Марика

События развиваются со стремительностью ночного кошмара. Вот я только что сижу у окна, допивая шампанское и размышляя о будущем, и буквально тут же прикована наручниками к ледяному поручню посреди бушующей бури. Тот, кто меня сюда притащил, затаился в темноте, но я чувствую его взгляд — или это холод обжигает через тонкую одежду?

Беспечность, приведшую в западню, можно объяснить только усталостью и алкоголем. Встретив знакомое лицо, я обрадовалась, а не испугалась. Даже не задумалась, что мы под прицелом и все случайности неслучайны.

Его зовут Анджей Жуковски, если, конечно, это настоящее имя. И он ассистент профессора Демко с кафедры прикладных наук, но это не точно. В конце концов, мы просто виделись пару раз на мероприятиях в Университете и приятно общались на юбилее Виктора Даля. Среди пафоса и фальши высшего общества легкий треп про жизнь кампуса был как глоток свежего воздуха. Я даже не спросила, что делает ассистент профессора среди гостей шведского аристократа. Как видно зря! Надо ж быть такой дурой! Едва знакомый мужик подходит посреди ночи, картинно радуется счастливому совпадению, говорит, что едет к другу на Рождество, а я, сбегающая от убийцы, еще несколько часов назад находившаяся под следствием, развешиваю уши и щебечу только потому, что собеседник знает тему моей докторской и называет знакомые по Гетеборгу фамилии. Как же тебя легко развести, Марина!

В свое оправдание могу сказать только, что беседовали мы от силы десять минут, а после я честно отправилась к мужу. Но паром качало, на тонких каблуках и после выпитого преодолевать две лестницы показалось сомнительной затеей, и я воспользовалась, казалось, безобидным предложением мужчины проводить до лифта. Просто в другой конец коридора — не на край света же⁈

Анджей улыбался, был галантен и не позволял себе лишнего. Его английский с русско-польскими словечками забавлял и вызывал улыбку. Словом, я расслабилась, за что теперь и плачу, хорошо если не жизнью, причем не только своей, но и Ингвара.

Я толком не успела ничего понять — вот мы стоим около лифта, сверху доносится шум дискотеки, в стеклянные двери, выходящие на палубу, бьет ливень, а потом — резкая боль в шее, темнота в глазах и я очухиваюсь от удара головой о борт, когда меня как мешок швыряют на палубу. Кругом ледяной дождь, гудящий, перехватывающий дыхание ветер и не видно ни зги — сигнальные огни над нами еле-еле разгоняют тьму, выхватывая у ночи силуэты шлюпок и того, кто меня похитил.

— Анджей? — едва ворочаю языком, чувствуя во рту вкус крови.

— Молчи, сучка, пока не было приказа открывать рот! — на чистом русском плюет в лицо похититель и бьет наотмашь так, что я опять врезаюсь в ограждение.

— За что⁈ — покорность не мой конек. Пытаюсь подняться, но палуба скользкая, обувь неудобная, перед глазами, мало того, что туман, так еще и все плывет. Еще один удар на сей раз в солнечное сплетение вышибает напрочь из головы мысли и стирает с языка вопросы. Все, что я могу — хватать ртом воздух, заходясь слезами, пока мне выворачивают руку и чем-то ледяным и жестким пристегивают к поручню. Наручники! Каким-то чудом, подтянувшись за борт, умудряюсь встать и пытаюсь осмотреться. Тот, кто притащил меня в ад, исчез, спрятался, зато впереди мельтешит огонек.

— Ингвар! — кричу наудачу, сама не зная почему, решив, что это муж. Фигура с фонариком дергается, добавляя уверенности: точно — Даль! Умеет он, однако, появиться в самый подходящий момент, точно в моего мужчину встроен компас, указывающий на деву в беде.

— Помоги! — умоляю, пытаясь освободить ладонь. Сталь наручников больно впивается в запястье.

Свет приближается, Игорь спешит. Не успеваю выкрикнуть предупреждение, как фигура впереди падает, сплетаясь в комок с другой. Крики боли и русский мат перекрывают даже бурю. Борьба происходит в нескольких метрах от меня, но видимость настолько херовая, что я толком не могу разглядеть происходящее. Единственное, что отличает мужа от похитителя — светлая рубашка. И судя по тому, что сейчас она придавлена к палубе здоровой черной тушей — Ингвар огребает.

Одни в опасных ситуациях впадают в ступор, другие действуют, потом не в состоянии объяснить, как и почему принимали то или иное решение. Пять лет назад, выпрыгивая из окна на пожарную лестницу, я узнала, к какому типу отношусь. Как сказал Ингвар за ужином — мы живы. А пока живы — есть надежда и надо за нее драться, защищая своих.

От холода зуб на зуб не попадает, а тело трясет. Зато мои и без того худые кисти становятся будто еще меньше в размерах, обручальное кольцо болтается на пальце — того и гляди слетит. Может быть, получится освободиться от наручников? Складываю пальцы, тяну и чуть не визжу от боли — либо выбивать большой, либо стягивать с мясом и кожей.

Драка продолжается. Игорь вырвался из захвата и даже умудрился подняться на ноги, теперь белая рубашка метелит противника по темному корпусу, тесня к перилам в мою сторону. Но чем я могу помочь — прикованная, без оружия, без сумочки⁈ Из вещей только телефон в заднем кармане и ключ-карта от каюты. Из защиты — зубы, ногти и острый каблук. Точно — босоножки!

Замерзшие пальцы едва чувствуют замок, но кому-то наверху определенно нравится наблюдать за нашими жалкими попытками спастись — ремешок поддается с первого раза, даже язычок застежки не цепляется, позволяя быстро снять обувь. Отлично! Тонкая подошва зажата в левой руке, семь сантиметров каблука нацелены в противника. Правая ладонь без толку дергается в оковах, сдирая кожу и вызывая судорогу в сведенных холодом пальцах.

Ингвар совершает резкий выпад, одновременно сгибаясь, чтобы, выпрямившись, ударить макушкой в подбородок противника. Голова Анджея дергается, закидываясь назад, он инстинктивно пятится, отступая на пару шагов, и попадает в мой радиус действия. Я правша — замах левой выходит слабый, мажущий — каблук, по задумке входящий в глазницу врага, по касательной задевает щеку и ломается о плечо. Каменное оно у него, что ли⁈ Но, дезориентированный ударом Ингвара и не ожидающий нападения со спины, мужчина пытается обернуться, чтобы оценить опасность. Этого мужу хватает, чтобы добавить — два в корпус, один в голову и уложить похитителя мне под ноги. Похоже, Даль нокаутировал Жуковского — гад лежит и не шевелиться. Как там учили в детстве? Лежачих не бьют? Уверена, это правило не распространяется на похитителей женщин! Со всей дури пинаю обманщика, не разбирая куда — раз, другой, третий, пока Игорь, все это время шарящий по карманам противника не хватает меня за плечи:

— Все, Марин, хватит! Все!

В ответ вою или рычу — речь не слушается, от холода и адреналина зубы стучат, язык не поворачивается — не могу сказать ни слова. Муж оглядывает меня, светя фонариком не пойми как сохраненного в схватке мобильника, открывает наручники, найденными в карманах Анджея ключами. Подносит к лицу мою окровавленную ладонь — оценивает травмы.

— Цела?

Киваю, вцепляясь в уже совсем небелую рубашку Ингвара. Беззвучно открываю и закрываю рот — все еще не могу говорить. А он смотрит на меня — на скуле ссадина, костяшки пальцев разбиты в кровь, в синих глазах длится бой — готовый биться до последнего викинг-берсерк. И вдруг, не давая опомниться, прижимает так, что кости трещат, и внезапно целует. Собственнически, властно, одержимо и до того горячо, что замёрзшим под ледяным дождем губам кажется — останутся ожоги.

Не успеваю ни ответить, ни отстраниться — нас освещают ярким прожектором. Свистят, перекрикивают бурю: и часа не прошло — на помощь явилась охрана парома.

* * *

Ингвар

Ору на охранников, не сильно вдаваясь в текст — из всех доступных языков мозг сам выбирает шведский, а голос автоматически настраивается на высокомерную волну потомственного хозяина жизни. Так мой отец общается с провинившейся челядью. Рабочая модель поведения — привыкшие к услужению, обвиненные в провинности отводят взгляд и ищут оправдание. Лишние вопросы отпадают, как только старший слышит мое имя. Теперь только уважительные «херр» и «фру». На настойчивое предложение медпомощи требую аптечку. Показания о произошедшем даю, пока веду Марику до каюты. Жену трясет — одежда мокрая насквозь и ледяная на ощупь.

— Оставьте нас! Не сбежим, — рычу, захлопывая дверь перед носом охранника. В ответ, не привыкший к подобным происшествиям, мямлит, что-то про протокол и необходимости заключения под стражу до выяснения обстоятельств.

— Считай, что мы под домашним арестом, — отшиваю через дверь. — Разбирайтесь с тем, кто похитил мою жену!

Дальнейший словесный поток неинтересен. Моя фру стоит посреди гостиной — босая, дрожащая, в отчаянной попытке согреться, обнявшая себя руками за плечи.

— Раздевайся! — командую, одновременно вытаскивая из мини-бара весь крепкий алкоголь. Взгляд, которым одаривает меня Марика, может если не убить, то точно покалечить.

— Да не буду я тебя трахать! — бросаю через плечо, хотя именно это сейчас мне нужно больше всего — согреться и снять чертово напряжение. Но раз уж взялся изображать рыцаря, придется страдать по полной.

— Пей! — протягиваю шкалик виски — в мизерной бутылке один глоток, вообще ни о чем, учитывая обстоятельства. Пока жена раздумывает, успеваю в себя залить три. Без разбора — водка, коньяк и джин, судя по вкусу. Адский коктейль разливается по телу так необходимым теплом. Скидываю мокрую, грязную одежду прямо на пол, в чем мать родила ухожу в душевую. Марика пялится в спину, точно хочет прожечь дыру насквозь. Да, дорогая, смотри, от чего отказываешься! Выкрученная на максимум горячая вода секунд за десять возвращает в чувство. Завернувшись в полотенце, застаю жену все в той же позе посреди каюты. Только виски выпила — уже хорошо. Не слушая возражений и больше не пытаясь уговаривать, сгребаю в охапку и тащу в душ.

— Раздевайся и лезь под горячую воду. Сама или я тебя раздену и помою! — звучит угрозой, но на деле я действительно этого хочу. Раздеть догола мокрую холодную недотрогу и согреть ее всю снаружи и изнутри, прожарить по полной так, чтобы прогнать наваждение мрака, пытавшееся нас только что поиметь. Удержаться от секса пиздец как тяжело, учитывая, что адреналин уступил место тестостерону и завязанное на поясе полотенце поднимается само собой. Вряд ли моя наблюдательная фру заметит, на какие жертвы приходится идти ради ее спокойствия, но оставляю Марику одну в ванной. Тупо! Зато охуеть как благородно.

Фру Даль выходит из душа минут через десять. Этого времени как раз хватает осмотреть повреждения и залатать раны — на скуле треснула кожа, и пол рожи залило кровью, губа разбита и ощутимо болит правое плечо, доставляя при любом движении болезненный дискомфорт. Выворачивая руку, этот гад, похоже, растянул или порвал мне связки. И, кажется, сломано одно или два ребра — на груди гематома и дышать не то чтобы в кайф. Осторожно прощупываю, пытаясь диагностировать. Я не просто долго жил в России — эта страна умеет зажигать на полную и не боится объясняться на кулаках. Так что навыки самолечения оказались одними из самых востребованных, наряду с боксом и меткой стрельбой.

Ребра целы — просто сильный ушиб. Заклеенная скула перестает кровить. Находится в аптечке и обезболивающая мазь, позволяющая более-менее двигать рукой. Марика в банном халате появляется на пороге, когда я, завершив медпроцедуры, совершаю очередной набег на остатки алкоголя в баре. Жена молча подходит и протягивает руку, в которую я тут же подаю какую-то мини-бутылочку, даже не вчитываясь в название.

— Ничего лучше не нашлось? — кривится, разглядывая этикетку. В ладони — ненавистный аквавит* (картофельная водка), а на запястье рваные раны — кожа содрана наручниками, глубокие царапины до мяса, бордово-лиловые синяки. Кровь уже не идет, но зрелище то еще.

— Надо забинтовать! — усаживаю воительницу на диван. Марика откидывает с лица мокрые волосы — под глазом фингал, а губы опухли после удара. Поймав мой взгляд, жена напряженно прищуривается:

— Красотка, да? — говорить ей, судя по всему, еще тяжело. Голос хрипит, точно слова режут горло. Улыбаюсь одобряюще:

— Достойны друг друга. Вот, приложи пока. Сначала надо заняться твоей рукой, — протягиваю неоткупоренную бутылку комплиментарного шампанского. Лед в ведерке давно растаял, но стекло все еще холодит.

— Уже без толку. Надо в первые пять минут охладить, чтобы снять отек, — просвещает доктор наук, заходясь кашлем и все же прикладывая бутылку к синяку.

В аптечке находится обеззараживающая мазь и самоклеящийся бинт. Через пару минут ладонь Марики выглядит вполне сносно — я заслужил очередной скаутский значок за оказание первой помощи. Вполне довольный собой, оглядываю результат, продолжая держать жену за руку. Отпускать не хочется. Наверху, на ледяной палубе, вкус холодных губ — соленая карамель. Кровь, море, дождь, ветер и тонкая девушка в моих руках. На грани потери обостряются чувства и эмоции. Беззащитная, прикованная, готовая драться до последнего, защищая меня. Моя валькирия. Моя.

Это осознание острее боли в ребрах перехватывает дыхание штормом, бьющим в лицо. А в карих, устремленных на меня глазах, вспыхивает колдовская зелень. Марика облизывает губы, которые, сдохну, если не смогу сейчас поцеловать! Но ведьма чувствует смену настроения — отводит взгляд, вырывает ладонь, отстраняется, выставляя перед собой шампанское как защиту.

— Игорь, я спать…

Какое, на хер, спать⁈ Совсем ебнулась от стресса? Но вслух я максимально сдержанно интересуюсь:

— С какого ты вообще с ним пошла?

— Это Анджей. Ассистент профессора из Гетеборга…

— Охуеть у вас коллективчик! — бахаю ладонью по спинке дивана и кривлюсь от рези в плече. Марина хмыкает, подавляя нервный смешок:

— Знаю. Дура.

— Я не лучше. Не надо было тебя оставлять. Этот хер, кто угодно, только не университетская крыса. Если только у вас не начали требовать от сотрудников знание боевых единоборств. В темноте не особо разглядел его рожу, но вот смотри, — открываю ноутбук и показываю фото — патлатого парня, выгуливающего борзых, качка, ругающегося с Ольгой Даль и мужика, трущегося на приеме возле моей жены.

— Тут не уверена. Очки, капюшон, прическа… — Марика долго разглядывает выгуливальщика собак.

— Но это точно он, — подтверждает, тыча пальцем в фото с юбилея.

— Герка считает — это Ольгин ебырь и возможный убийца. Варшавский пробивает по своим каналам и что-то мне подсказывает — он такой же Анджей, как я Маргарет Тэтчер.

— Ладно, — выглядит фру Даль потерянной и усталой. Синяк на пол лица уверенности облику не добавляет. — Я лягу.

Больше ни слова и ни взгляда. Оставив бутылку на журнальном столике, уходит в спальню, закрывая за собой дверь. Мне не остается ничего, кроме как разобрать диван и попытаться уснуть, но, вытаскивая из стенного шкафа одеяло и подушку слышу странные звуки, похожие на стоны боли. Может, Марика пострадала значительно сильнее, чем видно на первый взгляд? Захожу без стука и понимаю, что ошибся: моя фру ревет, завернувшись в одеяло и при виде меня, прячась под него с головой.

Успокаивать баб я умею только одним способом, который госпожа Даль категорически не приемлет. Потому, не спрашивая и ничего не объясняя, просто устраиваюсь рядом на широкой кровати — поверх одеяла, чтобы не усилить истерику, и обнимаю. Молча. Крепко. Я рядом, хочешь ты того или нет. И я не отпущу. Постепенно Марика затихает и расслабляется. Чего нельзя сказать обо мне — тонкий слой синтепона — все, что разделяет наши тела.

— Марин, ты вообще когда-нибудь думаешь о сексе?

— Думаю, но не сейчас.

Мерное дыхание жены, ровный ход парома, миновавшего бурю, и темнота, позволяющая говорить обо всем, вытягивают вопрос, который то и дело всплывает в моей голове:

— За эти пять лет, сколько у тебя было мужчин, кроме меня?

— Никого. Только ты, — Марика отвечает после долгой паузы, и что-то неуловимое в ее тоне заставляет спросить:

— А до меня?

— Никого. Ты первый

* * *

— Марин, посмотри на меня, — объятия Ингвара оттого сильнее, что я напрягаюсь. Кому нужны эти полуночные откровения⁈ Что они могут изменить — пять лет жизни? Многократно переваренные эмоции от насилия не столько физического, сколько душевного? Я не хочу вскрывать рану, которая уже не болит. Почти не болит. Пытаюсь отодвинуться, но Даль не пускает.

— Мы можем начать сначала.

— В жизни так не работает, Ингвар. Это не кассета, которую можно отмотать, стереть записанное и нажать record по новой.

— Тогда я хочу продолжить, — шепчет на ухо. До чего же настырный засранец достался мне в мужья! Я прекрасно знаю, чего именно ты хочешь — эта хотелка уже каменная и упирается мне в задницу через одеяло.

— Продолжить что? Трахать баб направо и налево? — теперь меня трясет уже не от холода и адреналина, а от злости и обиды. — Серьезно, Игорь⁈ Вот так просто — давай забудем всю херню, что ты творил?

— Другие сейчас неважны, — судя по тону, он действительно верит в то, что говорит.

— Для меня — важны, — обида отзывается болью в виске.

— А для меня нет. И не были никогда. Разовая акция.

«Даже Таша⁈» — хочу выплюнуть в лицо, возмущенно разворачиваюсь и выкрикиваю, хотя собиралась быть спокойной:

— А я⁈ Тоже разовая? Получишь желаемое и свалишь в туман в поисках новой девки? Как было все эти пять лет⁈

— Не уверен… — Ингвар замолкает задумавшись. Ну, хотя бы ответил честно — не уверен, что я не очередная галочка в его списке побед.

— Я до сих пор не перестал тебя хотеть.

— Вижу! — в каюте темно, не разглядеть лиц, но мое колено упирается в ощутимый стояк. Ингвар Даль, как всегда, сводит все к физическому желанию. Срать он хотел на душу, высокие материи и мораль. На мои желания. На меня, как человека и женщину, а не вагину с грудью и задницей. — Ты только и можешь, что хотеть! Точно все отношения сводятся к ебле!

Истерика, отступившая десять минут назад, накрывает с новой силой. А Ингвар молчит, хотя я чувствую его взгляд, и руки на моей спине сжимаются сильнее, превращая заботу объятий в жесткую хватку. Я разбудила зверя. Того, кто на палубе без раздумий кинулся в бой. Того, кто считает меня своей — женой ли, добычей — неважно. Того, чьи губы обожгли поцелуем, который я ощущаю до сих пор.

Тишина повисает между нами, как нож на тонкой нитке. Я жду, что он взорвётся, начнёт доказывать правоту. Но Ингвар молчит.

— Слова кончились? — провоцирую уже не в силах остановиться.

— Нет, — спокойно отвечает Ингвар, — сейчас любое слово будет лишним.

— О, вот это новость! — язвительно смеюсь. — Ингвар Даль наконец-то научился вовремя затыкаться!

Его пальцы слегка сжимают мой бок — не больно, но ощутимо. Я жду продолжения, но вместо слов он действует. Резкий переворот — и я уже под ним, прижатая к матрасу всем весом тела. Дыхание перехватывает не только от неожиданности.

— Совсем охренел⁈ Вообще не учишься на своих ошибках⁈ — шиплю я, а муж просто прижимается лбом ко лбу:

— Учусь. Поэтому и молчу, — руки Ингвара скользят по мне через одеяло, точно изучают полный ли комплект.

— Думаешь, исправить все очередным сексом? все так просто — взять и простить…

— Марин, — он перебивает, и от низкого, почти звериного тембра меня покидает желание говорить. Точно включается инстинкт самосохранения.

— Я не прошу прощения, — Игорь склоняется близко, шумно втягивает воздух, задевает губами скулу, щеку. Не целует, но скользит ниже:

— Ты — моя, — рычит в мой рот, обжигая рану, вызывая одновременно боль и что-то еще, отчего хочется сжать колени. — Только моя. И это пиздец как заводит, Марин!

Я замираю. В этом — вся его суть. Ни извинений, ни обещаний. Только голод и вечное противоборство. Ненавижу! Ударяю с размаха по плечам, отмечая краткую гримасу боли. Не только мне досталось на палубе от Анджея, но — по хер!

— Пусти!

— Нет. — беспрекословное, не терпящее возражений и почти безэмоциональная констатация, — ты дрожишь.

Да, чёрт возьми, ты прав, мой похотливый «друг»! Меня трясет. Я хочу спорить. Хочу кричать. Но вместо этого буравлю взглядом вечно ухмыляющееся лицо и сильнее вонзаю ногти в плечи, видя, как он морщится от боли. Глаза Ингвара вспыхивают в темноте, как у хищника, сорвавшегося с цепи.

— Покажи мне. Расскажи, как ты любишь. Как хочешь, чтобы я тебя… — наглец склоняется, лезет к губам.

— Ты не можешь просто трахнуть меня и заткнуть рот своим языком. Это ничего не решит!

Ингвар не шевелится. Мышцы на его руках напряжены, челюсть сжата. Только горячее дыхание прерывисто и крадет воздух, что я выдыхаю. Он борется с самим собой — Даль-кобель требует просто взять, а Даль — муж пытается договориться, в извращенной мужской манере подминая жену под себя.

— Скажи, что мне делать? — голос хрипит и не слушается хозяина. Точно Ингвар хочет сказать совсем другое или вовсе не настроен говорить, — что мне сделать, Марин? Ползать на коленях? Извиняться до первых седин? Клясться наследием отца? Я готов быть рядом, слушать, даже если ты будешь орать до хрипоты. Готов стать не просто первым, но тем, кто откроет тебя самой себе. Но ты сбегаешь, постоянно отталкиваешь меня и закрываешься!

— Я хочу, чтобы ты понимал! — мой голос дрожит от ярости. — Ты не можешь просто стереть пять лет боли одним, даже охуенным сексом!

— Стереть, нет. Приправить — да, — его губы касаются мочки уха, целуют, шепча, — расскажи мне, что ты хочешь. А лучше покажи…

Ингвар сдергивает одеяло, лишая последней преграды.

— Нет! — я пытаюсь прикрыться, отползти, что сложно, когда к постели придавливает туша мощнее и крупнее минимум раза в два. — Отпусти! Ты не понимаешь…

Но муж склоняется, ловит мой рот настойчивой, похожей на укус лаской.

— Ненавижу… — шиплю, уворачиваясь от поцелуев, а его пальцы уже скользят туда, где тонкий трикотаж скрывает горячую суть.

— Ненавидь. Кричи. Дерись. Но перестань врать себе и мне, — и он опять целует без спроса. Как всегда. Кратко, мажуще, чтобы в следующую секунду, оторвавшись, сказать:

— Ты думаешь, я не понимаю? Что мне плевать на тебя? Что мне нужно только это?

Он прижимается сильнее, и я чувствую — да, ему ЭТО охренеть как нужно, но… Даль медлит, что совсем не в его стиле.

— Ты не трахаешься, моя валькирия — ты воюешь. Со мной. С собой. С прошлым. — зубы слегка прикусывают губу, и я ойкаю от обжигающей краткой боли, которая отзывается в теле острой жаждой. Жаждой битвы и жизни.

— Вот и воюй. Но делай это здесь. Со мной. Со всей страстью, на которую способна.

— Это грех. Грязь, — мычу и верчусь, когда его губы целуют щеки, лоб, скулы. Покрывают лаской все лицо. Я хочу вырваться. Хочу ударить. Но вместо этого вцепляюсь в плечи ещё сильнее — потому что он прав.

— Грех? Но мы женаты. Грязь? Не думай сейчас о других. Здесь только ты и я. Ненавидишь? — его рука на моей талии сжимается. — Прекрасно. Любые эмоции лучше равнодушия. Равнодушие равно смерть. Значит, для нас ещё не всё потеряно.

— Нет никаких нас! — последняя попытка отстоять проигранный рубеж.

— Ошибаешься, еще как есть, — и меня накрывает поцелуй, сотканный из боли и страсти, из обиды и вины, из ярости и мести и еще из тысячи других противоречивых эмоций, но, самое главное, из желания. Иррационального, слепого, животного, не поддающегося контролю.

Этот поцелуй как взрыв. Как буря, что сметает все на своем пути. Я сопротивляюсь, но мое тело реагирует вопреки разуму — губы отвечают на натиск, пальцы впиваются в плечи, оставляя красные полумесяцы.

— Нет никаких нас? — он отрывается на секунду, и в темноте каюты его глаза горят, как у волка, выследившего добычу, — тогда почему твое сердце бьется так, что я слышу его через кожу?

Ладонь Ингвара внизу терзает тонкую ткань, и я резко втягиваю воздух.

— Ложь, — он целует шею.

— Предательство, — губы опускаются ниже, к ключице.

— Боль, — язык обжигает кожу.

— Но это-правда, — пальцы отодвигают трикотаж, скользят внутрь. — Ты хочешь, чтобы я понимал? Так пойми сама.

Я не успеваю ответить — его рот на моей груди, зубы сжимают сосок, и я выгибаюсь, подавляя стон.

— Ненавидишь меня? — он поднимает голову, и в его голосе — хриплая усмешка. — Отлично. Используй это. Бей. Кусай. Царапай. Но не притворяйся, что не чувствуешь того же, что и я.

— Так нельзя! — хочется выкрикнуть, но получается простонать. Громко, порочно, как не должна приличная девушка, но рука Ингвара между моих ног принимается массировать клитор, и я готова плюнуть на все приличия вместе взятые, потому что мое предательское порочное тело хочет грешить. Каждая клетка кожи, каждый нерв признает правоту этого мерзкого плейбоя, так умело владеющего руками и языком. «Отдайся ему», — шепчет внутренний демон-искуситель. Вопреки разуму, вопреки вообще всему.

— Видишь? — он целует снова, в этот раз неторопливо, с ласковой нежностью, — тело не врет.

И я сдаюсь — не ему, не прошлому, а этой безумной, яростной правде. Я хочу. Ненавидя. Сражаясь. Любя. И он это знает. Знает давным-давно то, что до меня дошло только сейчас.

* * *

Марика

— Ты горишь… — губы Ингвара скользят по шее, обжигающие и влажные, — и дрожишь. И вся… моя.

Последнее слово порочно, с придыханием, какой-то извращенной констатацией факта. Его всерьез заводит, что он единственный? Для кобеля, трахающего без разбора все, что движется, весьма странный фетиш. Хочу это прокомментировать, но Ингвар не дает. В этот раз поцелуй глубокий, бесконечный не столько берущий, сколько побуждающий меня на ответ. Я чувствую его язык, его дыхание, его вкус — знакомый, но вместе с тем новый. Как будто мы действительно делаем это впервые или близость опасности обостряет ощущения до предела?

Пальцы мужа там внизу кружат, давят, раздвигают половые губы, растягивают, проникают в меня, и тело предательски поддается, сочится, хлюпает — требует отдаться. Два раза из пяти я кончала от этих рук. Своевольных, умелых, находящих все чувствительные точки и задающих ритм, которому невозможно противиться. Именно эти ласки я представляла, оставаясь наедине со своими демонами, нашептывающими постыдное, сокровенное. То, за что я бы получила в юности по рукам и по губам. Муж, безусловно, знает, на что давить в женском теле. Если бы он еще также понимал душу…

— Марин… — мое имя на его губах звучит молитвой воина, нашедшего божество. Черт возьми, теперь я понимаю, на что велись все бабы Ингвара. Я помню обо всех других, но сейчас, под его ласками, на расстоянии вдоха, падая в бездонный омут глаз, ощущаю себя единственной, желанной, особенной.

— Смотри на меня.

Я поднимаю взгляд — и вижу. Того, кто подал мне руку в темном питерском переулке. Того, кто поцеловал в мэрии Кальмара, обещая быть и в горе и в радости. Того, кто извращенно и странно держит слово — хотя бы в горе. А радость зависит только от меня. Впервые за пять лет я вижу Ингвара, готового броситься в бурю и тьму ради меня. Вот он — без маски цинизма, без привычной насмешки. Синие глаза темны от желания, а на лбу блестит пот.

— Я не прошу прощения, — повторяет он, только теперь его голос дрожит, — но я с тобой.

А затем он опускается ниже. Его губы обжигают кожу на внутренней стороне бедер, заставляя меня вздрогнуть.

— Ингвар… — мой голос звучит как предупреждение, но он уже не слушает. Так нельзя! Неужели он собирается целовать…? Это же… Боже! Горячий, влажный язык медленно касается, там, где я наиболее уязвима. Тело взрывается остротой чувств. Вцепляюсь в простыни от пронзительного, запретного удовольствия. Потрясающего ощущения, вызывающего мурашки по всему телу. Ингвар не торопится. Исследует, пробует на вкус, заставляя меня стонать и хотеть еще и еще. С каждым движением языка я готова молить его не останавливаться. Готова забыть обо всем, лишь бы он продолжал. Клитор набухает, пульсирует жаждой все нового и нового удовольствия, стирая грань между ненавистью и желанием.

Ингвар не просто ласкает — он овладевает мной, поселяясь в мыслях, вздохах. Каждый глубокий, затягивающий поцелуй горячего рта заставляет мои бёдра непроизвольно дёргаться, но он держит крепко, не давая убежать.

— Не зажимайся… — голос гудит, вибрируя прямо там, и я стискиваю кулаки в его волосах, не обращая внимание на боль в поврежденном запястье. Капитулирую окончательно, позволяя делать то, о чем мне еще полчаса назад было бы стыдно думать и говорить. Его пальцы, только что нежно скользившие по моим бёдрам, вдруг впиваются в плоть.

— Расслабься, — приказывает, и в тоне снова сквозит привычный Ингвар — хозяин жизни, берущий не спрашивая. Тот, что на моих глазах с наслаждением стегал шлюху ремнем. Мне хочется возразить, поспорить, но вместо этого подчиняюсь. Проклинаю саму себя, не в силах сдержать поощряющий стон. На споры и битвы больше нет сил. Тело раскрывается его губам, когда язык внезапно становится жёстче, быстрее, точнее попадая в средоточие удовольствия — всё внутри меня сжимается, натягивается, готовое сорваться.

— Вот так, умница… — шепчет, ускоряясь, и я выгибаюсь дугой. Это все слишком… слишком остро, будоражаще, хорошо… Ингвар не останавливается. Добивает долгим, невыносимо точным движением — и я взрываюсь, сжимая его голову бёдрами, задыхаясь, крича, цепляясь за простыни. Мир исчезает. Прошлое повержено. Я сдалась и это самое восхитительное из всех поражений. Возможно, утром, я буду об этом жалеть. Может быть, даже попробую отрицать ту бурю, что смела ко всем чертям мои установки и догмы, но сейчас стыд, мысли, сомнения — все покинуло сознание, оставив только одно — пульсирующий запредельный кайф, огнем полыхающий в каждой клетке тела.

А Ингвар продолжает, не отпуская, пока я не начинаю дёргаться от переизбытка, и только тогда отрывается, вытирая подбородок.

— Как тебе такая битва? — его глаза горят, а губы блестят.

Отвечать не требуется — все понятно без слов, мои стоны и крики, наверно, слышал весь паром.

— Никуда не уходи, — усмехается муж, оставляя меня одну на постели и открывая дверь в тускло освещенную настенной лампой гостиную. Возвращается быстро, зубами разрывая блестящую фольгу упаковки презерватива. Конечно, у Ингвара с собой стратегический запас латексных изделий! Мозг услужливо подкидывает образы Таши и той брюнетки из отеля. Душу рвет обидой и ревностью, оттого сильнее, что я только на краткий миг забыла обо всех изменах, отдавшись умелым рукам и языку. Не обманывайся, Марин, твой муж — просто хороший любовник, о чем отлична осведомлена целая армия баб. И все же я не залезаю под одеяло и не тороплюсь прикрыться. Разгоряченному телу приятен прохладный воздух каюты, а глаза безотрывно глядят на обнаженного воина — широкоплечего, крепкого, сложенного хоть ваяй с него греческого бога.

В падающем из гостиной луче света вижу большой синяк на правом плече Ингвара и бордовую гематому на ребрах. Раскатывая презерватив по напряженному члену, муж морщится — похоже, каждое движение доставляет ему дискомфорт, но жажда ебли сильнее боли — Ингвар уже стоит надо мной, разглядывая с ощутимым удовольствием. В его глазах похоть и восторг, словно мое обнаженное тело — самое восхитительное и возбуждающее зрелище в мире. Представляю, как выгляжу со стороны, и понимаю, что вряд ли могу претендовать на звание красавицы. Фингал в пол лица — весьма сомнительный мейкап. Пытаюсь спешно прикрыться волосами, но Ингвар не дает — склонившись, подтягивает за бедра так, что моя задница оказывается на краю постели.

— В позах мы сегодня ограничены, — говорит, как извиняется, но глаза глядят хулигански, едко, замышляя шалость. Не успеваю отреагировать — колено Ингвара раздвигает мне ноги. Его движения собственнические и уверенные, точно я и не подумаю возражать. Он чертовски прав — пережившее оргазм тело еще в расслабленной неге и не желает сопротивляться, хотя из чувства противоречия я все же упираюсь ступней в пресс Игоря — крепкий, почти так же, как член, уже нацеливающийся в меня. Муж усмехается, подхватывает за лодыжку и устраивает мою ногу на здоровом плече.

— Так даже лучше, — склоняется ниже, одновременно подхватывая ладонями за ягодицы и насаживая сразу на всю глубину. Вздрагиваю — не от боли, но остроты ощущений, пронзающих тело. Я впервые не противоречу, не протестую и не возмущаюсь, когда эрегированный член Даля оказывается во мне. Сладкая истома отпускающего оргазма, только что распластавшая меня на простынях, отзывается остаточной негой на чувство заполненности. Словно именно этого мне не хватало для полноты ощущений. Хотя настоящая Марика продолжает думать, что не хватает ей именно разговора и понимания, та похотливая сучка, которая сейчас в каюте подмахивает задницей трахающему ее кобелю, задвигает куда подальше все стыдливые установки правильного воспитания. Я хочу именно того, что Ингвар делает с моим телом, и с губ само собой срывается поощряющее: «Да-а».

Игорь усмехается, довольный, но тут же улыбка переходит в гримасу боли — сломанное ребро и поврежденное плечо, вероятно, удовольствия не добавляют, но муж стискивает зубы и движется размашисто, то почти оставляя меня, то, вновь входя на полную.

— Ты ебнутый… — я хриплю, но подаюсь навстречу, не желая отпускать.

— Только узнала? — Ингвар смеётся, а пальцы впиваются в бёдра так, что явно добавят синяков.

Его движения резки. Наши стоны синхронны, но все слишком быстро и слишком в стиле Даля.

— Медленнее… — шиплю, вызывая хриплый надрывный смех:

— Будешь командовать?

Ингвар выходит, подхватывая и вторую ногу к себе на плечо, а после член вновь находит меня — медленно. Слишком медленно.

— Ты издеваешься? — я задыхаюсь от возмущения. Теперь мне хочется немедленной близости, но Ингвар намеренно тянет, усмехаясь и целуя поочередно одну и другую ступню. Продолжая дразнить, ведет языком по подушечкам пальцев — от большого к мизинцу.

— Щекотно, — смеюсь в ответ и внезапно ощущаю всю тяжесть тренированного тела, когда муж буквально складывает меня пополам, наконец-то погружаясь так, что перехватывает дыхание. Его ладони прижимают мои к матрасу.

— Не издеваюсь. Запоминаю, — губы скользят по шее, чередуя поцелуи с легкими покусываниями, — раз ты не знаешь своих желаний, будем изучать их вместе.

— Просто продолжай, — больше никаких желаний у меня сейчас нет. Только одно: не останавливайся, Ингвар, мать твою, Даль.

Толчки резки, но руки и губы бережны, словно я редкий артефакт, который страшно повредить, или божество, которому поклоняются. Ингвар чередует напор с медлительностью ласки, нащупав в глубине точку, от которой я выгибаюсь навстречу, желая еще и еще.

— Ну что, валькирия, — в низком голосе пляшет сам дьявол-искуситель, — как тебе мой последний подвиг?

Скрещиваю ноги на шее Ингвара, а он рычит в ответ от боли в поврежденном плече.

— Ой, прости, забыла, что ты теперь хрустальный, — цежу сквозь зубы, пока притягиваю его ближе, на расстояние поцелуя, — куплю тебе в Икее коробку с надписью «Осторожно, хрупкое содержимое. Не кантовать».

— Очень смешно, — его дыхание обжигает губы, а руки сжимают сильнее. Ингвар приподнимается, меняя угол, и следующий толчок заставляет меня вскрикнуть. Слишком глубоко — я чувствую каждую мышцу, каждый удар сердца.

— Так лучше? — в хриплом низком голосе больше нет и следа насмешки, только желание. Такое яркое, что хочется зажмуриться, но я не могу отвести взгляд.

— Не знаю, — это честный ответ, — попробуешь еще, чтобы я поняла?

Ингвар улыбается коротко и дико, словно видит меня насквозь и выполняет просьбу. Снова. И снова. И снова. Мир сужается до его тела, его рук, его дыхания, его глаз — синих, как лед, но горящих, как пламя. До этого момента, до этой близости, до этого безумия, в котором нет прошлого, нет боли, нет предательства — только здесь и сейчас.

Тело, измученное предыдущим оргазмом, натягивается как струна и рвется в белоснежное небытие под напором упорных толчков. Когда волна накрывает меня снова, я не кричу его имя. Я кусаю плечо, причиняя боль тому, кто столько раз заставлял меня страдать, что одним наслаждением не исправить. Тебе придется очень и очень стараться, Ингвар Даль — еще много-много раз.

— Ведьма, — Ингвар глухо смеется, но не останавливается, пока я не перестаю дрожать, уплывая куда-то между небом и землей. Тогда он, наконец, отпускает, а я чувствую каждую клетку своего тела — живую, горячую, принадлежащую уже не мне, но мужчине, которого я пять лет называла мужем, а постигать начала только сейчас. Ингвар вытягивается рядом, тяжело дыша, и я замечаю, как он морщится — ребра и плечо болят, но губы при этом улыбаются. Как тогда, в темном питерском переулке. Как в мэрии Кальмара, как на той скамейке в Скансене с видом на Стокгольм. Как будто не было всех этих лет лжи и предательства. Пальцы Ингвара разглаживают мои волосы, осторожно очерчивая синяк на лице:

— В следующий раз… — он осторожно целует краешек разбитой губы, и в этом жесте столько нежности, что щиплет в глазах, — я буду рядом.

Паром покачивается на волнах, и на секунду кажется, что мы не в каюте, а в маленькой лодке посреди океана — только двое против всей темноты и огромного мира.

— Я никуда не уйду, Марин.

Его слова звучат как клятва, произнесённая не в церкви, а где-то гораздо глубже — в темноте между рёбер, там, где бьётся сердце. Я хочу верить. Но слишком хорошо помню, как эти губы целовали других.

— Я думал… неважно, что я думал. Я был идиотом.

Собираюсь огрызнуться, сказать: «Ну наконец-то», но…

— Я тоже, — вырывается против воли.

Он демонстративно широко округляет глаза:

— Серьезно? Королева сарказма и чемпионка по бегу с прятками сдаётся?

— Заткнись. Я не сдаюсь, — шиплю, но мои пальцы на его шее, скользят выше, путаются в волосах, притягивают ближе, будто я помечаю собственность, которую больше не отдам никому.

— Заткнись, — повторяю, чувствуя на губах его дыхание, — я просто… устала. От всего этого.

— Устала? Мы только начали, — засранец целует, играя моим языком.

— Ты понял, о чем я, — отвечаю, прикусывая нижнюю губу и наслаждаясь азартом, загорающимся в устремленных на меня синих глазах.

— Значит, перемирие? — Ингвар выгибает бровь, а в его голосе звучит что-то мимолетно-тёплое, ненадежное, как первое солнце весны. Я вздыхаю и прижимаюсь лбом к неповреждённому плечу мужа.

— Перемирие. Но ты все еще не прощен.

Игорь не отвечает, просто целует — медленно, неторопливо исследуя каждый сантиметр моих губ, каждый уголок рта. А я отвечаю. Потому что не знаю, что будет завтра. Потому что пять лет — это слишком долго. Потому что синяки заживут, а душа — нет, но сегодняшняя ночь смогла притупить боль.