Ингвар

Звонок Варшавского отвлекает от комплимента Марике — украшение ей идет. Да и вообще с распущенными волосами на высоком каблуке фру Даль выглядит отлично. И в глазах жены такой азарт, точно черти пляшут у костра. Недотрога что-то задумала? Или рада возвращению на Родину? Признаться, я тоже скучаю по России, хотя, в отличие от Марины за эти пять лет несколько раз летал и в Питер, и в Москву. Дела фирмы требовали непосредственного участия. Почему наши враги не воспользовались этими визитами? Не успели придумать план? Ненавижу вопросы без ответа!

Герка, как всегда, краток:

— Проверь почту — там три архива со сканами фотографий. Два часа провели с Марьей и Лехой в полиции. Улики приняты, Марина вне подозрений. На парике обнаружили ДНК Кайсы Ольссон, теперь отрабатывают версию ревности прислуги к бывшей хозяйке. Тупиковую, как ты понимаешь. Обрати внимание, во втором и третьем архиве попал в кадр выгуливальщик собак, подменявший Отто, рожа похожа на курьера, доставлявшего Ольге подарок. Фото с камер наблюдения в третьем архиве. Своим я уже все отправил, но раньше утра результатов не будет. Погляди, может узнаешь или вспомнишь. Должен был тереться рядом, изучать, подбираться ближе.

Согласно хмыкая в трубку, запускаю на ноутбуке почтовую программу — интернет на пароме чертовски медленный, а это мы еще не вышли в открытую Балтику! В списке на получение* (возможно, кто-то помнит те времена, когда, запуская почту, мы видели строку «письмо 2 из 10» и постепенно заполняющуюся полоску-индикатор скачивания) четыре письма. Загрузка еле ползет. Такими темпами мы быстрее до Финляндии доплывем, чем узнаем, что там наснимала Маша Ой.

Марика нетерпеливо заглядывает через плечо, рассматривая, что на экране. Несобранные в привычный хвост волосы щекочут шею, а мысли путает запах. На долю секунды прикрываю глаза, вспоминая название духов — что-то знакомое — свежесть моря, терпкость кедра, сладость цветущих садов и горьковатая маслянистость апельсиновой кожуры… Точно — аромат дома Givenchy — на прошлое Рождество привез из Парижа, но тогда Марика при мне даже не открыла упаковку. А сейчас взяла с собой в Россию? Духи, украшения… Может, ты и подаренное мной белье надела⁈ Фру Даль, что это — если не намек?

— Мы причалить успеем, пока письма скачаются, — фыркает в ухо жена, побуждая к действию.

— Успеем поужинать! — решительно встаю и, пока Марика не успела отскочить и занять оборонительную позицию, подхватываю под локоть и веду к выходу. Возмущение моей ненаглядной взвивается запахом нероли и добавляет румянца бледным щекам. В карих, устремленных на меня глазах, гнев вспыхивает золотыми искрами, манящими нырнуть в омут адских огней.

* * *

Марика

Рождественские паромы между Финляндией и Швецией похожи на оргию студентов-первокурсников посреди сказочной витрины магазина игрушек. Лестницы, холл, парадные прогулочные палубы — все украшено к празднику. Золото шаров и зелень гирлянд, красные колпаки гномов, святых Николаев и Йоулопукки* (финский Дед Мороз), сани, олени, подарки и многоязычный гомон — английский, шведский, но финский и русский, все же, в большинстве.

На паромах я уже бывала — несколько раз ездили в гости к Варшавским. Незабываемый опыт — вечерний рейс в пятницу из Хельсинки. Помню, как на терминале удивилась огромному количеству местной молодежи с чемоданами. Даже спросила мужа, что за мероприятие в Стокгольме, куда все они едут — концерт, или хоккейный матч? На что Ингвар загадочно ухмыльнулся, ограничившись коротким: «Скоро узнаешь». Действительно, узнала я очень быстро — как только судно вышло в нейтральный воды, и открылись магазины Дьюти фри. Весь этот пассажиропоток с чемоданами наперевес рванул брать штурмом прилавки с дешевым алкоголем — палеты пива грузили на тележки вроде тех, которыми пожилые дачницы бесят народ в метро в час пик. Бутылки водки без счета утрамбовывались в чемоданы, а то и откупоривались на месте. Я с шоколадной в руках смотрелась дико среди дорвавшихся до безакцизного бухла людей.

— Куда им столько?

— Пить, — как само собой разумеющееся ответил Ингвар. — Надраться в мат. Это традиционный алко-заплыв выходного дня с пятницы на воскресенье. Большинство даже не будут выходить из кают до возвращения.

— Завтра в Стокгольме? — выпить столько за ночь, казалось, мне попыткой извращенного самоубийства.

— Послезавтра в Хельсинки. Стокгольм они проспят, или не заметят в опохмеле. У каждого народа свои традиции. Запой выходного дня — одна из местных. Так что, если увидишь на полу пьяное тело — не зови на помощь и не мешай. Просто переступи — человек отдыхает.

Сказать, что я тогда была в шоке — это очень мягко. Сегодняшний паром походил на урезанную версию традиционной алко-вакханалии — маршрут был короче и впереди, чтобы залить сохнущие жабры оставалось всего несколько часов. Да и в отличие от «старших братьев», курсирующих по основному туристическому пути, кораблики из Капельшера в Наантали ходили поменьше, но как-то уютнее и роскошнее, что ли. По крайней мере, интерьер ресторана, куда меня привел муж, достойный, а меню «а-ля карт» сделало бы честь и заведению, отмеченному звездами Мишлен.

— Шампанского? — Ингвар подозрительно обходителен и галантен. Рук не распускает и даже смотрит в глаза, словно декольте и задница утратили для него интерес. Более того, ни на одну из встречных красоток бровью не ведет — неужели ослеп или заболел?

— Разве нам есть что отмечать? — возвращаю мужу ироничный взгляд.

— Мы живы, — Ингвар улыбается, но вопреки обычной шутовской, провоцирующей на язвительность и хамство, в этот раз улыбка мужа задумчиво-печальная. События последних дней заставили нас обоих размышлять над скоротечностью жизни и хрупкостью маленького личного мирка. Но стоит мне почувствовать родство мыслей и чувств, как херр Даль подмигивает с привычным гусарским прищуром и добавляет:

— От этой ночи я хочу получить все удовольствия!

— Подрочишь в душе, — грублю специально. Даже намеки на секс между нами мне противны, и если у этого козла нескончаемый гон, пусть ищет другую свободную дыру. Но мои колкости Ингвара даже не царапают. Иногда думаю — ему просто нравится бесить. Некий способ трахать не тело, но мозг и душу.

— В программу нашей поездки не включены твои секс-родео, — добавляю к явному удовольствию мужа, чья рожа вот-вот лопнет от растянутой лыбы.

— Ты не умеешь развлекаться, Марин.

— Я просто знаю — есть время для работы, а есть для отдыха. И в отличие от тебя я не могу расслабиться и наслаждаться, пока где-то бродит убийца.

— Ты в принципе не способна к расслабленному наслаждению, — Ингвар бросает между делом, скрываясь за меню. Еле сдерживаюсь от возражения, что способы расслабления в виде алкоголя и сексуальной распущенности подходят не всем, но у столика возникает официант, вынуждая сменить текст возмущенной речи на заказ дорады с соусом айоли и ванильного суфле с морошковым конфи.

— Что ты собираешься делать в Петербурге? — неужели господин Даль снизошел обсудить дела? Но… вопрос ставит меня в тупик: в Северной столице ничего не осталось кроме воспоминаний и двадцати квадратных метров в общей квартире, за которую я все эти годы платила коммуналку. Переводила соседке — маминой подруге тете Лене, а она присылала факсом подтверждающие квитанции. Но уже полгода тишина, надо бы проверить — все ли в порядке с пожилой женщиной?

— Заеду на могилы мамы и бабушки, погляжу, что там с жильем, найду отца. Потом, наверно, узнаю в Университете — возьмут ли они меня по старой памяти на работу, — поймав вопросительный взгляд мужа, поясняю то, что для меня понятно и без слов, а до него, вероятно, только начало доходить:

— Я не вернусь в Швецию, Ингвар. Меня там ничего не держит, кроме… — подходящей формулировки нет. Кроме семьи — не годится, мы так и не стали родными. Кроме друзей? Но двойное гражданство позволит ездить с визитами к Варшавским без особых проблем. Кроме академических трудов? Но писать статьи и преподавать можно и в России, тем более что европейское образование дает простор для выбора. Пока я думаю, как закончить фразу, муж решает за меня:

— Кроме страха за жизнь, да?

Киваю, не желая вдаваться в детали.

— Я не отпущу тебя, Марика.

Нам приносят шампанское, и повисшая пауза становится ощутимой физически. Молчу, ожидая пояснения от человека, который ровно сутки назад хотел развода, а теперь внезапно бросается такими заявлениями. Только когда официант, наполнив бокалы, уходит, Даль продолжает:

— Не отпущу, пока не разберемся со всем навалившимся дерьмом.

— Зачем это тебе? При самом плохом раскладе моя смерть избавит от судебных издержек при разводе. Станешь официально свободным завидным женихом, — хочу добавить еще про чемодан без ручки, но осекаюсь на резкий взмах руки:

— Женщина, ты можешь помолчать? Я допустил пропах, решив, что опасность в прошлом. Расслабил булки и…

— Облажался, — с готовностью подсказываю, вызывая краткую злобную гримасу. Но Ингвар сдерживается, ограничиваясь кивком.

— Я обещал тебе защиту.

— От всех, кроме себя, — вставляю, вновь не удержавшись. Муж прищуривается — кажется, еще одно неосторожное слово и тихий ресторан узнает во всей красе, что такое русская душа, яростная и беспощадная в выяснении правды и чувств.

— Именно так. И сдержу слово. А насчет другого… других баб, — губы Даля поджаты, пальцы, держащие бокал, побелели, — Таша преподала отличный урок.

— Ширинку на замок, Даля-младшего в карцер⁈ — ну почему я не могу смолчать⁈ Нарываюсь на скандал, не иначе. Но Игорь не возражает, хмыкая в ответ:

— Вроде того. Достаточно уже дел наворотил.

— За внезапное просветление в мозгах! — произношу тост. Бокалы встречаются, звеня, под саркастичное замечание:

— Рано радуешься, супружеский долг никто не отменял. Теперь тебе, моя законная фру, придется пахать за всех.

* * *

Ингвар

Диалога с Марикой у нас не выходит. Накопленная неудовлетворенность лезет наружу, выпячивается, как стояк в штанах, и не дает говорить о делах. Одна язвит, другой пошлит. Мозги мы друг другу ебем отлично, предаваясь на словах тому, для чего нормальные люди предпочитают постель. Сексологи точно рекомендовали бы нам двоим запереться в спальне на пару недель. Но если я снимаю сексом напряжение, то фру Даль напрягается от одного намека на интим. А ведь насчет воздержания от других баб была не шутка. Крайне опрометчивое обещание, учитывая мои привычки и аппетиты, но на полном серьезе — пока не закончится вся эта поебень с подставными любовницами, русской мафией и Радкевичами, надо держаться тех, кому можешь доверять. А жене я доверяю как себе, а то и больше. Марика точно не завела бы любовника-шпиона-стриптизера. Хотя… Как-то же она обходится без секса уже полтора года⁈

В номер со мной жена не пошла, оставшись смотреть на балтийские шхеры. За бортом один хер ничего не видно, но этой бабе лишь бы пойти наперекор. Демонстративно забрала бокал и бутылку с остатками шампанского и ушла на верхнюю палубу, где отличный панорамный вид. Учитывая кромешную ночь за окном — наслаждаться Марика будет огнями створовых знаков и сигнальных маяков, ну и отсутствием домогающегося мужа.

В любом случае, заняться мне есть чем. С потрясающе «скоростным» паромным интернетом загрузились аж два архива из трех. В первом — день до убийства Ольги. Чувствую себя вуайеристом — Маша Ой засняла почти каждый шаг моей жены. Есть даже пикантный кадр, где, прикрывшись шторкой, Марика выглядывает из примерочной, протягивая вечернее платье на плечиках. Вероятно, подзывает продавца. Не раздумывая, копирую фото в папку с избранными: секс в общественном месте — одна из любимых фантазий, что удивительно, до сих пор нормально не реализованная. Остальные снимки профессиональны, но скучны — фру Даль одета и не совершает ничего противозаконного.

Дольше прочих разглядываю последнюю фотографию — Марика с пакетами покупок заходит в отель, а ей навстречу летят борзые отца — Княжна и Забава. Парень, держащий собак на поводке мне незнаком — высокий, выше моей жены на каблуках, черная толстовка под дутой жилеткой, из-под натянутого на голову капюшона торчат светлые космы, солнцезащитные очки, что странно, учитывая вчерашнюю погоду. Руки в перчатках — никаких особых примет, кроме роста и цвета волос. Приближаю фото так, что квадратики пикселей расплываются — похоже, в носу незнакомца кольцо, а еще борода или какие-то пигментные пятна.

Фотографии второго архива более информативны. Похоже, встретившись с Ольгой, Марья решила поиграть в частного детектива и слегка проследить за заказчицей. Я мало знал мать — когда мне в детстве хотелось любви и понимания, почему и за что меня бросили — ей не было до сына дела, а потом похер стало уже мне. Так что в памяти не осталось живого и близкого образа, лишь приукрашенные детские фантазии о прекрасной принцессе с длинными светлыми волосами, и предвзятое воспоминание юности — о чудовищной наркоманке, потерявшей мозги и стыд.

На фотографиях, запечатлевших последние часы жизни Ольги Даль, — эффектная, сохранившая былую красоту, блондинка. Загорелая и ярко накрашенная, как сейчас принято в России, точно выходя утром из дома, женщина собирается кутить всю ночь. Короткая юбка, высокие каблуки на платформе. Такая внешность — призыв, одинаковый на всех языках мира: «Трахни меня, я согласна!». Сразу и не скажешь, что ей за пятьдесят. Пожалуй, не будь она моей матерью, я бы и сам повелся на короткое приключение без обязательств.

На серии фотографий на бульваре Ольга со спутником — Маша Ой снимала издалека, мешают деревья, прохожие, проезжающие машины. Варшавский уверен — выгуливальщик собак и Ольгин трахаль — один и тот же человек. У Герки глаз-алмаз. Как по мне, роднит патлатого блондина-неформала с громилой рядом только рост. Пролистываю быстро, надеясь найти фото почетче и поближе. Звуковой сигнал возвещает о получении последнего архива. Открыв его, понимаю, удача наконец-то на моей стороне — юная папарацци следила за нами и во время юбилея. На снимках видно зал, где тот самый мужик, с которым Ольга ругалась в парке, в смокинге и безвкусном бордово-золотом галстуке-бабочке, пьет шампанское и беседует с моей женой!

Хватаю мобильный позвонить Марике и понимаю, что скачивал и разглядывал фотографии больше получаса — уже за полночь, а фру Даль в каюту так и не вернулась. Неужели настолько увлекалась видами?

Сигнала нет. Мы вышли в открытое море, куда не добивают сотовые вышки. Fan! Куда подевалась эта женщина⁈ Вскакиваю и чуть не валюсь обратно на диван — меня штормит или это качает судно? Выпито два бокала шампанского — такая доза на мой организм, что слону дробина.

Дверь из каюты открывается туго. Толкнув, слышу пьяное ворчание на финском. Ясно, любитель дешевого алкоголя нашел ночной приют у нашего порога. Не церемонясь, отталкиваю пьяное тело, игнорируя вялые попытки заехать мне в морду. У тебя и трезвого против меня мало шансов, а тут и вовсе, как тряпичную куклу избивать. Стюарды и охрана с такими предпочитают не связываться, мотивируя: «Каждый волен отдыхать как хочет, пока это не мешает остальным». Потому перетаскиваю ворчащего так, чтобы не мешал лично мне и мчу на верхнюю палубу — туда, где непокорная фру осталась допивать вино.

Я не верю в интуицию и предчувствия — все это либо бабские бредни, либо просто логические выводы мозга, которые человек не может для себя объяснить. Но пульс в висках грохочет, а сердце в груди отзывается болью — бегу с такой скоростью, словно от этого зависит жизнь. Хотя, если подумать здраво — что может произойти с Марикой на самом безопасном из транспортных средств? Мозг тут же угодливо подбрасывает крушение «Эстонии»* (паром «Эстония», совершавший рейс «Таллин-Стокгольм», затонувший в 1994 м и унесший жизнь более 850 человек). Шторм за бортом весьма к месту — меня то и дело шкивает от стены к стене.

Взлетаю по лестнице — стойка у окна, где сидела Марика, пуста. Ну разумеется! Танцевальный зал, где еще играет музыка и танцуют пары, немноголюден. Беглого взгляда хватает — жены среди них нет. Наудачу мимо проскальзывает тот самый официант, что обслуживал нас в ресторане, похоже, кто-то заказ доставку в каюту. Хватаю за форму, игнорируя попытку вежливо вырваться:

— Девушка была со мной в ресторане. Высокая, красивая, волосы темные распущенные, джинсы, рубашка черная, кулон на груди. Говорит по-русски и английски. Видел, куда пошла⁈

Парень поначалу мнется и отнекивается, тратя время, которого, теперь я точно знаю, катастрофически нет. С Мариной что-то произошло или происходит в этот самый момент! Будь на ее месте другая, решил бы — подалась во все тяжкие, сняла бойкого жиголо и уединилась в укромном месте. Но это же моя недоступная фру, которую начинает трясти возмущением от руки, соскользнувшей ниже талии!

— Где она⁈ — ору на ни в чем не повинного работника, хватая за грудки. (Тише, Ингвар! Иначе запрут в карцере, откуда ты точно жене не поможешь).

— К-кажется, она ушла с высоким господином, — наконец мямлит бледный от страха официант.

— Куда⁈ — мой вопль перекрывает музыку и привлекает внимание службы безопасности. Приходится отпустить бедолагу и сунуть ему пятьсот крон за неудобства. Бабло решает не только в России, добавляя сговорчивости и восстанавливая память:

— В бар. Они пошли в бар.

Мчу в другой конец коридора, где у дверей лифта винтовая лестница на самый верх — там дискотека и коктейльный бар, но у самых ступеней торможу. Спину сводит как от удара между лопаток. Оглядываюсь, пытаясь понять причину. Далеко позади официант объясняет охране, что все в порядке и господин (то есть я) перебрал лишнего, но не причинил ему никаких неудобств. Кривлюсь, а нервная дрожь передергивает тело, словно все мышцы разом решили сбросить напряжение. Что за херня? Бросаю взгляд на свое отражение в стеклянной двери, ведущей на внешнюю прогулочную палубу: растрепанный вид и бешеный взгляд, в остальном нормально, но… Что-то в кромешной темноте заставляет вглядываться пристальнее — в штормовой ночи, куда по доброй воле никто сам не сунется, что-то происходит. Я не вижу, но чувствую, как воин, идущий на битву или охотящийся зверь внутренним чутьем находит противника и добычу — мне надо туда, где бушует ветер и хлещет дождь.

Двери поддаются. Разве они не должны быть закрыты в такую погоду? К черту — не до раздумий! Вылетаю на скользкую палубу, хватаясь за поручни — качка и обледенелый пол не дают стоять на ногах. Чуть не падая, достаю мобильный. Фонарик хоть немного разгоняет тьму. Ветер воет в ушах, волны бьют за бортом, двигатели рычат, толкая судно через толщу вод.

— Игорь! — мерещится, или слышу крик? Не разобрать откуда — буря ревет, сечет ливнем лицо, тормозит движения, сбивает дыхание резкими порывами.

— Помоги! — это точно не крик чаек и не галлюцинация. Рвусь вперед — иначе ветер отнес бы крик в противоположную сторону. Слабый фонарик мобильного выхватывает силуэт — женщина у поручней. Моя женщина!

— Марика! — пытаюсь ускориться, подтягивая себя за канаты лееров. Встречные порывы буквально сбивают с ног. Шаг. Два. В тусклом свете уже вижу искаженное страхом лицо, в обрамлении мокрых волос. Успеваю разглядеть гематому на левой щеке и кровь, текущую из губы, как вдруг сильный удар справа сбивает меня с ног, роняя на палубу.