Марика

Очередь автомобилей с российскими номерами начинается за несколько километров до границы. Я удивленно не могу отлипнуть от окна, пока Ингвар гонит мимо бесконечных легковушек и микроавтобусов.

— Что за ажиотаж? Таможня перестала давать добро на выезд?

— Скидки, — пожимает плечами муж, точно мне должно стать понятнее. Выдержав для интриги загадочную паузу, стервец снисходит-таки до пояснения:

— С двадцатого декабря начались Рождественские скидки. Вот граждане приграничья и устремились тратить заработанное в России на финских распродажах.

Я, конечно, пять лет не была на родине, но почему-то думаю, что магазины там по-прежнему работают и вряд ли испытывают дефицит товаров, как в моем детстве, когда в «Детском мире» было три модели платьев, а за зимними сапогами стояли летом по четыре часа на жаре, чтобы схватить любой оставшийся размер, а потом искать, с кем обменяться на нужный, или вообще махнуться на ящик тушенки. Мое недоумение настолько заметно, что Ингвар откровенно ржет, но комментирует:

— Фейри, говорят, у нас хороший.

— Чего? — я вообще перестаю понимать происходящее, — Фейри? Которым посуду моют?

— Ну не волшебные же существа с крылышками из английских сказок! Фейри вообще новое финское золото, — херр Даль откровенно потешается, а я уже подумываю, чем бы стереть эту ехидную лыбу.

— И что, вся очередь за фейри? Все, сколько тут, около тысячи машин⁈

— Да не, поменьше пятисот. Ну половина за качественной едой и дешевыми шмотками, — продолжает Игорь, скалясь все сильнее.

— В России голод? — уточняю на всякий случай.

— Не-а, — муж почти ржет в голос.

— Тогда что здесь забыли все эти люди⁈ — за окном машины никак не хотят кончаться.

— Остановить? Проведешь социальный опрос о причинах русского ажиотажа на финской границе.

— Да пошел ты, — огрызаюсь беззлобно, но все еще недоумевая.

— Ты страшно далека от народа, моя благородная кандидатка наук. Граница живет торговлей и контрабандой. Вот смотри, — муж чуть притормаживает у стоящего на обочине микрика — внутри толпа разношерстного скучающего народа — набиты как селедки в бочке, кто-то спит, кто-то читает, кто-то просто смотрит в окно. Все свободное место в салоне забито мешками, коробками и каким-то скарбом.

— Что ты видишь?

Если это тест на интеллект, то я определенно его провалю. Потому что, судя по озорным чертям в глазах Ингвара, разве что не пляшущим джигу, вопрос не просто с подвохом, а с тройным дном.

— Судя по тому, что пассажиры не общаются — между собой, они не знакомы. Пакеты и коробки новые и с отметками Tax Free* (система возврата налога на добавочную стоимость. Налоговая разница возвращается покупателю при выезде из страны, где он совершил покупку) — значит, они хорошо прошлись по магазинам, но…

Игорь терпеливо ждет, а мы тем временем минуем еще несколько подобных микроавтобусов. И ни на одном из них я не вижу опознавательных знаков рейсового или такси. Более того, автомобили в основном старые, сильно потрепанные жизнью. Да и вид пассажиров, мягко говоря, не кричит о высоком достатке.

— Вопреки слухам, в России хорошие зарплаты, раз народ так активно затаривается в соседней стране? — продолжаю думать вслух под веселое фырканье Ингвара.

— Это тушканчики! — победно сообщает он и хохочет на мой вопросительный взгляд.

— Их так прозвали в Выборге. Но не потому, что скачут через границу туда-сюда по несколько раз на дню. А потому что это не люди, а пассажиры, человеко-души, тушки, на которые можно вывести определенный объем — сигареты, алкоголь, кэш, стоимость и вес товаров — все строго регламентировано. Тушканы таскают через границу не свое, а заказанное на продажу.

— Хмм… — пять лет в стране легального бизнеса стерли память о странных деловых схемах, практиковавшихся в России в девяностых и имеющих мало общего с законом.

— Зачем ты меня просвещаешь такими тонкостями? — сомневаюсь, что Ингвару просто так пришла в голову лекция о видах приграничных тушканчиков.

— Ну, во-первых, наш новых знакомый Тимур Авсаров «лесным королем» стал недавно. Несколько лет назад у него был целый парк таких тушканомобилей и армия пассажиро-тушек. А во-вторых, дорогая фру, тебе тоже придется исполнить роль тушканчика, если какой дотошный таможенник решит обыскать наш экипаж.

— Предлагаешь мне нарушить закон прямо на въезде в страну?

— Уезжала убийцей, возвращаешься контрабандисткой — отличное досье! — усмехается Ингвар, но, ловя не разделяющий его веселье взгляд, поясняет, — мы везем «королю» Авсарову рождественские дары — две коробки кубинских сигар и три бутылки отличного виски. Будут спрашивать, одна бутылка и коробка — твои.

— Выпивать и закуривать начинать сразу на границе? — улыбаюсь в ответ, но на душе неспокойно. Ингвар явно пытается меня отвлечь от тяжелых мыслей — мы мчимся в неизвестность, имея очень сомнительный план действий и совершенно не представляя, что приготовили нам враги.

* * *

Ингвар

Всю дорогу я несу околесицу — рассказываю бородатые анекдоты, вспоминаю случаи из детства, подшучиваю над Марикой, чтобы вызвать на серьезном лице так идущую ей улыбку. А еще, чтобы отложить неизбежную серьезность грядущих дел, которые тем ближе, чем меньше километров остается до первой точки нашего маршрута.

Когда-то это был восточный форпост шведского королевства. Граница империи, считавшей себя равной Римской и проигравшей русскому царю так же, как я проигрываю сейчас русской красавице, еще не осознающей всей силы своей власти. Считается, что, получив желаемое, к нему охладевают, но я из тех, кто до сих пор носит первые часы, на которые заработал сам.

Белый снег финских обочин сменяют серые российские сугробы, а гладкая дорога обрывается ямами, колеей и фрагментами уцелевшего асфальта. Удивительно, но я впервые в жизни не рвусь в бой — неторопливая езда (потому как гнать по ледяному бездорожью безумие даже с моей тягой к риску) входит в резонанс с творящимся в душе.

На подъезде к городу торможу сразу за мостом через замерзший канал. Через пару километров нас встретят парни Авсарова, чтобы проводить к боссу и убедиться в «искренности намерений». Это последняя возможность передумать, развернуться и выбрать другой маршрут не дороги, но всей жизни. А еще, быть может, это последний шанс побыть с Марикой наедине.

Старый заснеженный парк, начинающийся прямо от обочины, когда-то был шведским кладбищем. Где-то здесь, среди заваленных, припорошенных снегом надгробий похоронена моя пра-прабабка, по слухам, первая красавица Финляндского княжества, чьей любви добивался сам император.

Сугробы лежат нетронутым ковром, будто город забыл об этом месте. Мы выходим размяться после долгой дороги и идем, взявшись за руки, до руин каменной стены. Ноги затекли от многочасового сидения, пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от избытка невысказанных чувств. Ногти Марики впиваются в мою ладонь сильнее, чем можно объяснить страстью — фру Даль на нервах, хоть и не подает вида.

— Марин… — слова звучат тихо, мягко, точно и меня запорошило в декабрьском снегу, но я стараюсь придать голосу уверенность, — мы справимся.

А она просто смотрит в глаза. Редкие снежинки тают на темных ресницах, в глазах тускло поблескивает колдовское золото, и весь мир отступает. Точно нет ни Радкевичей, ни Авсарова, ни Таши, ни Анджея, ни прошлого, ни будущего — только ладонь в моей руки и тепло женщины, ради которой хочется жить. Марика поднимает ладонь и легко касается моей щеки — нежно, бережно. По-домашнему. Тянусь к ее пальцам, продлевая мгновение, точно это касание — мой якорь в надвигающемся шторме.

— Ты знаешь, о чем я думаю? — шепчут ее губы, почти касаясь моих. — Я думаю…

Наше дыхание смешивается, и мысли летят прочь, уступая чувствам.

— Что, если бы мы встретились в другом месте, в другом времени… Без бандитов и шлюх, без разборок, обязательств и фиктивных договоров? Просто ты и я. Стали бы мы интересны друг другу? — губы Марики касаются моих — осторожно, будто спрашивая разрешения. Ее поцелуй нежен и робок. Первый, не взятый мной без спроса, не вырванный в разгар страсти, не являющийся прелюдией к сексу. Настоящий, искренний, идущий из глубины горячего сердца моей валькирии. Он становится глубже, отчаяннее, как будто за ним скрывается неуверенность, страх будущего и желание удержаться за настоящее. Я обнимаю жену что есть силы, а она вцепляется в куртку. Воздух вокруг нас теплеет на пару градусов и, кажется, начинает таять снег. Но, к сожалению, мы не можем вечность целоваться на старом кладбище.

— Нужно ехать, — шепчу, отрываясь, но не отпуская из объятий. Марика кивает, молча глядя в глаза. Мы оба понимаем: этот поцелуй может быть последним.

Впереди Авсаров, Жуков, Радкевич. Впереди война…

Возвращаемся в почти проданную и уже не нашу машину, оставляя на снегу две цепочки следов, идущих в одном направлении. Вместе.

* * *

Марика

Тимур Авсаров немногим старше Ингвара. Черные волосы пострижены в короткий «ежик», на шее золотая цепь толщиной в палец, в правой руке бутылка подаренного виски, в левой эффектная, чересчур загорелая блондина с кукольной улыбкой, не сходящей с ярко накрашенного лица. Нас встречают по первому разряду и даже не обыскивают на выходе, где из стрелкового оружия сложено подобие шалаша. Кореша Тимура приехали обмыть новую тачку и отпраздновать завтрашнее Рождество. А мы с Ингваром — экзотические зверушки из чужой страны, приглашённые развлекать гостей, как гвоздь программы.

Даль держится как рыба в воде, только напряженная ладонь не отпускает мою талию. От машины Тимур в восторге, через слово вспоминает новую «ласточку» и рвется сесть за руль, даром что изрядно пьян. Сигары ему и парням тоже «зашли». Одна коробка уже раскрыта и стоит на барной стойке. Бритоголовые качки разыгрывают из себя крутых плантаторов, зажимая скрученные табачные листья в толстых пальцах и давясь непривычной крепостью терпкого сладковатого дыма.

— Это мой предвыборный штаб, — гордо сообщает Авсаров, и до меня только доходит, что и бар, и стол с закусками и бухлом организованы посреди съемочного павильона. Видеокамеры и стойки с софитами задвинуты в угол, а сидя на подоконнике чуть в стороне курят двое парней совсем не брутальной внешности.

— Тоха, сними меня с другом! Покажем избирателям, что Тимур Авсаров не пальцем деланный — ведет дела с самим Ингваром Далем из Швеции. Ты вообще настоящих миллиардеров видел, а, Кулик? *(пасхалка к моему роману «Заповедный тупик», действия которого происходят через 13 лет после «Кандидатки». Антон Куликов, кинооператор — главный любовный интерес героини Александры, кинопродюсера. Книга вышла в печати в издательстве «Азбука-Аттикус», почитайте — там весело и про кино) — «лесной король» тянет мужа в центр зала, и рука Игоря с явной неохотой покидает меня.

— Тимур Назарович, — рослый рыжий парень поднимается навстречу и явно старается подобрать слова помягче. Заказчик пьян, вооружен и не то чтобы сильно адекватен, от такого можно ожидать гонорар не купюрами, но свинцовыми пулями.

— Образ российского депутата воплощен идеально, — ухмыляется рыжий, мгновенно располагая к себе, — но надо спросить режиссера, как это все впишется в концепцию вашего образа…

— Заебись впишется! — настаивает Тимур, багровея, что кто-то вздумал перечить его гениальной задумке. Съемочная группа заметно напрягается, но камеру расчехлять не спешит, чем злит Авсарова еще больше. Братва явно чувствует настроение босса, переглядывается и откровенно потирает кулаки.

За пять лет почти ничего не поменялось, — те же замашки, те же крутые лбы и уверенность, что всем в мире правит бабло и сила. Только малиновые пиджаки уступили дорогим шмоткам от Версаче и Армани, и те, кто вчера крышевал ларьки и кооперативы, или гонял микрики с тушканчиками через границу, теперь «уважаемые короли», рвущиеся вершить судьбы народа через политику. Ловлю взгляд Ингвара, надеясь, что у мужа есть решение, как нам без потерь сбежать из этого навязчивого гостеприимства. Но Даль улыбается, своей фирменной беспечной и обнимает Тимура за плечи, как близкого друга. Судя по тому, что мой швед нашептывает на ухо Авсарову, идея действительно неплоха. Складка между бровей «лесного короля» разглаживается, он довольно ржет и хлопает Игоря по плечу.

— Короче. Сейчас мы делаем несколько фото на память, потом мой друг — миллионер и филантроп из Швеции дает интервью о нашем партнерстве и перспективах сотрудничества, а после можете быть свободны, — командует кандидат в депутаты, и съемочная группа успокоенно выдыхает, собираясь вместе с Ингваром в отдельное помещение с другой стороны зала. Черт! Я категорически не хочу оставаться одна со всей этой развеселой братвой!

— Марика! — словно почувствовав мое состояние, машет муж.

— Да оставь ты свою девку, не боись — не обидим! — усмехается Авсаров, но от его улыбки мне хочется натянуть юбку пониже.

— Моя жена — доктор экономических наук, — сообщает Ингвар и братки внезапно затихают, перестают сально лыбиться и даже как-то собираются, точно хулиганы в кабинете директора школы, а муж, довольный эффектом, добавляет, — Тимур, как считаешь, интервью доктора наук международного класса добавит веса твоему кино и уважения избирателей?

Авсаров сияет, как бриллиант в золотом зубе, и не препятствует нашему уединению с телевизионщиками. Следующие двадцать минут Ингвар поет с вдохновением опытного дипломата про перспективы международного сотрудничества, про величие новой России, формирующееся здесь и сейчас такими парнями, как его приятель и партнер, про глубокую душу русского народа и светлое будущее с целой бездной радужных перспектив. Я время от времени поддакиваю, вставляя умные общие фразы и поражаясь, когда это вареный омар научился так лить в уши, словно читал перед сном учебник по научному коммунизму с поправками на капитализм с человеческим лицом.

Рыжий оператор довольно показывает большой палец, пухленький мальчик-репортер разве что не бросается с поцелуями и объятиями — мы явно сделали ему хронометраж.

Возвращение в зал встречает нас приглушенным светом и музыкой, под которую хорошо раздеваться и предаваться греху похоти и сладострастия. Прямо на столе, среди бокалов и бутылок танцует та, кого Авсаров представил как Лану. Движения девушки, по-кошачьи мягкие, уверены и профессиональны. Мой знаток женских прелестей замирает как вкопанный, не стесняясь даже меня, и пялится во все глаза, как танцовщика качает бедрами, задирает ногу в идеальном шпагате, без стыда сверкая нижним бельем, и приспускает полупрозрачную блузку так, что спина оголяется едва ли не до поясницы.

Сжимаю ладонь Ингвара, впиваясь ногтями — чтобы напомнить, чей он все-таки муж, но Даль даже не хмыкает. Притягивает меня к себе и шепчет на ухо:

— Татуировка!

Между лопаток Ланы вьется искусно наколотая веревка, сплетаясь в знак бесконечности.

— И⁈ — удивляюсь в ответ.

— Такая же есть у Слуцкой и была у Ольги Даль, — поясняет Ингвар. А музыка взвивается басами, и окружающий мир, окутанный сигарным дымом, стремительно уходит из-под ног.