Под душем становится жарко, горячо. Теплота воды размазывает и без того растекающееся сознание. «Герман», — Вера цепляется за всплывшее в памяти имя как за точку отсчета, пока прошлое и будущее летят в тартарары.

— Герман… — губы не слушаются, голос звучит тихо, ватно, едва слышно за шумом воды. Равнодушный надзиратель не сводит с нее взгляд. Стоит молча, скрестив на груди руки. Пялится, оценивает — она товар, он… Кто он? Покупатель? Продавец? Или теперь — владелец? Никаких иллюзий Верка не испытывает — вопрос лишь в том, насколько грубым окажется этот.

— Рожу умой — смотреть жутко. Как граффити размалеванная.

Мужик протягивает ей кусок мыла. Девушка покорно трет лицо, закрыв глаза. Мало ему голого тела со следами побоев, пусть еще и фингалы заценит. На такую красотку встанет разве что у долбанного извращенца, хотя, теперь она уверена — все мужики одинаковые — лишь бы найти дыру поуже и сунуть туда хер. От душа или ударной дозы витаминов в голове проясняется ровно настолько, чтобы вспомнить знакомство с Германом.

— Вы — приятель Королева? — не полностью смытая мыльная пена на дрожащих губах горчит, но все лучше, чем вкус желчи или крови со спермой.

Герман прожигает долгим взглядом и удостаивает только молчания, да висящего на вытянутой руке гигантского полотенца. Не полотенца даже, а целой махровой простыни. Вера прижимает к груди мягкую ткань и стоит в ванной под уже выключенным душем, хлопает глазами, не знает — что дальше.

— Вытирайся и вылезай. Только без тупых подвигов вроде драки, побега или попытки самоубийства. Жду на кухне, — выходит, оставляя дверь открытой.

Полотенце мягко укутывает истерзанное тело. В зеркале — фиалковые глаза на худом изможденном лице, подчеркнутые темными синяками — последствиями ужаса бессонных ночей. На шее, прямо над левой ключицей и ниже — на плече, алые полумесяцы укусов — следы зубов Ильича, похоже, останутся на всю жизнь. Верка перекидывает длинные волосы, скрывая шрамы. Лучше не становится — справа на шее свежий синяк от Серегиной лапищи.

— Похер, — краше она не станет, да и для кого?! Для очередного мудака, перестрелявшего в клубе кучу народа? Да и поздно — он видел ее голой и в душе, и ползающей по полу, готовой отсосать за стакан воды.

На кухню Вера заходит молча, опустив взгляд и поджав губы.

— Садись, — Герман уже за обтянутым цветастой клеенкой столом небрежно показывает рукой в сторону круглой табуретки. — Чай будешь?

Перед девушкой чашка со сколотой ручкой, внутри пакетик «липтона», рядом открытая коробка рафинада.

— Лучше воды, — жажда по-прежнему мучает, хоть и отступила на второй план, позволяя выйти вперед подкатывающей истерике. Пальцы мелко дрожат, и приходится, сцепив в замок, спрятать их под стол. От цепкого взгляда сидящего напротив мужчины ничего не ускользает. Перед Германом Верка самой себе кажется все еще нагой, даже хуже, оголенной до нервов и подноготной сути, точно с содранной по живому кожей.

Воду Герман наливать не спешит. Смотрит как удав на кролика, будто готовится для броска. В кухне жарко. Батарея шпарит, хочется открыть форточку и высунуться по пояс — может тогда туман в голове рассеется, а растекающееся манной кашей сознание разложится по тарелочкам. «Только не вырубись опять!» — зло командует сама себе Верка. Неизвестно к чему приведет, грохнись она в обморок перед этим, как там его называли подельники? Варшавским. Палычем.

— Герман Павлович, можно мне воды? — почти скулит, не решаясь дойти до раковины. Месяцы издевательств и насилия превратили ее в сломленную покорную сучку. Аж самой противно.

— Встань и налей. Стакан в мойке. Там в хлебнице четвертина дарницкого завалялась, если жрать хочешь. Другой еды нет — не готовился к приходу гостей.

Лишь получив разрешение, Вера наполняет стакан и один за другим выпивает два залпом. Есть не хочется — хочется, чтобы все закончилось, но, кажется, мучения ее еще в самом разгаре.

— Что вам от меня надо? — спрашивать легче, не видя ледяного взгляда серых глаз. Она вцепилась обеими руками в граненый стакан и считает про себя трещины на кафельной плитке. Кухня у Германа такая же старая, как в ее недавней тюрьме на Кленовой. Только здесь чисто и будто бы обжито.

— Что может быть нужно мужчине посреди ночи от хорошенькой девушки? — он подошел бесшумно. Оказался за спиной так близко, что голая, еще влажная после душа кожа ощущает тепло чужого тела. Началось! Ладонь Германа скользит вдоль позвонков, задевает край полотенца, тянет ткань вниз, вынуждая Веру прикрываться, стараясь удержать единственную «одежду» на теле.

Но мужчина не настаивает. Проводит пальцем по спине горизонтальную полосу и холодно интересуется:

— Чем это?

— Что? — Вера недоуменно оборачивается, встречаясь с Германом взглядом.

— Чем тебя били, спрашиваю. След прямой, ровный, а гематома глубокая, — его рука все еще лежит на ее спине, приобнимает. Вот только палец больно вонзается в синяк, вынуждая распрямляться, отводить плечи, подаваться вперед.

— Кием. Бильярдным. Или это я о барную стойку ударилась, не знаю.

— Какая насыщенная жизнь у чиксы рэкетира! — Герман смеется зло, опускает руку, чтобы тут же отбросить ей волосы назад и, схватив за плечи, притянуть к себе:

— Или, может, ты девка вампира? Любишь жесткий секс — с зубами, синяками и стоп-словом?! — он склоняется так, что Верка видит тонкие морщины в уголках прищуренных глаз, чувствует древесный парфюм и запах сигарет и понимает, что адски хочет курить. Одну сигарету, а потом пусть делает с ней, что хочет.

— Не люблю. Но кого это ебет?!

— Грубо, Вер, — Герман внезапно теряет к ней интерес, размыкает хватку и, отвернувшись, намеревается вернуться за стол, когда получает вслед просящее:

— Курить хочу…

— То пить, то курить, — мужчина раздраженно кривится. — Прям как маленькая. Еще что хочешь?

— Домой… — вырывается само собой, заставляя плечи подрагивать, а голос предательски хрипеть от непрошеных слез.

— Нет, зайка. — Герман смотрит почти ласково, но нежность эта напускная, наигранная, а улыбка и вовсе ничего хорошего не предвещает. — Мы только начали веселье.

* * *

Они курят на балконе. В квартире, почему-то нельзя. На Верке какая-то тяжеленная дубленка до пола, прямо поверх мокрого полотенца и мужские тапки со стоптанным задником, в которых ее тридцать шестой утопает. Герман же не потрудился даже куртку накинуть, так и стоит — в небрежно расстегнутой рубашке и шлепках на босу ногу. На улице снег. Сигаретный дым белым облаком опутывает мужчину и девушку в темной тишине ноябрьской ночи.

— Расскажи, как ты во все это вляпалась, — в этот раз он не смотрит, да и голос звучит скорее устало, чем требовательно.

— Во что именно? — здесь, на улице Вере почему-то спокойнее. Может от того, что вряд ли ее будут бить или насиловать на балконе четвертого этажа хрущебы.

— В блядство. В наркоту. В разборки ОПГ. В прожигание жизни, в конце концов, — и вновь ровный тон, без капли тепла.

— Я не специально, — она затягивается, фокусируя внимание на алом ободке тлеющей сигареты.

— Смешно, — теперь Герман смотрит, саркастично выгнув бровь и походя при этом на театрального Мефистофеля.

— Да не особо, — Вера ежится от озноба, хотя в дубленке тепло. — Что дальше?

— Отходняк дальше. Причем довольно жесткий, учитывая сколько в тебя дряни влито. Утром пожалеешь, что ночью не сдохла.

— Ясно, ничего нового.

Герман смотрит уже с удивленным интересом. Приходится пояснить:

— Привычное состояние — хотеть сдохнуть. Только все никак не выходит.

— Рано. Ты еще показания не дала.

— Ты что, мент?

— Нет, — мужчина отворачивается и выдыхает в морозный воздух, — уже нет. Пойдем в дом, простынешь.

Неожиданная забота вызывает смех. После всего, что с ней сделали, после всего, что он видел, после залитого кровищей клуба и трупов на полу этот чудила переживает о ее больном горле? Вера хмыкает сначала тихо, затем клокочущий смех поднимается выше, раздирает изнутри и выплескивается хохотом. Она ржет в голос, до слез, захлебываясь в истеричном приступе, пока на соседнем балконе не загорается свет, а Герман не сгребает ее в охапку и не вталкивает в темноту комнаты.

Успокаивается Верка уже полулежа на диване. Дубленка распахнута, полотенце сползло и едва держится на груди, гигантские тапки качаются на ступне туда-сюда, вызывая очередное хихиканье. Больше похожее на плач, чем на смех, да и глаза уже влажные от слез. Герман возвышается над ней, смотрит, поджав губы, осуждающе качает головой, а затем внезапно садится на пол прямо у ног, снимает чертовы тапки и принимается массировать ступни. Девушка дергается, пытается сесть ровно, вырвать ноги из мужских рук, но ее держат крепко, настойчиво, хоть и не болезненно.

— Уймись уже и заканчивай цирк. — Ладони у Германа горячие, точно не курил только что едва одетый на морозе. От его прикосновений по телу разливается тепло, а язык развязывается сам собой.

— Шланг мертв?

— Ты про Сергея Кравчука? — согласный кивок и расслабляющая нега, поднимающаяся от кончиков пальцев выше. — Был жив, когда мы уезжали. Должен быть в лазарете при КПЗ. А вот закроют его надолго или легко отделается, зависит от тебя.

Герман чувствует, как девушка напрягается, но та дрянь, что все еще в ее крови не позволяет сопротивляться в полную силу. Да и его навыки массажа, похоже, никуда не делись. Знание акупунктуры пробивает на откровение не хуже сыворотки правды.

— Что случилось с Дмитрием Королевым, Вер? Я знаю, что ты была с Кравчуком в ночь исчезновения Короля-Димона. Видел вас.

Страшная августовская ночь. Такая далекая, будто прошла сотня лет или и того больше. Вкус сигарет с ментолом, не заглушающий гарь от сожжённого тела, незнакомый черный джип у подъезда…

— «С причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде…» — Вера тихо напевает под нос, прикрывая глаза. Сквозь ресницы видно, как недоумение на лице Германа сменяется пониманием:

— «Наутилус» тогда слушал, верно. Вера, не засыпай, рано, — массаж прерывается, и она недовольно бурчит. Эти мужские руки на ее теле — вновь без спросу, как все три месяца, но впервые за долгое время — не мука, а ласка. Душе больно, хочется скинуть ненавистные чужие ладони, а тело млеет, проваливаясь в покорную сонную негу. «Это не я, это та дурь, что была в ликере и в коктейле», — оправдание находится легко, а язык сам собой рождает слова:

— Димку убили. Шланг, то есть Кравчук. Застрелил в спину, а тело сожгли.

От впервые сказанной вслух правды становится легче, и фиалковые глаза, полные слез горькой памяти распахиваются, ловя взгляд серых. В них внезапное понимание и участие, словно бывшего мента подменили. Герман смотрит с теплотой и возобновляет массаж ступней.

— Ты знаешь подельников Сергея?

Вера одновременно мотает головой и пожимает плечами, сомневаясь в самой себе:

— По именам только двоих, остальных внешне. Это были новые парни, не Короля.

— Сможешь узнать? — пальцы Германа нажимают какую-то точку и по телу рассыпаются мурашки, вынуждая глубоко вздохнуть и потянуться.

— Одного в клубе замочили, другой вместо Димона сейчас чипки крышует и мастерскую моего бати, — от упоминания отца горло сводит, разбитое сердце пропускает удар и Верка на секунду приходит в себя. Что она делает здесь, едва прикрытая полотенцем, в непонятной квартире с едва знакомым то ли ментом, то ли бандосом?!

Смена настроение девушки не проходит незамеченной. Массирующие руки замирают, серые глаза глядят пристально, а затем Герман с неожиданным интересом касается очередного синяка — на сей раз чуть ниже колена:

— Это Кравчука художество?

— Нет. Это кий Ильича, — Вера едва успевает договорить, как щиколотку пронзает боль от внезапно жестко впившихся пальцев. Но стоит ойкнуть, как Герман отпускает, отстраняется. Выпрямляется резко в полный рост и нависает над ней.

— Рассказывай! — голос мужчины звенит, требует, приказывает и она подчиняется, уже в который раз.

— Шланг привез меня. Там была сауна с бильярдом, я не знаю района, было темно. Они… — Вера запинается. Даже под подавляющей волю наркотой рассказывать пережитое тяжело. Но Герман вынуждает, точно гипнотизирую.

— Они меня изнасиловали…. Вдвоем… — замолкает на миг и исправляется, — втроем, был еще третий, но он тогда только заставил отсосать, трахнул позднее, сегодня в толчке, пока я блевала.

Смотреть на мужчину девушка избегает. Достаточно того, что прожигающий взгляд дознавателя чувствуется даже сквозь опущенные веки.

— Когда они вместе меня…, — горло пересыхает, отказывается произносить, но она все-таки умудряется вытолкнуть ненавистное, — вместе меня имели, то заключили сделку. Я не знаю какую, но пожали руки, точно подтвердили договор. А после Ильич выебал Кравчука в жопу, а тот меня избил, чтобы молчала.

А дальше она затыкается, краснея от внезапного стыда, и хочет провалиться на месте. А Герман опять садится на корточки, приподнимает за подбородок двумя пальцами, заглядывает в лицо снизу вверх:

— Ты помнишь его приметы? Ильича?

— Лысый. Чуть выше меня, весь в татухах, на коленях звезды, на груди Ленин, — от яркости представшего перед мысленным взором образа начинает трясти. Зуб на зуб не попадает, губы дрожат, тело пронзает судорогой. Герман матерится, а затем подхватывает ее на руки и несет в соседнюю комнату. Мокрое полотенце соскальзывает окончательно — она опять совершенно голая полностью в его власти.

— Теперь и ты меня трахнешь? — в тишине квартиры вопрос звучит с равнодушным принятием неизбежности.

— Нет, — серые глаза прищуриваются, оценивающе разглядывая, а с ухмыляющихся губ слетает дополнение, — не сегодня.

В маленькой спальне на широкой тахте уже откинуто одеяло, а настольная лампа через рыжий тканный абажур освещает комнату теплым светом. Из мебели кроме кровати только шкаф, кресло у окна и книжные полки от пола до потолка. На свободном пятачке Герману едва удается развернуться, чтобы положить девушку в постель.

— Почему? — Верка и сама не знает, что хочет услышать. Почему с ней все это происходит? Почему он привез ее сюда, или почему не выебал еще на кухне или в ванной?

Мужчина смотрит грустно, или это освещение смягчило резкие черты. В голосе надлом или просто хрип:

— Я грязный, Вер. А ты сильно бэ-у* (бывшая в употреблении).

— Что теперь — мне пизду зашить, а тебе хлоркой умыться? — огрызается в ответ, уже ощущая мягкость подушки и чистоту белья.

— Хорошие девочки так не говорят, — мужские руки поправляют одеяло, подтыкают края, точь-в-точь как папа в детстве. На глаза опять наворачиваются слезы, а Герман гладит по лбу почти ласково и приказывает: — Теперь спи.

— А ты? — кажется, она действительно вот-вот провалится в сон, на границе бодрствования перейдя на доверительное «ты».

— А я буду рядом.

* * *

Герман садится в кресло и смотрит. Только когда Веркино дыхание выравнивается, а тело перестает нервно дрожать, он выходит, чтобы спустя несколько минут вернуться с дипломатом* (жесткий портфель) и вновь занять наблюдательный пост в кресле под лампой.

Дыхание дьявола* (другое название скополамина) — все симптомы налицо: от покорной сговорчивости до жажды и сонливости. Спроси что, выболтает в желании услужить. В ГДР использовали, как сыворотку правды. Вот и эта явно не хотела, но про изнасилование выдала и про смерть Короля. Мог бы больше выудить, не факт, что наутро остается желание болтать. Завтра будут готовы результаты анализов шлюшек из клуба, почти наверняка в крови большинства обнаружится эта дрянь. Надо было и у Смирновой взять, но… Но он проявил слабость. Не допросил, как следовало, не оформил по протоколу и вообще за каким-то чертом припер на съемную хату. Можно сколь угодно оправдываться защитой ценного свидетеля, только стояк в штанах говорит о другом. Уголок рта мужчины раздраженно дергается — ничего личного, ляля, просто физиология — молодая, стройная, голая, льнущая к груди в сонной доверчивости. У любого встанет, если не импотент. Но есть еще одно, что он гонит из головы, не признает, но все же не может игнорировать — долбанные фиалковые глаза и волосы цвета льна, один в один как… На хер!

Герман стискивает зубы, прогоняя видение из прошлого, и слишком резко открывает дипломат. Металлический замок грохает о ножку кресла. Верка в постели ворочается, но не просыпается, а на пол из чемодана валятся папки скоросшивателя, черно-белые фото и пухлые тетради в клеенчатой обложке — горькое наследие прошлого, не отпускающее и в настоящем. Все давно изучено наизусть, но он не привык полагаться на память. Воспоминания, чувства, мысли — все может подвести, документы — никогда. Копии отчета судмедэкспертизы и протоколы патологоанатома раскрывают сухие жуткие факты в мягком свете настольной лампы. «Дело №… «Просека». Старший следователь Варшавский Г.П. Апрель 1992го…» Герман быстро перелистывает серые страницы с кое-где плохо пропечатанным текстом. Ксерокс в Управлении был древний, через все листы проходит одинаковая черная полоса. На искомом фото фрагмент женского тела — обнаженная грудь со следами истязаний: ожогов и укусов. Если не думать о том, кем была погибшая, то сердцу почти не больно. Только пальцы белеют, сжимая тонкий лист.

Вера стонет во сне. Ворочается беспокойно, обнажая спину, плечи и тонкую шею с зажившим укусом. Герман склоняется над девушкой, чуть не касаясь кожи, подносит нечеткий снимок. Хмурится, так что между бровей проступают две поперечные морщины.

— Не похожа, — бурчит себе под нос, не удержав мысли внутри. — Она на нее не похожа.

Точно мантра кришнаитов фраза множится эхом, многократно повторяясь в голове, а мужчина раздраженно трет виски, злясь на собственное бессилие и слабость. Поправив одеяло на девушке и убрав документы обратно в чемодан, себе он оставляет только фотографию с ожогами. Тихо, стараясь не шуметь, выходит на балкон. Там уже зима — колкий ноябрьский шторм обернулся снежной метелью. Погода обеляет черный город, пряча с глаз долой мусор и грязные секреты.

Сняв с пояса тяжелую мобилу, Герман по памяти набирает номер:

— Быстро ты что-то, Палыч, — вместо приветствия звучит расслабленно неторопливый баритон Саныча, голос человека, который привык, что его слушатели никуда не торопятся. Одним не положено по уставу, как младшим по званию, а другим сиди себе да сиди, пока срок идет.

— Долго ли умеючи, — усмехается в ответ мужчина и получает ожидаемое:

— Умеючи, как раз долго. Узнал что, или только хорошо провел время?

— Стал бы я тебе звонить посреди ночи, чтобы рассказать, как с девкой кувыркался. Не курсанты уже, — Герман закуривает и внезапно улыбается невольному воспоминанию, как час назад здесь же на балконе стояла Верка в старой бекешке* (армейский полушубок из овчины мехом вовнутрь) поверх полотенца — испуганный взлохмаченный воробушек, пытающийся хорохориться даже в когтях коршуна. — Сань, как думаешь, можно по следам укусов на теле установить совпадение, как по отпечаткам пальцев?

— Вот оно что… — трубка замолкает и Герман практически видит задумчивое лицо старого друга, как поджимаются и без того тонкие губы, а круглые щеки бугрятся проступающими желваками. — Думаю, это очередной тупик, Варшавский. Но завтра подъеду, поговорим.

* * *

Верке плохо. Но бывало и хуже. Она одна, чистая, в чистой постели. В комнате никого. На кресле аккуратной стопкой лежат полотенца и футболка. На тумбочке у лампы — стакан с водой. У двери гигантские тапки со смятыми задниками, те самые, в которых ночью курила на балконе. А за распахнутыми шторами настоящая зимняя сказка. Натягивая мужскую футболку, которая ей как короткое платье, Вера на миг замирает, разглядывая деревья в снегу. Из окна виден парк. Значит они недалеко от центра, минут пятнадцать пешком и можно дойти до площади. Вот только — отпустят ли ее?

С кухни слышатся голоса. Низкий грудной Германа она узнает сразу, удивительно, как он впечатался в память за пару встреч. Второй тихий, размеренный, лениво растягивающий слова. Незнакомый.

Девушка осторожно поворачивает ручку — не заперто! Тихо-тихо, боясь привлечь внимания, Вера приоткрывает дверь и выглядывает в щелку. Кухня буквально в шаге, но разглядеть, кто там не выходит. Да и незамеченной мимо беседующих не проскользнуть даже в туалет, а туда хочется нестерпимо. Пару минут попереминавшись с ноги на ногу она решается и, буркнув на бегу:

— Доброе утро! — шмыгает из спальни прямиком за дверь с чеканным изображением писающего мальчика.

— Смотри, какая вежливая! — летит насмешливое вслед.

Вскоре в дверь стучат.

— Вер, выходи. Горшок один и вечно ты на нем сидеть не сможешь, — Герман выстукивает пальцами по косяку какую-то простенькую узнаваемую мелодию.

Приходится подчиниться и следом за мужчиной зайти на кухню. Там на табуретке у окна развалился толстый мужик в дорогих, отливающих золотом очках — вчерашний напарник Варшавского из клуба.

— Знакомьтесь. Это Вера Смирнова — исполнительная, отзывчивая и приятная во всех смыслах девушка. А это Сан Саныч — Александр Александрович Шувалов. Глава Холдинга «Стройинвест» и твой новый босс.

— Шувалов… Прям как граф, — Вера избегает смотреть в маленькие глазки за линзами золотых очков.

— По семейной легенде в родстве с теми самыми Шуваловыми, что из Петербурга, — с гордостью подтверждает Сан Саныч.

— Так что, ты права. Почти настоящий граф, — Герман подмигивает ей с озорным задором и пододвигает стул, на который Верка падает, лихорадочно пытаясь вспомнить — что она вчера ночью разболтала под кайфом Варшавскому?! В висках шумит, пульсирует кровь, а в голове бьется оброненная накануне Шлангом фраза: «А Ильич с Графом где?»

Неужели тот самый загадочный главарь, старший партнер отморозка Ильича сейчас сидит перед ней на кухне и буравит сальными маленькими глазками ее едва прикрытые футболкой ноги?!