Ингвар

Сказать, что я охренел от произошедшего — это очень слабо! Куда делась вся из себя правильная фру Даль, и кто эта дьяволица, в чьих ведьмовских глазах секса больше, чем во всех выпусках плейбоя вместе взятых⁈ Кто бы мог подумать, что под маской скромницы-недотроги скрывается такой темперамент!

— Ингвар… — Марика теперь даже говорит иначе, точно мурлычет, требуя новой ласки. Так мы будем вечность добираться до России. Мой товарищ в штанах подозрительно бодро откликается на зов жены.

— Ты всегда… — долгая пауза заставляет взглянуть на жену. Смущенный румянец и потупленный взгляд. Поздно, милая, изображать невинность! Но дальнейшие слова явно даются Марике нелегко, — а ты всегда… ну, пользуешься презервативами?

Опа! Действительно неожиданный вопрос, но, кажется, я догадываюсь о его причине.

— Удивлена, что я вспомнил о резинке во время нашей стихийной близости?

Короткий кивок и совсем пунцовые щеки. Fan! Смущение ей настолько к лицу, что лучше смотреть на дорогу, иначе обочина у заснеженного леса грозит стать следующей декорацией страстной битвы, и плевать на боль в ребрах и ноющее плечо — тестостерон лучшее средство от всех недугов.

— Решил, что тебе ни к чему лишние загоны, типа болезней и детей. Так спокойнее, — я действительно в последний момент вспомнил о презервативе во внутреннем кармане — стратегический запас на всякий счастливый случай, весьма неожиданно подвернувшийся с законной женой.

— А с другими… — Марика замолкает, губы её дрожат, будто она боится озвучить вслух, — всегда… пользовался презервативами? Со всеми ними?

Гул двигателя кажется вдруг слишком громким. Мы все-таки не переросли коллекцию моих измен. Совершенно спокойно можно соврать, но… Между нами, итак, было слишком много лжи и недомолвок за эти годы:

— Нет. Не всегда.

Фру комкает в кулаке резинку кашемирового свитера:

— Зачем тогда со мной?

Ох уж эта женская потребность все проговаривать вслух! Но видно иначе не заслужить доверие. Отворачиваюсь на дорогу, лишь бы не видеть смеси робости и осуждения в карих глазах.

— Я уже ответил, Марин. Потому что не хочу тебя подвести. Не могу рисковать.

Марика замирает:

— А с другими, получается, мог⁈

Fan! Это ж надо так вывернуть сказанное наизнанку!

— Не так.

— Тогда как⁈

Чертова ведьма! Всю душу вынет за пять минут наслаждения! Резко притормаживаю, съезжая на обочину, и поворачиваюсь к невыносимой фру Даль, внезапно устроившей мне допрос с пристрастием.

— Потому мне на тебя не плевать! Потому что я давно не чувствовал ничего подобного! И хочу продлить удовольствие как можно дольше. Без детей и прочих недоразумений. Довольна?

Карие глаза расширяются и вспыхивают колдовским огнем:

— Дети — не недоразумение.

— Ты поняла о чем я, Марин…

— Мое условие — помнишь? Угадай, что я хочу?

Пожимаю плечами: при чем тут блокнот со списком эротических практик? А Марика прикусывает губу и выдает, отводя взгляд:

— Я хочу быть той, с кем ты… не осторожничаешь. — жена вдруг кладёт руку мне на бедро и смотрит так, словно боится продолжения. Чокнуться можно! Вчерашняя неприступная скромница просит меня отпустить тормоза? Она сама-то хоть понимает, на что провоцирует⁈ Неужели Марика Даль дает зеленый свет на все эксперименты, которые уже лезут мне в голову и делают слишком узкими джинсы? Но, что-то останавливает меня от поспешных действий и слов — напряженно ли стиснутые кулаки, кажется, пытающиеся порвать джемпер, или губы, сжатые в тонкую линию. А может, глаза, глядящие не искушающе похотливо, а доверчиво, с потаенной надеждой. Я молча смотрю на женщину, пять лет считающуюся моей женой, и понимаю, что мой ответ и реакция сейчас могут опять все испортить, отбросив нас к тому, с чего начали, но уже без права на новую попытку. И вдруг до меня доходит: Марика спрашивает не из ревности. Она хочет знать — была ли хоть одна, которой я дал больше, чем ей. С кем я так же терял голову, как полчаса назад на парковке. Моя фру хочет быть единственной для меня, так же как я для нее.

— Ладно, — голос хрипит от избытка эмоций. — Будь по-твоему. Но чуть позднее. Когда я буду уверен, что все в порядке.

Месяц назад я проверялся и был здоров, но после была Таша. Много сучьей Таши Мороз, и потому я не хочу рисковать женой.

Марика улыбается застенчиво, а глаза вспыхивают ощущением победы. Отворачиваюсь и съезжаю с обочины, почему-то ощущая себя последним дерьмом.

* * *

Марика

В Россию Ингвар не торопится. Вместо возвращения на родину мы заезжаем в супермаркет, где затариваемся закусками и заглядываем в Alko за бутылкой бургундского. Хотя я, итак, словно во хмелю — там, за таможенными постами и границей — неизвестность, где наши враги наверняка подготовили ловушки и согласовали список потерь, а здесь и сейчас у нас наконец-то медовый месяц, отложенный на долгие пять лет. Видок молодоженов, правда, оставляет желать лучшего, но рука Ингвара, то и дело скользящая по талии или обнимающая за плечи, примиряет и с разбитым лицом, и с неопределенностью грядущего. Именно завтрашний день, в котором мы не факт, что останемся в живых вкупе с ледяной бурей на открытой палубе, когда я уже начала читать покаянную молитву, прощаясь с этим миром, и отключили мой рассудок, толкнув в бездну греховных удовольствий.

Ингвар все еще не прощен. Но если раньше его измены вызывали обиду, жалость к бедной Марике, брошенной в чужой стране без понимания и любви, то теперь я жутко ревную, не в силах остановить круговорот мыслей — чем все его любовницы лучше меня? Что такого в Наталье Слуцкой, что мой ветреный омар ради нее готов был развестись и бросался фразами «она меня понимает»? Во мне проснулась охочая до удовольствий эгоистка, считающего этого самца своим — по всем нормам закона и просто потому, что я так хочу. Если бы мама и бабушка были живы и узнали, о чем думает их «невинный цветочек», боюсь, ни одно наказание не оказалось бы достаточным. Но, во-первых, мы женаты, а во-вторых, мне нравится это сумасшествие, сочетающие в себе и пир во время чумы и затишье перед бурей. Потому я не задаю вопросов, когда, миновав Котку, мы сворачиваем на проселочную лесную дорогу и останавливаемся около небольшого деревянного дома.

Здесь пять лет назад мы оставили Веру и Германа, сами отправившись в Швецию. «Рыбацкая изба» бывших петербургских аристократов Даль крайне редко используется по назначению. Раз в год Виктор приезжает сюда на неделю ловить на ручье форель, а Варшавские используют полюбившийся уголок как летнюю дачу. В остальное время дом пустует. Построенная сто лет назад «изба» сейчас — комфортабельный коттедж со всеми удобствами. Напоминает о прошлом только гостиная в «русском стиле» — бревенчатые стены, икона в красном углу под рушником. Еще есть старинный самовар, который летом вытаскивают на веранду к огромной радости Надюшки, категорически отвергающей чай из пакетиков, зато заварной, отдающий смолянистыми шишками, пьющей литрами. Мысли о крестнице вызывают грусть. Может, я оттого завела этот неудобный разговор о презервативах, что биологические часы тикают и все больше умиления вызывают пахнущие карамелью и молоком детские макушки? Странные мысли в моей обычно рассудительной голове, словно минувшие дни перетряхивают весь привычный мир, сбивая наносной мусор, оставляя только самое главное. Всегда думала, что это карьера, самореализация, а сейчас… Сейчас все шатко и непредсказуемо — как наша с Ингваром внезапная страсть.

Даль подхватывает мешки с продуктами и несет в дом, бросая на ходу:

— Мариш, глянь — в сауне есть дрова?

«Мариш»… Никогда раньше, даже в самом начале знакомства, когда еще будущий муж старательно пускал пыль в глаза и распушал павлиний хвост, я не была Маришей. Марикой и Мариной, зайкой и милой, но не Маришей. Сердце в груди отзывается глупым трепетом на брошенное вскользь слово.

В сауне есть не только запас дров, но и детский шампунь с муми-троллем на этикетке, соляной скраб для тела и с десяток эфирных масел. Вера явно любит банные процедуры.

Растапливать печи я не умею — дачи у нас не было, а на Эланде этим всегда занимались слуги или мужчины семьи Даль. Потому толку от меня в загородном доме мало. К счастью, «рыбацкая изба» отапливается электричеством, а изразцовая печь и камин больше создают антураж старины.

— Организуешь поесть? — Ингвар кивает в сторону кухонного уголка, где уже нагревается электрочайник, а на столе вывалены горой покупки. Шведские женщины почти не готовят. В прошлом году в приступе ностальгии я сварила на кухне кампуса борщ. Сметану пришлось заменить турецким йогуртом, а мясо на кости я искала по всему Гетеборгу, выслушивая от продавцов, что такое у них только в скотомогильниках. Пришлось обойтись ребрышками, но никто не жаловался — съели мгновенно, а хвалили и вспоминали еще неделю. Но даже Ханна, самая хозяйственная из всех, и регулярно приносящая к кофе домашнее печенье, рассмеялась над предложением дать рецепт: «Марика, торчать два часа на кухне ради супа? У меня есть другие увлечения!»

Здесь питаются полуфабрикатами — если ты готовишь, то либо ты повар, либо это твое хобби. Так что мои кулинарные «чудеса» ограничиваются запихиванием в микроволновку лазаньи и красивым раскладыванием на блюде калиток с картошкой * (традиционные карельские и финские открытые пирожки на ржаном тесте). Самое «сложное» — включить электродуховку и положить на противень замороженный багет с чесночным маслом. На все от силы уходит пять минут. Ингвар занимается сауной значительно дольше, но через полчаса в камине уже потрескивают березовые поленья, комната прогревается так, что можно снять верхнюю одежду, а едой пахнет, что захлебываешься слюной.

Ингвар, раскрасневшийся с улицы, бахается на стул напротив и тут же тянет руку к горячему хлебу. Обычно насмешливые голубые глаза смотрят с неожиданной теплотой, будто отражают огонь камина. Запах чеснока и сыра смешивается с ароматом березовых дров — уютно, почти по-домашнему. И это тоже между нами впервые — не пафосный ресторан, не еда, как прелюдия к соблазнению, не вынужденное поглощение пищи за обсуждением дел. Просто обед вдвоем, словно мы — семья.

— Ответишь честно? — Ингвар хрустит горбушкой, а после макает в расплавленный сыр и наблюдает, как он тянется за хлебом, словно позабыв, о чем хотел спросить. Но я молчу — набитый рот позволяет выдерживать паузу любой продолжительности.

— Почему ты не призналась раньше?

Черт! Все-таки мы будем это обсуждать! Подавляю желание изобразить непонимание, раздумываю, обводя пальцем край кружки.

— Боялась, что засмеешь, подумаешь, что я странная. Ведь мне было двадцать два, а я и целовалась-то от силы раз пять, — чай обжигает язык, словно наказывая за откровения, но меня уже не остановить:

— Мама и бабушка воспитывали так, будто желание — это угроза. Мужчины — искусители, секс — грязь, отдашься не тому — будешь жалеть всю жизнь. Думаю, дело в личном опыте. Моя мать родилась весной сорок первого, а уже в октябре дед погиб под Москвой. Бабушка осталась одна с младенцем на руках. Силу жить она нашла в Боге и собственной несгибаемой воле, которая убедила ее, что женщина может сама абсолютно все. Потому, когда у моей матери случился роман с веселым бардом-геологом, свалившим на полгода в экспедицию, оставив «опозоренную» девку незамужней и беременной, бабка взъелась. Я не знаю, что произошло между родителями, когда отец вернулся, но замуж мать так и не вышла, а я никогда с ним не встречалась, получив только отчество и впитав с материнским молоком «береги честь смолоду» и «не верь мужикам — они обманут». Так что, воспитание не располагало вести с тобой откровенные беседы. А еще…

Откровенничать при свете дня за чаем оказывается значительно сложнее, чем скакать на члене в темноте салона, но раз уж я начала — и разговоры о сексе и сам процесс, то падать дальше надо хотя бы, без сомнений:

— Мне было стыдно. Стыдно признаться тебе, такому опытному, раскованному, что мои познания не ушли дальше учебника анатомии. Думала, у нас еще будет время для разговора, но ты решил иначе. Просто взял и…

Ингвар смеется. Но это не привычная нахальная усмешка хозяина жизни, а что-то совсем иное — добродушное, смущенное хмыканье, вынуждающее меня всмотреться — неужто херр Даль способен испытывать неловкость?

— Отличная у нас с тобой наследственность и семейные традиции! — а затем уже серьезно продолжает, — ты не должна была мне говорить. Я должен был сам догадаться.

— И что, стал бы объяснять, как это работает?

— Нет, но хотя бы не гадал пять лет, что именно тебе не понравилось.

Игорь отводит взгляд, отпивая чай. В комнате тишина, нарушаемая треском дров в камине и тихим гудением электрических батарей. Над кружками поднимается пар, а за окном верхушки сосен уже золотит ранний зимний закат.

— Пойдем в сауну? — Ингвар встает, протягивая руку.

Молча подаю ладонь в ответ. Я согласна.