Она очухивается в темноте. Живая, потому как болит все, что может болеть. Кажется, в ее теле нет ни одной целой клетки, а в каждый нерв загнана раскаленная игла.
— Мммм, — мычит, не в силах разнять губы и вытолкнуть хотя бы слово.
— Вера, очнулась? — знакомый голос сообщает — она не одна.
— Леха? — короткое имя дается с трудом. Хриплый, низкий голос не может принадлежать ей.
— Тише, — к губам заботливо прикладывают холодный край стакана, и вода смачивает пересохшее горло.
— Где я? — кругом темно, только тонкая полоска теплого желтого света разгоняет окружающий сумрак.
— У нас, на Кленовой, — мелкий блондин отвечает почти ласково, заботливо подталкивая ей под спину подушку.
— Какого?.. — дальше Вера не уточняет — говорить нет сил.
— Привез. Куда еще?
— В костер. Как Короля, — Верка пытается рассмотреть склоненное над ней лицо Алексея.
— В смысле Короля? — искренне недоумевает Леха.
— Димона Королева, — злость дает внезапные силы. Вера садится, превозмогая боль. — Убить, а тело сжечь. У вас ведь так принято?
Алексей отскакивает от нее, как от чумной.
— Чо ты гонишь, Вер?!
— Правду, — даже в темноте она видит неподдельный ужас на открытом мальчишеском лице. — Лучше б я тогда сдохла. Вместе с ним.
— Вер, ты сильно головой ударилась. Врач говорил, так бывает при сотрясении. Ты под машину попала…
— Под машину?! — она срывается на крик. — Включи свет, мелкий ублюдок, и посмотри на меня! Это все со мной сделал ебучий Шланг, твой ненаглядный босс!
Леха отступает, качая головой, но слушается и щелкает выключателем. Буквально на минуту тусклый свет висящей под потолком лампочки освещает убогую комнату с обшарпанными обоями, парой стульев с порванной обивкой и диваном, на котором Верка — опухшая, избитая, раскрашенная синяками и ссадинами.
— Нравлюсь?! — девушка откидывает клетчатое шерстяное одеяло. Голое, изящное тело в узоре гематом. — Хочешь меня трахнуть?! Не стесняйся, давай, будь как босс! Братков позови, на троих сообразите! Ты же за этим пришел, ну!
Разбитые губы выплевывают истеричный смех.
— Бля… — морщится блондин и гасит свет. — Заткнись, Вер…
Вера замолкает. Ей хочется попросить зеркало, но и без него ясно — с ней полный пиздец.
Леха тоже молчит. Так долго, что Верке происходящее начинается казаться галлюцинацией.
— Пиздец, — наконец выдает парень. — Будь тут, я скоро.
И выходит, притворяя за собой дверь. Девушка вновь оказывается в кромешной темноте без надежды на выход и спасение.
Лехи нет долго — несколько часов или полдня. Без часов точно не сказать, а окна в хате забиты снаружи металлическими листами. Верка обползает свою тюрьму — обычная унылая хрущеба. Сидячая ванна с отбитой эмалью, ржавый от рыжей воды унитаз, кухня, где из мебели лишь табуретка и тумба у висячей раковины. Газовая колонка на стене. Приходит мысль открыть газ и задохнуться к херам, а лучше напоследок щелкнуть выключателем и разнести весь этот бандитский притон к ебене матери. Но сил на решения уже нет. Хватает только на скрючиться в ванной и включить воду — к ржавчине добавляется розовый — кровь из разодранной кишки, порванной вагины, разбитых лица и рук — ран, открывающихся от неловкого движения… Хорошо, что нет зеркала — иначе она бы точно вскрылась его осколками. Тело дрожит, голова раскалывается — от сотрясения или той дури, которой ее накачал Кравчук? То, что в бильярдной она была под кайфом, сейчас ясно как дважды два. Может оно и к лучшему? Произошедшее вспоминается страшным сном, а собственное безволие и покорность кажутся правильными. Как знать, начни она тогда сопротивляться — чем бы все обернулось? Мысли обрывочны и сумбурны, сознание то и дело отключается, стирая из памяти минуты, а то и часы. Вот она колотит кулаками в дверь и орет, чтоб ее выпустили, пока окончательно не срывает голос, а затем вновь сидит в набранной ванне, пока вода не остывает и не хлопает входная дверь.
— Ты где? — из коридора слышится голос Лехи и чей-то еще тихий, женский. Вера мычит в ответ.
Блондин привел незнакомую бабу средних лет. Вместе они вытаскивают девушку из корыта. Женщина отдает короткие приказы:
— Подними руки. Открой рот. Нагнись.
Вытирает узким вафельным полотенцем и прикладывает к спине стетоскоп.
— Глубоко вздохни. Не дыши.
Укладывает на диван и прощупывает живот. Заставляет раздвинуть ноги и, надев перчатки, осматривает вагину и анус.
Молча что-то пишет на листке бумаги, избегая встречаться с Веркой взглядом. Уходя, так же молча протягивает руку и получает от Лехи пачку зеленых. Блондин выходит вместе с женщиной, но возвращается почти мгновенно.
— Хорошие новости — у тебя ничего не сломано, — сообщает с виноватой улыбкой.
— Я счастлива. — Вера сидит на диване, поджав колени. Из одежды — наброшенная на плечи простыня. Алексей то и дело застревает взглядом то на синих от гематом лодыжках, куда пришлись удары кия Ильича, то на шее со следами укусов.
— Медсестра написала список лекарств. Кое-что у нас с парнями есть в дежурной аптечке, давай помогу…
Он делает осторожный шаг, от которого девушка ежится, вжимаясь в дальний угол.
— Вер… — в голосе парня мольба. — Я не знал… Позволь помочь.
— Выпусти меня отсюда, — они поднимает опухшие глаза.
— Не могу.
— Тогда свали и дай подохнуть.
— Не в мое дежурство.
— Класс! И много у меня тюремщиков?
— Блять, Вера! — блондин не выдерживает. — Внизу с десяток наших, в хате напротив — Шланг. Даже если я тебя незаметно от них в бумер запихну, нас первый же гаец остановит. И тогда так легко не отделаешься.
— Спасибо, Лешенька. Без тебя я бы не узнала, что такое «легко».
Язвительность — единственное, что ей осталось.
— Ладно, давай хоть пожрем, а? — не получив ответа, парень оставляет на стуле пакет и уходит на кухню. Скоро оттуда начинает пахнуть едой и кофе, и у Верки скручивает живот. Голоду плевать на страдания души и тела — организм хочет жить, жрать и пить. Кое-как она заворачивается в одеяло и ковыляет на кухню, по пути заглядывая в пакет — зеленка, пластырь, банка с мазью Вишневского и блистер парацетамола. Зашибись комплект неотложной помощи.
Мелкий усаживает ее на единственную табуретку, вручает в руки тарелку с отбитым краем, на которой что-то похожее на омлет и спрашивает:
— Тебе сколько сахара в кофе? — на тумбе металлическая банка растворимого Нескафе и коробка рафинада.
— Чтоб жопа склеилась, — криво усмехается Вера, ловя соскальзывающее с груди одеяло и с извращенным удовольствием радуясь смущенному румянцу парня.
Едят они молча. Точнее, она ковыряет вилкой тарелку, лишь пару раз донося еду до рта. Зато выпивает не меньше литра кофе. Мелкий, не задавая вопросов, наполняет чашку, как только та пустеет. Лешка не травит анекдотов, не шутит, да и смотрит на нее изредка, когда думает, что Верка не заметит его косых взглядов.
— Кто меня привез? — спрашивает Вера не потому, что тишина тяготит, а оттого, что ей отчего-то жаль этого обычно говорливого юнца, притулившегося на подоконнике с видом побитого щенка.
Леха жмет плечами:
— Хэзэ. Босс сказал — вы на бомбиле ехали, попали в аварию. В больницу нельзя, потому как ты под кайфом.
— А хоромы эти — вместо лазарета? — девушка отковыривает ногтем облупившуюся голубую краску и косится на серый, давно небелёный потолок.
— Ну, тут ремонт в планах, пока все бабло на клуб слили. Ты бы видела, какая там светомузыка и сабвуферы — закачаешься! — глаза парня загораются восторгом, но мгновенно гаснут, когда Вера выгибает бровь и фингал под глазом растягивается, привлекая внимание.
— Можно мне домой, Леш… — звучит тихо, обреченно, без надежды. Алексей вскакивает, шумно вздыхает и почти бежит к выходу. Уже из узкого коридора, когда Верка видит только его спину, бросает едва слышное:
— Я придумаю что-нибудь. Ты только лекарства принимай, ешь и это… не кисни. Загляну завтра.
Дверь хлопает, а в замке поворачивается ключ.
Но ни завтра, ни через день Алексей не приходит. Вместо него друг друга сменяют смутно знакомые рожи Серегиных подельников. Они так же молчат, лишь секут чтобы девка подолгу не сидела в ванной и не вздумала уморить себя голодом или иным способом.
Верке сложно отсчитывать прошедшее время. Часов нет, а сама она балансирует между истериками, приступами боли и кошмарами, выныривая из которых, обнаруживает на кухне пакеты с едой, а в коридоре очередного молчаливого надсмотрщика. Отеки успевают сойти, а синяки из фиолетовых превратится в желтые. Физическая боль отступает и все произошедшее подергивается туманом, точно в ее жизни никогда не было ничего, кроме убогих тридцати двух квадратных метров отчаяния. Мысль покончить с собой приходит все чаще, становится навязчивой, преследует даже во сне. Воспользовавшись пересменкой у надзирателей, Вера запирается в ванной, надевает на голову полиэтиленовый пакет из-под мусора и затягивает под горлом завязки.
Но судьба еще недостаточно поиздевалась на ней. Кравчук выламывает дверь в тот момент, когда становится сложно дышать, и спасает от смерти для новых мучений.
— Пошли! — Шланг зол. Дергает за руку, тянет за собой. Простынь, служившая ей все эти дни одеждой разматывается, обнажая похудевшее истонченное тело. Но даже Веркина нагота не останавливает бандита. За дверью на лестничной клетке становится понятно — все эти дни она провела в квартире напротив Серегиных апартаментов. Теперь ей дозволено войти обратно в роскошь евроремонта, но ничего хорошего перемены явно не предвещают. Серый молча толкает к кровати, на которой очередной вульгарный наряд.
— Кому теперь меня продашь? Или вместе на панели встанем торговать — я пиздой, ты — жопой? — Вера напрашивается. Серый больше не страшен — жалок и смешон. Да и что он ей сделает — трахнет, изобьет, убьет!? Да пожалуйста! Лучше сдохнуть, чем это все.
Кравчук замахивается, но в последний момент подрагивающий от бешенства кулак замирает в нескольких сантиметрах от девичьего лица.
— Повезло, сучка, что ты нужна при параде, — шипит, отвешивая пендель, толкающий Верку на кровать, — но, если хавальник не заткнешь, я за себя не ручаюсь. У тебя час.
Кравчук усаживается за барную стойку и открывает Jack Daniels, пьет прямо из горла, не закусывая. На широком лице выступают напряженные желваки, здоровенные ручищи сами собой то и дело сжимаются в кулаки, а обтянутая джинсами задница елозит по стулу. Не надо быть Кашпировским, чтобы прочесть мысли бандоса — явно в красках переживает «любовь и ласки» Ильича.
Вера одевается — вновь узкая полоска стрингов и чулки, лиф, поджимающий грудь почти под горло и превращающий аккуратный второй размер минимум в четвертый, короткая, узкая кофточка на пуговках, расстегивающихся на груди при любом движении и алые лакированные туфли на высоченной платформе — такие она только в любимых порно-фильмах Кравчука видела.
— Кому сегодня сосать будем? — вопрос звучит максимально равнодушно, но множественное число она выбирает специально — позлить Шланга.
— Кому скажут, тому и дашь. Повезет, приглянешься главному, — Серый на девушку не смотрит, лишь хлещет вискарь, точно воду, и добавляет, не Верке, а будто самому себе, — своих главный другим ебать не позволит. Ни лысому, ни кому еще.
Перспективы не радуют. Под стопкой одежды Вера находит набор косметики Ruby Rose, морщится от сладкого химического запаха, мельком оценивает свое отражение — замазать следы синяков и ссадин потребуется целый тюбик тональника.
— Ты знал, что ими покойников красят? — подходит к Кравчуку и машет перед носом тенями.
Серый с трудом фокусирует на девушке взгляд — он уже пьян в стельку, и продолжает накачиваться. Встреча с авторитетами, похоже, не радует и «короля района».
— Нам теперь либо в гроб, либо на стрелку, Верусь, — в голосе нет привычной злобы и нахальства, только обреченность сломленного и проигравшего. Как давным-давно в школе у доски. Перед ней не бандос — Шланг, убийца ее Димона, беспредельщик и тварь, а Сережка Кравчук — свой парень, хулиганистый приятель Королева.
— Лучше в гроб, чтоб не мучиться. Жаль, ты меня тогда не пристрелил.
Серый меняется мгновенно, отшвыривает почти пустую бутылку, хватает Верку за горло, дышит в лицо перегаром:
— Не пизди мне тут, сучка! Крась рожу и погнали!
Палетка с тенями падает на пол и разбивается. Девичьи пальцы вцепляются в сжатую на горле ладонь, а перед глазами темнеет. Но Кравчук отступает быстро, достает знакомый банановый ликер и молча сует Верке.
Хер с ним! Она пьет так же из горла, не морщась и стараясь отключить воображение, подсовывающее жутко яркие картины грядущего, а после опускается на колени и собирает с пола то, что еще можно спасти из косметики.
Через полчаса волосы начесаны и залиты лаком, пожелтевший фингал спрятан под длинными стрелками до виска, а на шее такой слой тональника, что зубы кусать увязнут.
— Зачем тебе я? — алкоголь и та дрянь, что намешана в него, действуют — Вера покорно спускается вслед за Шлангом и садится в мерин. Но ей почему-то надо это спросить, будто ответ братка сможет объяснить трындец, происходящий в жизни.
Серый оборачивается удивленно, пожимает плечами и сплевывает на подернутый морозным инеем тротуар:
— Захотелось.
До клуба, в который Шланг переделал видеосалон Короля, их везет незнакомый водила. Куда делся Лешка Вера не спрашивает, с некоторым облегчением думая — хорошо, что мелкий не видит ее в этом блядском наряде. Банановая алкогольная бурда и та дурь, что подмешана в нее, действуют — становится похер на происходящее, и даже задница, разорванная Ильичом на британский флаг, не болит. Но мысли о лысом заставляют ее трястись от ужаса. Правда, только внутри — снаружи она размалеванная шлюха на жутко неудобных порно-ходулях платформ, главная задача которой не навернуться на первом ноябрьском льду.
— Зачем тут я? — успевает спросить в полумраке салона, пока сознание еще цепляется за иллюзию управления происходящим.
Серый не удостаивает взглядом, но поджатые губы и выступающие желваки говорят — Кравчук на взводе и нервничает едва ли не большее нее. Ильич умеет вдалбливать страх подчиненным.
— Ему зашло. Главный тоже хочет.
Верка сглатывает подступивший к горлу ком:
— Много их, главных?
— Тебе не пох? — Шланг зло плюет в открытое окно. — Или вошла во вкус и готова сразу роту обслужить?
Не готова. Вера дергает ручку двери, надеясь вывалиться из мерса на полном ходу, но нет — заперто! Она елозит, оглядывается в поисках спасения, чем раздражает и без того напряженного бандита:
— Кончай дергаться. Будешь вести себя хорошо, пойдешь на повышение. Свалим из этого гадюжника. На следующей неделе в Москву поедем, а дальше вообще в Штаты или во Францию рванем. Королю такой масштаб и не снился.
— Разве что в кошмарах, — бурчит Верка под нос, не к месту думая — жизнь королевы района и первая любовь сейчас кажутся посмотренной по телеку мелодрамой. Все это было тысячу лет назад и с кем-то другим.
Клуб из салона вышел действительно крутой. Басы гудят, от неона рябит в глазах, на возвышении сцена с пилоном, на котором извивается смутно знакомая деваха, откровенно разодетая под стать Вере. От громкой музыки и яркого света мгновенно начинает болеть голова. Вера щурится, оглядывая зал, а Кравчук нетерпеливо толкает ее в спину, направляет туда, где за тонкими шторами ВИП зона.
— Сереженька! — баба спрыгивает с пилона и визжит от радости громче 2 Unlimited* (популярная в 90ые евродэнс группа) — Где ты пропадал?!
Наташка! Лучшая (или уже нет?) подруга мчит к ним на всех парах, расталкивая народ. Кравчук шумно вздыхает и, кажется, закатывает глаза. Веру Ната явно не узнает, мерит ревнивым оценивающим взглядом и кривится оттого, что сравнение явно не в ее пользу. Она шире, грубее и проще Смирновой даже в этом блядском прикиде. Хотя страшной Наталу не назвать — легкий веселый нрав, большая грудь и ноги «от зубов» неизменно обращают на себя внимание мужиков от прыщавых подростков до похотливых старперов. Вот и сейчас ее провожают заинтересованными взглядами, часть которых перепадает и Вере.
— Привет, Нат, — бросает она равнодушно, когда подруга виснет на Кравчуке, демонстративно заслоняя собой потенциальную соперницу.
— Вера?! — если бы за удивление ставили оценки, это, без сомнения заслужило бы твердую пять. — Ты тут откуда?!
Накрашенное лицо перекашивают пограничные эмоции — откровенная неприязнь, показательная забота и жажда сплетен кривят Наташкины губы в причудливую ухмылку. Удивительно, как Вера раньше не замечала в подруге эту уродливую фальшь?
— Думала, ты в курсе всех моих планов и явок. Или в этот раз я не у тебя ночую? — кажется, она втягивается в роль саркастичной язвы. Единственное из доступных оружий, когда покорное тело само идет на убой.
— Ты уехала в Москву к Димону, — тянет Ната, пытливо заглядывая в глаза Кравчука.
— Так вот какая у нас официальная версия, — Вера смеется, игнорируя предупреждающий жест Шланга, собственнически стискивающего здоровой ручищей девичью шею сзади.
Натали хмурится, видя в этом ласку, достойную зависти, а Верке больно, но вместо слез она улыбается так широко, что под помадой лопаются ранки, а во рту собирается солоноватый привкус крови.
— Успеете напиздеться, дела ждут! — Серега направляет ее к полупрозрачным занавескам, а Нату притягивает к себе и шепчет на ухо:
— Организуй два фирменных себе и ей, бармену скажи — за мой счет, — зубы Шланга прикусывают мочку уха брюнетки. Наташка плывет, забывая про подругу и, предвкушая продолжение, спешит выполнять приказ.
Собравшихся на диванах в ВИП зоне Верка помнит до мгновенно подступившей тошноты — ближайшие корефаны Шланга, те самые, что отплясывали вокруг костра, пока она отсасывала себе право на жизнь. Отмотать бы назад и сгореть вместе с Королем. Кажется, в Индии есть такая традиция или это у викингов? Приход девушки встречается одобрительным улюлюканьем, пара парней принимается зазывать к себе на колени, не заботясь о мнении Кравчука. Ясно — она больше не девка шефа, а обычная шмара, для общих утех. На одиночном кресле, чуть в стороне от веселья районных братков — громила-охранник Ильича, самого лысого не видно, что вызывает вздох облегчения. Заметив Верку, обладатель толстого короткого хера чуть привстает, точно приветствуя, и хлопает себя по колену, одновременно характерным движением языка оттопыривая щеку и демонстративно причмокивая. Мужики ржут, Кравчук довольно лыбится, жмет охранник руку и уточняет:
— А Ильич с Графом где?
— Задерживаются. Но велели к их приходу товар разогреть.
Товар. Значение доходит до Верки, когда ее практически швыряют в объятия довольного громилы, который подхватывает легкое безвольное тело, усаживает на ручку кресла, а лапищу запускает промеж ног, изучая, где кончаются чулки и начинается кожа. Второй рукой мужик прощупывает глубину выреза и объем груди. Басит на ухо:
— Скучала по мне, малышка?
Так ее и застает пришедшая с бокалами Наташка — в нескромных объятиях незнакомого шкафа. Подруга адресует Верке презрительный взгляд и с вызывающей страстью прижимается к Кравчуку. Серый не реагирует. Молча берет со стола и опрокидывает одну за другой стопки с водкой. Коктейль в Веркиных руках возникает сам собой:
— Пей, — приказывает громила с толстым хером, и она пьет, а он довольно ржет:
— Пойло-то «Секс на пляже называется». И ты догоняй подружку, — внимание охранника переключается на Наталу, устроившуюся под боком у Кравчука. Та недоуменно переводит взгляд с командующего на Шланга и поясняет:
— Я не такая. Я с ним, — ладонь с ярко-алым маникюром скользит по Серегиной ноге, замирая на колене. Парень дергается, раздраженно скидывая девичью руку. Громила Ильича громко ржет:
— Я не такая, я жду трамвая! Но мы тебя поставим на рельсы и направим в общественно полезное русло, как завещал великий вождь — при коммунизме все бабы будут общие!
На этих словах, охранник резко рвет Веркину блузу, тянет вниз вместе с лифчиком и под довольный гогот собравшихся впивается в обнажившуюся грудь.
Краем глаза Вера замечает округлившиеся от ужаса глаза подруги, и потупленный отрешенный взгляд Кравчука. Но Смирновой почему-то похер на происходящее — голова раскалывается от громких басов, ВИП зона и весь танцпол плывет радужными кругами, а желудок крутит. Ей откровенно плохо, того и гляди стошнит, и этот еще сторонник общественной собственности тискает так, что вырвет ее на его белую футболку, не иначе.
— Мне нужно выйти, — тихое, едва слышное остается без ответа за общим шумом. Верка гасит тошнотворный позыв и, превозмогая отвращение, ластится к громиле:
— Пусти в туалет, пожалуйста.
Мужик понимающе хмыкает, но вместо того, чтобы отпустить, увязывается следом.
— До приезда Ильича дотерпеть не могла? — подмигивает он шатающейся Верке и лапает за задницу. Желудок девушки сводит спазмом, а перед глазами темнеет. Она еле успевает распахнуть дверь сортира и склониться над толчком. Измученный организм исторгает из себя вонючую желчь вместе с ядрено-розовым коктейлем. Длинные волосы мешают, свисают вперед, пачкаются в блевотине, пока Вера пытается удержаться на ногах, упираясь руками в бачок унитаза. Вероятно, ее поза, открывающая резинку чулок и светящая алый атлас стрингов, служит для бандоса командой к действию. Громилу не смущает ни распахнутая дверь общественного сортира, не блюющая в «белого друга» обдолбанная девка.
Юбка задирается до пояса, ластовица трусов отодвигается и в вагину лезет тот самый короткий и толстый, что неделю назад изучал возможности Веркиного рта. Девушка дергается, скрючиваясь, исторгая из себя новую порцию рвоты, а сзади толкается, давит, никак не желая помещаться в узкий проход очередной насильник.
Ниже уже некуда — в блевотине, соплях и слезах она цепляется за толчок, едва не ныряя в унитаз, а громила смачно плюет на руку, смазывая хер для лучшего проникновения. Боль и восторженный стон возвещают об успешности очередной попытки. Грязные светлые космы болтаются перед лицом, голова то и дело бьется о фаянс, рот пересыхает от бесконечного истошного крика, который теряется в доносящемся из клуба шуме и громком поросячьем повизгивании раздирающего пизду ебаря.
Что пытка кончилась, Вера сознает не сразу. Просто внезапно она оказывается одна, сидящая на кафельном полу в обнимку с унитазом. В сортире никого, а за дверью вместо музыки какой-то грохот, громкие хлопки и визги. Вера с трудом поднимается на ноги и тащится к раковине, одергивая на ходу юбку. Из зеркала глядит опустившееся чудовище, какие-то три месяца назад бывшее вызывающей всеобщую зависть королевой района.
За дверью кричат, и кто-то громко колотит в стену, а ей хочется, чтобы все заткнулись — голова раскалывается, ноги еле держат, сознание то и дело проваливается в темноту. Еле-еле получается умыться и попытаться очистить волосы. Она засовывает голову под кран и то пьет гадкую хлорированную воду, то просто стоит с закрытыми глазами, чувствуя, как холодная влага смывает косметику, слезы, рвоту. Оставляет только грязь, навсегда въевшуюся в ее истерзанную душу.
— Глянь-ка, одну шмару пропустили! — в сортир вваливаются двое — бритоголовые мордовороты под стать Кравчуку. Незнакомые, хотя Верка вообще с трудом понимает происходящее. Ее подхватывают под руки и, бросив попытки поставить на ноги, волокут в зал. В коридоре и дальше ослепительно болезненно светло — вместо светомузыки и неона — лампы дневного света. На полу лужи темной жидкости и запах, от которого опять накатывает тошнота — пороха, гари, крови. Распластанный Димон вновь всплывает в памяти, и она спотыкается, повисает на держащих ее. Чьи-то ноги перегораживают проход. Тягучая ржавая лужа растекается под распластанным телом. Кровь!
Вера дергается, пытается переступить, но платформа липнет, вязнет, пачкается, а в голову приходит узнавание — насильник из сортира, охранник Ильича — мертвый перед ней, на белой футболке алое пятно и дыра от огнестрела. А впереди в развороченном задымленном зале еще трупы, стоны, бабский вой и с десяток, не меньше, одинаковых бритоголовых парней, держащих на мушке уцелевших из Серегиной бригады.
— Ребятушки-козлятушки, ваша мама пришла, пиздюлей принесла. Кто разрешил без спроса беспределить, девок портить, дурь толкать?
Смутно знакомый голос принадлежит высокому мужику в темном костюме, шагающему среди стоящих на коленях поверженных братков.
— Данилыч, тут еще чикса, куда ее? — спрашивает один из держащих Верку. Названный Данилычем отмахивается, указывая на ВИП зону, где за оборванной шторкой жмутся друг к дружке зареванные девицы, среди которых Наташка. В кресле перед девками сидит полный лысеющий мужчина в очках и (Вера даже несколько раз моргает от удивления) пьет чай.
— Не чикса, а девушка, — высокий брюнет в темном костюме оборачивается, и пронзительные серые глаза оглядывают Верку от сетчатых чулок до мокрых, прилипших к лицу волос. Она уже встречала этот взгляд — только когда и где никак не вспомнить. Мужчина внезапно теряет интерес к остальным и переключается на нее. Подходит медленно, вальяжно, переступая через неподвижное тело одного из подельников Шланга, кажется, того самого, кто кинул зажигалку в погребальный костер Короля. Заносит руку с пистолетом.
Она вскидывает ладони и вжимает голову в плечи: «Только не по лицу!»
— Тш-ш, зайка. Что дрожишь? Я не монстр какой.
Верке страшно, хоть в обморок бахнуться, хоть обоссаться — платформа туфель до середины в крови. Чужой пока что. Но она поднимает лицо и смотрит. Потому что внезапно хочет жить и плевать, что залетный бандос раздевает ее взглядом, крутя в пальцах дымящийся ствол.
— Чо, Варшавский, в твоем вкусе? — ржет толстый очкарик, но брюнет не удостаивает его ответом. Убирает оружие под пиджак, подцепляет девичий подбородок двумя пальцами, вынуждает смотреть вверх, а не под ноги.
— Что тут делаешь?
— Все! — Верка брякает не думая, лишь бы еще потянуть время. Слышит смех и поднимает на мужчину красные заплаканные глаза. — Я…. я сосу хорошо.
Теперь ржут почти все:
— Реально? А профессия то у тебя есть, или так соской и работаешь?
Верка краснеет под цвет растекшейся по полу крови:
— Учусь, на секретаря-референта.
— Секретутка, значит. Саныч, тебе в контору вроде нужен был кто-то бумажки перебирать?
— Предлагаешь сейчас собеседование провести? — толстый отпивает чай. Его сальный, проникающий под одежду взгляд, Вера чувствует даже спиной. Все мужики одинаковые. Все хотят одного и того же. Эти тоже — не убьют, так выебут. И в подтверждении мыслей брюнет в черном небрежно бросает:
— Поедешь со мной. Остальных оформляйте.