот призывный намек. А вошедший в образ Тимур прижимает к боку, кусает за щеку и похабно скалится:

— Готова к веселью, киса?

Нестерпимо хочу зарядить ему между ног и в ухо, но вместо этого тяну лыбу и противно мяучу:

— Вряд ли она умеет ртом, так как я.

Авсаров удивленно хмыкает, глядя на меня так, словно собирается немедленно проверить это смелое заявление, а администратор-охранник бубнит стандартный протокол правил поведения: без насилия, по взаимному согласию, только с презервативом, за анал двойной тариф, час на все про все.

А после дверь закрывается, оставляя нас двоих в комнатушке с большим полукруглым диваном, перед которым на низком столике стоит ароматно дымящий кальян, пара бокалов и бутылка виски, а вдоль противоположной зеркальной стены идет подиум с пилоном и какими-то свисающими с потолка штуками, похожими на занавески. Как только, довольно присвистнув, Авсаров бахается на диван, тихая музыка, играющая из невидимых динамиков, усиливается. Enigma — узнаю, без труда, не торопясь садиться к Тимуру. По расслабленной позе и горящим предвкушением глазам, похоже — наш компаньон забыл о цели визита и просто хочет шоу и крутого секса с профессионалкой. А мне в этом представлении заготовлена роль отнюдь не стороннего наблюдателя. Во что я ввязалась⁈

Не успеваю одуматься и шагнуть к двери, как одно из зеркал отъезжает в сторону, открывая проход для полуголой блондинки, чье атлетическое тело, без единой лишней складки и подкожного жирка заставляет завистливо пялиться. Она безмолвно и почти беззвучно запрыгивает на пилон и, перевернувшись вниз головой, ловко соскальзывает на пол, удерживаясь на шесте одними бедрами, без помощи рук. Впору аплодировать акробатическому мастерству, но мы здесь не за этим. Хотя Авсаров разве что не исходит на слюну, подавшись вперед и вцепившись зубами в мундштук кальяна.

Лица танцовщицы не разглядеть — на ней широкая шелковая маска, но и так понятно — это не Настя Даль. Судя по фотографии, сестра Ингвара не особо высокая и более изящная. А та, кто крутится на пилоне, постепенно избавляясь от подобия одежды, ростом с меня и шире в кости. Тимур глубоко затягивается и выдыхает сладковато-едкий дым, от которого начинает кружиться голова. Танцовщица спрыгивает с подиума и, хищно облизнув губы, направляется ко мне, вызывая у Авсарова разве что не восторженное улюлюканье. Пошел на дело, а получил шоу с блондинкой и брюнеткой. Вот только я на подобное не подписывалась, но отступать рано — вкладываю пальцы в призывно протянутую ладонь и тут же оказываюсь вплотную к почти обнаженному телу.

— Мы с другом хотели Настю, — бормочу, забыв о роли продажной девки.

— Я лучше, — улыбается алый рот под шелковой маской, а руки уже скользят по мне — от бедер до талии и выше — к вырезу груди. Тимур подпрыгивает от нетерпения:

— Зажигай, кисуль! — командует, а я стою столбом, позволяя блонде расстегивать пуговицы на блузке и тянуть молнию на юбке вниз. Я совсем не хочу, чтобы меня раздевала какая-то стриптизерша, но поднимаюсь следом за ней на подиум и даже двигаюсь в такт музыке, когда танцовщица обходит за спину, прижимаясь ко мне всем телом. Она явно знает свое дело — сквозь тонкую ткань блузки горячее тренированное тело ластится, вызывая странные, иррациональные эмоции. Авсаров не сводит с нас масленого взгляда. Тяжелый дым кальянного табака путает мысли. Мы здесь, чтобы найти Настю или спровоцировать Жукова и Ташу на спонтанный, непродуманный ход. Цепляюсь за логику и пытаюсь сохранить здравый смысл, пока с меня почти стягивают юбку. Стоп! Блондинка, стриптизерша… Таша! Но я не успеваю соотнести понимание с действием.

— Vad tycker du om?*(швед. — что тебе нравится?) — шепчет мне на ухо ловкая танцовщица.

— Vet inte*(швед. — не знаю), — отвечаю на автомате, слишком поздно сознавая неуместность шведской речи в питерском притоне. Запястья обжигает боль — наручники защелкиваются за спиной, приковывая меня к пилону.

— Вау, красотки, полегче! — смеется Тимур, запивая вискарем глубокую затяжку.

— Это — Таша Мороз, — кричу, удивляясь, как тихо и слабо звучит мой голос.

— Умница — догада, — усмехается под шелковой маской алый рот. Авсаров тянется к поясу, под пиджак, где, видимо, припрятан ствол, но не успевает достать — глаза мужчины закатываются, и он падает набок.

— Отравила? — выдыхаю уже совсем на пределе сил.

— Усыпила, — подтверждает Таша и пихает неподвижное тело мыском туфли, — и ты бы уже отрубилась, если бы выпила коктейль в баре или этот вискарь.

Смеется, точно голодная гиена — зло, мерзко, победно. Надо ответить, возразить, побороться, но вместо этого я сползаю на пол, закашливаясь от подступившей к горлу рвоты.

— Ничего, щас отпустит, — усмехается стриптизерша и хлопает в ладоши. Музыка становится тише, зато включается вентиляция. Висящий плотной завесой дым вытягивает в отверстия под потолком, а через незамеченные ранее дыры в подиуме поступает свежий, прохладный воздух, который я вдыхаю с жадностью страждущего.

— Почему ты… — слова все еще даются тяжело, царапая горло и доставляя дискомфорт.

— Почему на меня не действует? — блондинка довольна, как фокусник удавшимся представлением и, похоже, с радостью выболтает все секреты.

— А вот почему! — уже ненужная маска летит на пол, а следом за ней падают вытащенные из ноздрей, похожие на беруши, фильтры.

— Вы нас ждали? — я готова выть от безвыходности положения, но пытаюсь сохранить хотя бы твердость голоса, раз про другие приличия можно забыть — блузка расстегнута до пупа, юбка сползла на бедра и задралась выше резинки чулок, недавние раны на запястьях от наручников Анджея отзываются болью на стальные браслеты Таши.

— Ждали, но позднее. Ход с Авсаровым зачетный, а я предупреждала Андрея, что нельзя недооценивать Ингвара. Вот только вы не учли, что и за «лесным королем» мы наблюдаем так же, как и за вами.

— Зачем? За что вы мстите Тимуру?

— Мстим⁈ — Таша смеется, закидывая голову назад, а я отмечаю слишком вульгарные манеры, резкие черты лица и излишнюю показную манерность движений. Неужели моему мужу нравятся такие женщины? В ней же с первого взгляда видно шлюху!

— Раз вы с ним, значит, раскопали все про Настю. Малолетняя дурочка оказалась настоящим подарком небес — на каждом углу трепалась про своего отца — шведского аристократа-миллионера, сама того не зная, что ее мамаша-наркоманка не в курсе, от какого из братьев-фарцовщиков залетела. Авсарову никто ни за что ни мстит — он просто сопутствующая прибыль. Бизнесмен со связями по обе стороны границы, да еще и с политическими перспективами может быть весьма полезен, если взять его на поводок. Ольга ради дочери готова была на все, а теперь, я смотрю, и в Тимуре родительские инстинкты проснулись.

— Бред! Он хочет убивать, а не говорить или сотрудничать, — разговорчивость Таши мне на руку. Чем дольше она наслаждается победой, тем больше шансов, что Ингвар заметит мое длительное отсутствие, а братва Авсарова заподозрит неладное с боссом.

— Это лечится. И не таких ломали, — высокомерно усмехается гражданка Мороз — Слуцкая. — Захочет получить дочь живой и в полном комплекте не то что заговорит — запоет!

В ее словах странная для женщины жестокость.

— В чем виновата девочка? Она же почти ребенок… — пытаюсь воззвать к тому хорошему, что есть в любой душе. Но ответ Таши темнее взгляда, прожигающих меня глаз:

— Виновата⁈ А в чем была виновата я, когда твоя подруга вместе с Варшавским лишили меня любимого⁈ Растоптали и кинули в тюрьму любовь всей моей жизни, где он повесился от позора и издевательств! В чем была виновата я, когда сбежала из Рашки, чтобы хоть как-то заглушить боль разбитого сердца, а вместо горничной в отеле оказалась в подвале на грязных матрасах? Если бы не Радкевичи, я бы так и сдохла под каким-нибудь бухим любителем «русских наташ».

Вот оно! Признание, которого мы ждали, но от которого мало толку, если я не выберусь из этой комнаты живой. А, судя по тому, как Слуцкая разоткровенничалась — отпускать меня она не планирует.

— И что, хозяева пообещали тебе свободу, если ты поможешь отомстить нам? — вспоминаю неподдельную радость Ланы оттого, что Тимур выкупил ее из турецкого борделя.

— Свобода — просто слово. Его не положишь в карман.

— Значит, деньги? Но у Далей их не меньше, чем у Радкевичей. Ты могла просто попросить Ингвара…

— Как мило, что ты подумала о муже, фру Марика, — алые губы насмешливо кривятся. — что же мешало тебе вспоминать о нем раньше? Он был таким голодным, таким ненасытным, когда мы встретились, и совсем не спешил к тебе. Как думаешь, кого бы из нас Ингвар выбрал, войди он сейчас в эту дверь?

Судя по тону, Таша уверена в победе, а я… Я просто хочу, чтобы чертов херр Даль уже ворвался в приват-кабинет и трахнул эту суку чем-нибудь тяжелым по голове! А после пусть выбирает, как в старой детской игре «правда или ложь», «слова или действия». Между мной и Ингваром больше нет лжи, а от слов самоуверенной стриптизерши воротит так, что требуется срочно перейти к делу.

— Тебе даже не снилось то, что мы с ним вытворяли в постели, — стриптизерша продолжает поток невоздержанных откровений, — после такого ни один мужик даже не посмотрит на другую. А меня Ингвар любит, он сам говорил, неоднократно…

Знаю, что не должна реагировать. Понимаю, что нельзя верить ни одному звуку этой насквозь фальшивой шлюхи, но все равно чувствую себя обманутой и униженной. Мне Ингвар никогда не говорил о любви. Да и с чего бы возникнуть таким разговорам, если мы впервые нормально потрахались два дня назад? Таша просто разводит на эмоции, пытается сломать, чтобы самоутвердиться.

Стриптизерша медленно обходит меня по кругу, касаясь кончиками пальцев обнаженной кожи — дергаюсь от отвращения и верчусь следом за ней вокруг пилона — не хочу выпускать из поля зрения.

— Ты жалкая, слабая дура, — выдает внезапное умозаключение. — Судьба послала тебе охуенного богатого мужика. Могла бы наслаждаться роскошью, кататься по всему миру, а ты отказалась от всего, чтобы что — писать нахер никому не сдавшиеся статейки? Зачем он вообще на тебе женился? Ингвару значительно больше подходит такая, как я. Ты знаешь, что он любит боль, грубость? Тебя вообще когда-нибудь били, а, заучка?

— Спроси своего дружка Жукова! — откидываю волосы, демонстрируя почти скрытый тональником синяк.

Таша смеется, точно следы побоев это — отличная шутка:

— Андрей временами увлекается.

— С Ольгой он тоже «увлекся»? Так, что жесткий секс перешел в убийство?

Слуцкая мотает головой:

— Херню не городи. Ольга покончила с собой. Она всегда была психованной, впадающей то в депрессию, то в эйфорию, а когда пришлось выбирать между дочерью, сыном, мужем и жизнью, пошла самым простым путем.

— Простой путь, это где она накачивается под завязку наркотиками, трахает саму себя до полусмерти, а потом залезает в ванну и душит себя до смерти? Ты же была в ее номере и все видела!

Лицо Наташи искажается, превращаясь в гримасу:

— Когда я ушла — она была жива и вполне довольна происходящим. Мы развлеклись втроем, сделали фото, и я понесла их в спальню, чтобы порадовать старого импотента — Виктора Даля. Он что, реально после развода ни с кем ни-ни даже на полшишечки⁈ Я лично отбирала лучших девочек, на которых и у мертвого встанет, а этот высокомерный козел даже не смотрел в их сторону! Не то, что твой ненаглядный супруг.

Мне совсем не хочется рассуждать о попытках совращения Виктор Даля или о падкости Ингвара на красивых баб. Я услышала уже достаточно для обвинительного приговора, но толку от свидетельств и улик, если сдохну в борделе, прикованная наручниками к шесту? Вариантов освободиться почти никаких — у меня нет ключа от наручников или другой отмычки, мой крик не услышат в зале из-за громкой музыки, Авсаров дрыхнет так, что даже похрапывает, а за темнотой зеркал за нами вполне вероятно кто-то следит. Остается только провоцировать Слуцкую на эмоции и тянуть время.

— Жуков убил Ольгу и пытался убить меня и Ингвара. Таков ваш план — отомстить, убив нас всех?

— По правде, Марин, мне на тебя по хер, — Наталья присаживается передо мной на корточки — практически голая. Три треугольника тонкой, прозрачной ткани не скрывают темные соски и выбритую полоску волос в паху. Смотрю на тренированное тело, уверенное в движениях, работающее как отличный отлаженный механизм — тело танцовщицы, проститутки и преступницы, и понимаю — я проиграю ей физически и вряд ли смогу состязаться в умениях — будь то акробатика, танцы или секс. Но я шла сюда не сдаваться и не признавать поражения, а сражаться до конца, закончить битву, в которую, сама того не желая, ввязалась пять лет назад.

— Мне нужны только Варшавские — я хочу, чтобы они страдали так же, как я. А шеф хочет, чтобы вы заплатили за смерть его брата.

— Ты же понимаешь, что тоже не выйдешь из этого живой? Лишних свидетелей убирают, — Таша так близко, что если рассчитать удар, то можно попасть ей в челюсть. Подтягиваю колени к груди, чтобы увеличить силу броска и…

— О себе переживай. Пока ты — следующая кандидатка на выбывание, — успевает усмехнуться она, прежде чем мои, плотно сжатые ноги одновременно распрямляются, целясь в лицо Мороз. Жесткие лакированные носки туфель бьют в челюсть, а каблук оцарапывает кожу на шее. Сила инерции дергает меня вперед, выворачивая прикованные руки, укладывая на спину и вынуждая орать от боли. На секунду комната перед глазами темнеет и плывет, и я не понимаю, что происходит с противником, пока не слышу грохот и звон стекла. Таша от удара падает назад, влетая головой в зеркало, разбивая отражение на тысячи осколков. Окровавленная, оглушенная, она скулит, ползая по полу и пытаясь подняться. Что дальше, Марин⁈ Ты по-прежнему в ловушке, а еще и разозлила врага.

За спиной Таши там, где было зеркало, теперь видна дверь, и она открывается… В проеме — широкоплечая фигура в черной куртке с байкерскими нашивками. Едва взглянув на скулящую на полу стриптизершу, вошедший устремляется ко мне:

— Любишь игры с наручниками? В следующий раз пристегну тебя к кровати, — усмехается Ингвар, склоняясь надо мной и быстро освобождая от браслетов. Мельком успеваю заметить разбитую губу и новый синяк на скуле мужа. В потайной комнате за его спиной — погром — парни Авсарова жмут к стене какого-то перепуганного юнца, на полу — разбитая видеокамера, на столе — компьютер. Похоже, наш с Ташей диалог снимали и куда-то транслировали. Уж не Радкевич ли наслаждался шоу у пилона?

— Что-то ты долго! — кривлюсь от боли и демонстративно дуюсь, хотя хочу броситься шведу на шею и не отпускать.

— Ты и без меня неплохо справлялась, — усмехается, а сам пялится на мою грудь, облизываясь, как кот на сметану.

— Ингвар… — жалобно стонет под нашими ногами Таша Мороз, тяня к Далю окровавленные руки.

— Эта сучка шефа накачала? — рядом вырастает лысый браток и, не дожидаясь ответа, бьет стриптизершу носком в живот.

— Нет! Не надо, пожалуйста… — скулит Таша, отползая в угол. — Я… беременна.

Шепот с разбитых губ звучит, как выстрел. Замираю, надеясь, что ослышалась, отстраняюсь от мужа, во все глаза глядя, как мерзкая дрянь торжествующе щурится:

— У нас будет ребенок, Ингвар…

Херр Даль никак не реагирует, только смыкает объятия на моей талии и прижимает к себе. Парни «лесного короля» поднимают спящего, несмотря на творящийся хаос, Авсарова, а дверь приват-кабинета слетает с петель, впуская внутрь маски-шоу группы захвата:

— Наркоконтроль, никому не двигаться! Оружие на пол, руки на стену!

* * *

Ингвар

Марика сидит с прямой спиной, поджав губы, и не смотрит в мою сторону. Хорошо хоть не отстраняется, когда набрасываю на плечи куртку и обнимаю, устраиваясь рядом. Люди Варшавского навели знатный шухер, прошерстили весь клуб и уже упаковали с два десятка человек — кого-то за проституцию, кого-то за наркоту, а кого-то просто за сопротивление милиции при исполнении.

Ташу уводят в тех же наручниках, что до этого были на запястьях Марины.

— Ты никогда не сможешь стать ему тем, кем была я! — выкрикивает напоследок в лицо жены моя бывшая любовница. И Марика замыкается, игнорируя мое присутствие, отвечая на все вопросы односложными «да» и «нет». Близость, возникшая между нами в последние дни, разбита, как зеркало на подиуме признанием лживой проститутки.

Но самое поганое — я не могу быть уверен наверняка, что Таша врет насчет ребенка. Она говорила, что пьет таблетки, а я далеко не всегда был осторожен. Беременна ли гражданка Мороз, в ближайшее время покажет медэкспертиза, а пока мне придется вымаливать прощение моей фру, вновь обернувшейся ледяной статуей.

Говорить Марина начинает только в автомобиле по дороге в гостиницу.

— Ребенок должен знать своего отца.

Вот так — не упреки, не обида, а забота о новой жизни. Никогда не перестану удивляться этой женщине!

— Иначе получится как с Настей, или…

— Как с тобой, — продолжаю мысль и впервые с клуба удостаиваюсь кивка и взгляда.

— Я возьму это под свой контроль, хотя…

— Хотя будет лучше, если она просто напиздела, — озвучивает Марика общую на двоих мысль. — Сложно изображать благородное понимание, если регулярно придется видеть твоего отпрыска от сволочной шлюхи.

— Так ты планируешь после всего этого остаться со мной? — спрашиваю вслух то, что давно крутится в мозгу.

— А ты надеялся от меня избавиться? Не выйдет, за тобой накопился супружеский долг за пять лет.

Усмехаюсь, замечая, как губы Марики дергаются, стараясь спрятать улыбку. Но как именно фру хочет получить возврат долгов остается не озвученным. Звонит Варшавский с последними новостями:

— Игорек, ты не думал купить лотерейный билет? С таким везением все джекпоты у тебя в кармане. Ваш тупой план выгорел благодаря внезапности и именно идиотизму. Они не ждали прямой атаки и не успели подтянуть к клубу боевиков. Улик в борделе достаточно, чтобы закрыть всех оформленных за наркоту и сутенерство, а на диске сохранилась запись увлекательной беседы гражданки Слуцкой с госпожой Даль, где практически есть признание в причастности к смерти Ольги и участии в деле Радкевича. Не сомневаюсь, что парни разговорят Наталью на подробности. На крепкий орешек он непохожа, в отличие от твоей жены. Передавай Марине привет и скажи, если с академической карьерой не сложится — я готов взять ее на службу.

Голос Германа слышно на весь салон, и Марика улыбается в ответ:

— Думаю, мне хватило острых ощущений на всю жизнь. Но не откажусь от ключей для наручников, они стали слишком часто требоваться в последнее время.

— Жукова взяли? — спрашиваю и понимаю по паузе и холодной серьезности Герки — ответ отрицательный.

— На хате нашли несколько поддельных паспортов на него и Слуцкую, а также следы активного пребывания. Они явно там жили, наведываясь в Петербург. Если бы Лида поборола стыд и призналась раньше, всего этого можно было избежать.

— Нет, — Варшавский явно корит себя за недостаточную глубину расследования. — Квартира — просто место в пятимиллионном городе. Они нашли бы другую нору, и все бы повторилось, с той лишь разницей, что Шувалова не смогла бы навести нас на след. Так что — забывчивость одной и расслабленная неосмотрительность другого сыграли в итоге нам на руку. Так что, Гер, не гони на себя. Лучше скажи, что теперь будет с Радкевичем?

— Подам очередной запрос на экстрадицию. В этот раз с новыми неоспоримыми доказательствами вины.

— А если опять нет? — вижу боковым зрением, как напрягается Марика. Недостижимость одержимого местью врага, не даст нам спокойной жизни нигде на планете.

— Это больше не ваша забота. Береги жену, — Варшавский прерывает разговор, оставляя главный вопрос без ответа.

Мы едем по Невскому, а кругом яркие огни реклам, новогодняя иллюминация, живые и искусственные ели в разноцветных огнях.

— С Рождеством, — говорю, внезапно осознав, что пока мы были в клубе, наступило двадцать пятое декабря.

— Думаешь, Спаситель пришел в этот мир? — Марика смотрит в окно, не удостаивая меня взглядом.

— Уверен, моя валькирия. Потому что мы еще живы.