— В пул умеешь? — Ильич, не потревожив пирамиду, снимает с шаров деревянный треугольник. Мужчина не обращается ни к кому конкретно, но Верка уверена — вопрос адресован ей.

«Беги!» — бьется на задворках сознания тревожное ощущение грядущего пиздеца.

— Нет, — отвечает она вслух, удивленно не находя в себе желания сделать даже шаг.

— Научим, — теперь взгляд лысого направлен на нее, точнее на торчащий из выреза красный лифчик, — и шары катать и кий держать. Сваргань нам пойло, даме коктейльчик миксани, а мне вискаря на два пальца.

И вновь Ильич не называет имен, но Кравчук подрывается к бару в углу. На сервировочном столике бокалы, стопки, стаканы, графины, бутылки. На алкоголь Верка глядит мельком, зато фиксируется на Шланге, угодливо стелящемся под сказанные ровным тоном фразы главного. Из громадного жестокого волкодава Серый внезапно превратился в ручного щенка, готового лизать руку хозяина и виться у ног.

— Сюда иди, — небрежный короткий жест ладонью в ее сторону, и девушка покорно подходит ближе. Ильич протягивает кий и кивает в сторону стола, — разбей пирамиду.

Мужчина ее немногим выше и не похож на качка. На фоне бугая Кравчука, а замершего неподвижной глыбой у входа мордоворота-охранника, Ильич выглядит неоформившимся мальчишкой. Но сила, исходящая от него, подавляет. Не подчиниться невозможно — Вера покорно смыкает пальцы на гладком дереве и замирает у обтянутого зеленым сукном стола.

— Первое правило бильярда — занять верную позицию. — Ильич уже позади, кладет ладонь на спину, вынуждает наклоняться вперед, сгибаться параллельно столу.

— Второе — уверенно стоять на ногах, — ладони мужчины обхватывают ее тело чуть ниже талии, разворачивая корпус под углом. Прикосновения уверены, властны, но пока безобидны. Вот только от каждого тело вздрагивает, а в горле все суше — ужас выжженных пустошей перехватывает дыхание.

— Выбрать удобную позицию… — Вера ахает, чувствуя руку между ног. Сразу под юбкой, где кончаются чулки и начинается голая кожа. Мужчина хлопает по внутренней стороне бедра, вынуждая переступать, разводить ноги шире, мимоходом задевает ткань трусиков и тут же убирает пальцы. Но сделанного достаточно — тело начинает бить дрожь. Не знающая выхода, трепещущая от страха душа визжит в безвольной, отказывающейся сопротивляться оболочке. Веры хватает только на короткий умоляющий взгляд в сторону Шланга.

«Кому ты меня отдал, Сережа?» — спрашивают фиалковые глаза, а холодные серые равнодушно щурятся в ответ, заискивающе косясь на Ильича.

— Правильно взять инструмент, — лысый дышит в ухо, а пальцы его смыкаются поверх Веркиных на кие, сжимают так, что тонкие девичьи хрустят. Мужчина подхватывает безвольно висящую левую девичью руку, вытягивает вперед, укладывая на зеленое сукно, притирается сзади, повторяя позу Смирновой. Движения Ильича жесткие, властные. От него пахнет хозяйственным мылом и жуткой, неуместной и оттого пугающей чистотой свежего накрахмаленного белья. Вера не дышит, не сводя немигающий взгляд с татуировок на пальцах — четыре сине-черных печатки — с черепом, могильным крестом, ножом, воткнутым в погон и знаком треф.

— Прицелиться… — Лысый нависает, вжимается в спину, дышит в шею. Лучше не думать, как она выглядит — юбка настолько короткая, что все в комнате явно в курсе цвета белья. — И бить резко в цель!

Кий стремительно идет вперед. Верка не успевает сообразить — ее рукой управляет Ильич. Ясно одно — от мнения и действий девушки в этой комнате ничего не зависит. Белый шар с громким щелчком разбивает пирамиду. Разноцветные номера хаотично разлетаются по зеленому сукну, бьются о борта, встречаются друг с другом и разлетаются вновь.

— Три в лузах, — усмехается в ухо Ильич, продолжая прижимать Верку к столу, — символично, да, красотуля?

До затуманенного алкоголем сознания весь смысл фразы доходит только, когда мужская рука вновь оказывается промеж ног, на сей раз, стискивая половые губы сквозь тонкую ткань определенно неслучайным касанием.

— Что умеет? — Ильич обращается к Шлангу, одновременно откладывая кий, принимая из рук Кравчука бокал с виски и отодвигая в сторону узкую полоску стрингов. Верка сжимает ноги, пытается выпрямиться, отодвинуться, но лысый точно каменная стена — не вырваться. Лишь пальцы в ответ на сопротивление впиваются сильнее, лезут внутрь — сразу в обе дыры — и в вагину и в зад.

— Сосет круче пылесоса, — подобострастно ржет Серый, добавляя с гордостью заводчика, хвалящего лучшую кобылу, — и щель узкая.

Пальцы внутри уже на всю глубину и продолжают давить, точно лысый решил измерить тактико-технические данные товара.

— Щас заценим, — усмехается Ильич и от недоброго тона Верку прошибает озноб. Хочется убежать, спрятаться, спастись, но тело не слушается, ноги ватные, в голове туман. Успевает только выдохнуть с облегчением, когда ладонь бандита прекращает терзания и отпускает ее. В тот же миг лысый дергает к себе, разворачивает и вытирает руку о короткий топ. Медленно ведет пальцами по тонкой ткани от соска с соску и безотрывно глядит в глаза колким опасным взглядом.

— Измаралась. Тряпье сними, — бросает презрительно, отходя на шаг и вновь беря кий. Вера смотрит на скривленные губы над накрахмаленным воротником идеально белой отутюженной рубахи и все что может — трясти головой. Нет… Нет. Нет! — это происходит не с ней.

— Оох! — удар кия приходится под колени. Роняет на пол, выбивает слезы из глаз, на миг болью гасит сознание. А когда к Верке возвращается зрение — прямо перед ней громила-охранник, покинувший пост у двери. Точнее, ширинка его брюк. Девушка пытается задрать голову, глянуть вверх, но второй удар приходится по спине, а в сторону Кравчука летит недовольное:

— Покорность в баб вбивать надо! Сняла быстро! — это вновь Вере, которая и хотела бы, но не может протестовать. Руки сами собой покорно одна за другой вылезают из рукавов, и топ падает на пол.

— Насисьник тоже, — командует Ильич.

Застежка лифчика, как назло, не поддается. Пальцы дрожат, крючки застревают в кружеве. Краем глаза Верка видит, как лысый удобнее перехватывает кий… Получилось! Лямки скользят по плечам за секунду до нового удара, высокая девичья грудь высвобождается из поролона чашечек. Громила сверху одобрительно присвистывает:

— Клево, — одобряет охранник, а громадные ручищи ощупывают сиськи. В бильярдной тепло, но Верку бьет озноб страха, от чего соски встопорщились, заострились и теперь удобно зажимаются между пальцами безымянного мужика, которому явно понравилась новая игрушка. Вера осторожно поднимает голову, чтобы ухмыляющаяся рожа сверху ей сообщила:

— Чо зыришь? Соси давай, шеф ждет.

Ильич стоит рядом, оперевшись о кий, и действительно ждет, как зритель на представлении, разве что не подгоняет артистов нетерпеливыми аплодисментами. А за его спиной, все так же подобострастно косясь на главного, Шланг одобряюще кивает и показывает какие-то жесты — точно тренер дает советы воспитаннику. Верке становится смешно и оттого еще более жутко. Она — дрессированная сучка, должна показать свои умения высокому жюри. Ее руки покорно расстегивают пряжку, тянут молнию вниз, лезут громиле в штаны. Ее пальцы гладят подозрительно скромный для такого великана бугор в трусах, пока сама Верка, запертая в послушном, будто загипнотизированном теле, верещит от ужаса внутри черепной коробки.

«Мама, мама, мамочка!» — крутится в голове, точно заело пластинку на старом проигрывателе. Хочется спрятаться под бильярдный стол, свернуться в клубок, закрыть глаза и как в детстве поверить — если ты никого не видишь, значит и тебя нет. Но в мире взрослых она стоит на коленях перед жутким незнакомым мужиком, пока двое других наблюдают со стороны, как сваливаются по волосатым ногам и застревают на коленях брюки, как тонкие девичьи пальцы лезут под резинку трусов и как толстый и, не в пример Серегиному, короткий хер показывает головку. Полуголая девка, утыкающаяся носом в его причиндалы, охранника не возбуждает. Хуй уныло повисает над трусами под разочарованное фырканье Ильича. Вера с отвращением разглядывает бородавочного вида родинку у основания члена, среди густых курчавых волос.

— Ну же, Верусик, покажи, на что способен твой чудо-ротик, — подначивает Кравчук, услужливо подливая в почти опустевший бокал вискарь.

— Каждую биксу лично уговаривать будешь? — лысый бросает презрительно, не оборачиваясь, не сводя глаз со стоящей на коленях Верки. Под взглядом этого бандоса в идеальной белой рубашке, девушке холодно, до парализующего, сковывающего ужаса, и перехватывает дыхание. В ту же секунду дышать становится еще сложнее. Громила с вялым хером, вероятно, устал ждать инициативы от минетщицы — хватает ручищей за щеки, вынуждая раскрыть рот и буквально заталкивает внутрь свое достоинство. Верка едва не давиться — хер, хоть и короткий, но едва оставляет место для языка. Адски хочется сомкнуть зубы и насладиться чужой болью, в отместку за всю, доставшуюся ей за последние месяцы. Но послушная марионетка, отодвинувшая Веру Смирнову в темноту, лишь запускает ладонь глубже в трусы, чтобы обхватить яички, да смыкает губы на толстом хере, одновременно посасывая и лаская кончиком языка. Сверху довольно мычат и стискивают ладони на сиськах. А сбоку довольно кривится Ильич и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки.

Лучше не смотреть. А еще лучше не чувствовать и не думать, но этой роскоши она лишена. Неминуемо каждая секунда приближает дно бездны, и истеричное сознание подсказывает — боль в выкрученных сосках — лишь малая толика будущей.

Во рту набухает, растет, растягивает и стирает до мозолей нежную кожу губ толстенный хер. Мимоходом, давясь и чувствуя, как щеки увлажняются от слез, Верка констатирует — на таком стволе указательный и большой пальцы в кольцо соединятся едва ли. Отсос бесконечен. Громила стонет, насаживает ее, рвет спутанные волосы, тянет грудь, но никак не кончает. Что делают двое зрителей, Верка предпочитает не смотреть. Наконец охранник пронзительно высоко пищит, поднимается на носочки и выливает в нее стакан семени, не меньше. Точно месяц не трахался и копил. Вера давится, с отвращением чувствуя, как слюна вперемешку со спермой течет по подбородку. Она вытирает рот тыльной стороной ладони и открывает глаза. Кончивший раскрасневшийся громила показывает шефу большой палец и в каком-то извращенном подобии ласки хлопает Верку по сиськам.

* * *

— Хороша, да, хороша? — голос Шланга девушка слышит, как сквозь ватную пелену. Вообще весь мир будто спрятался в туман, выпустив на передний план главаря. Вера не мигает, не шевелится и дышит едва-едва. В метре от нее совершенно голый Ильич. Белая рубашка и отутюженные брюки аккуратной стопкой лежат на кожаном кресле. На жилистом теле ни волоска, а кожа сплошь в татухах — Верка успевает разглядеть черную розу, мадонну с младенцем и портрет вождя пролетариата во всю левую грудь. Дальше она утыкается взглядом в стоящий почти вертикально хуй и сглатывает — елда Ильича вобрала в себя достоинства громилы и Кравчука — длину и диаметр. Такой скалкой бабушка в станице тесто для пирогов катала. Представить все это внутри страшно до того, что голова сама собой вжимается в плечи — хочется спрятаться, стать невидимой, исчезнуть из жуткой комнаты и вообще из мира.

— Встань, — голос лысого тих, но в нем приказ неоспоримой силы. Верка бы и рада подчиниться, вот только тело не слушается. Парализованная ужасом, она может только моргать, не сводя взгляда с покачивающего в такт шагам здоровенного хера.

— Подъем, кому сказано?! — Ильич уже рядом, на расстоянии метра не более. Вера мотает головой, прогоняя морок — восьмиконечные звезды на коленях бандоса плывут, множатся, через призму внезапных слез. Резкий взмах и удар кия по плечу заставляют взвыть от боли.

— Встала!

Она повинуется, неловко поднимаясь с коленей и чуть не падая обратно под ноги лысому. Он подходит вплотную, почти касаясь груди с торчащими сосками. Кий в руках, а хер упирается Верке в живот.

— Раздевайся, — звучит новый тихий приказ.

В немой мольбе девушка закусывает губу, оглядывается в поисках помощи. Но к кому тут взвывать? Удовлетворенный отсосом охранник развалился в кресле и курит, разглядывая ее все еще плотоядным взглядом, а Серый с вискарем в руках присел на край бильярдного стола и в штанах у него явный стояк. Верку трахнут, без вариантов. Вопрос только в том, насколько жестоко и жестко.

На сей раз кий не бьет, он скользит точно между грудей, проходит под юбку, оттягивает эластичную резинку и упирается острием в пах — в аккурат меж половых губ.

— Снимай. Или я помогу, — Ильич усиливает нажим. Кий давит на клитор, вызывая пронзительную острую боль. Верка подчиняется, стаскивая юбку, остается в чулках и стрингах.

— Люблю нынешнюю моду, — кий уже поддевает тонкую полоску, отодвигает в сторону, обнажая светлые курчавые волоски на лобке. — Натуральная блонда, да?

Голос у бандоса довольный, ледяные глаза похотливо блестят, а кий тычется в клитор.

— Раньше пока до бабы доберешься, десять слоев тряпок снимешь. Теперь чтоб трусы найти надо булки раздвинуть.

Вера не шевелится. Натянутые стринги вгрызаются в тело, режут по нежной коже промежности. В глазах Ильича интерес, точно неведомую зверушку в зоопарке изучает.

— Повернись, наклонись. Раздвинь булки.

— Не надо…. — тихое, умоляющее стоит ей всей силы воли.

— Надо, Вера, надо, — ржет Шланг, с мерзким смешком добавляя, — избушка-избушка, повернись к лесу передом, ко мне задом и немножко нагнись.

Девушка не успевает отреагировать. Резким рывком кий рвет белье, заставляя взвизгнуть от боли, оставленной напоследок натянутыми лямками. Теперь она только в чулках, а внизу горит, как от содранной кожи. Инстинктивно Верка пытается прикрыться, чем вызывает улыбку на тонких губах лысого и глумливую ухмылку у Кравчука.

— Минетщица-скромница, — Ильич обходит ее со спины, задевая грудь, и останавливается сзади, упираясь елдаком чуть ниже поясницы. Больше он не приказывает, просто впивается в бок пальцами и толкает вперед, вынуждая сгибаться, пока ладони не упрутся в пол.

— Пожалуйста… — слезы от неизбежного текут по щекам, нос мокнет от соплей, ноги дрожат, подкашиваясь в коленях. Но ее крепко держат татуированные руки, пока мощный хер пристраивается между булок, примеряясь к вагине. Ильич не входит — головка хуя давит, но не проникает внутрь.

— Узкая щель, — комментирует Шланг, — я ж говорил.

— Я порченый товар не ем, — замечает лысый, — предпочитаю быть первооткрывателем. Пионером.

— Пионерка, всем ребятам примерка, — противный смех Кравчука последнее, что Верка слышит. Вслед за ним мир проваливается в страшный кошмар. Хуй Ильича продолжает тереться меж половых губ, но задницу пронзается адская боль — любимый кий лысого без прелюдий втыкается в анус и заходит внутрь. Кажется, на всю глубину, хотя наверно сантиметров на пять.

— Аааа! — Верка кричит, пытается вырваться. Но рядом Шланг, уже расхлябанный, пьяный, в расстегнутых, едва держащихся на поясе штанах. Он хватает ее за талию и толкает на главаря так, что задницу пронзает новая боль. Гладкое дерево точно дырявит насквозь. Вера орет, захлебывается слезами, но контроль потерян — и над телом, и над ситуацией. Боль отступает на минуту — Ильич перестает терзать ее задницу, вероятно вспомнив о предназначении кия — тот аккуратно ложиться на зеленое сукно бильярдного стола, а Верку резко за волосы вздергивают вверх.

— Харе орать! Или рот хуем заткну, — Серый зол и возбужден, а Ильич с наигранным осуждением качает головой.

Жилистые, покрытые татухами руки обнимают тонкое тело со спины, смыкаются на груди, стискивают мертвой хваткой. Между ягодиц в надорванный анус тычет гигантский орган лысого, а длинный Шланг Кравчука уже выскочил из штанов и упирается в живот. Вера зажата между двумя мужиками и только это удерживает ее на ногах.

— Нет-нет-нет, — губы шепчут почти беззвучно, руки стиснуты в кулаки, ногти вгрызаются в ладони — это единственное сопротивление, которая она может позволить, единственное, на что еще способно, утратившее контроль разума тело.

Тряпичной куклой, марионеткой на обрезанных нитях чувствует себя девушка, когда лихо скинувший джинсы Шланг, пристраивается на крае стола и тянет ее к себе, усаживая сверху — разом на всю глубину хера. Но Кравчук ей привычен — его фрикции и пыхтение на ухо не вызывают уже никаких эмоций, лишь обреченное принятие неизбежного. Руки Ильича по-прежнему на Веркиной груди, выкручивают, оттягивают соски, точно пытаются оторвать. Шея горит — Лысый не целует, кусает, как чертов вампир, довольно хмыкая на каждый стон боли. Серый ускоряется, откидывается назад, вынуждает улечься сверху, подставить задницу давно готовому Ильичу.

Кажется, все это происходит не с ней. Настоящая Вера Смирнова смотрит со стороны, как двое мужчин трахают на бильярдном столе рыдающую светловолосую девушку в рваных сетчатых чулках. Вот тот, что с ног до головы покрыт татухами плюет на ладонь и размазывает слюну по хую, слишком большому для обычного в остальном мужика. Вот два обслюнявленных пальца лезут в узкую раздраженную кием дыру ануса, и девка визжит от боли и ужаса, пытаясь отползти, но лишь сильнее насаживаясь на хер лежащего под ней Кравчука. Вот на место пальцев приходит бледно-розовая головка, растягивающая тугое кольцо, а следом первым толчком погружается до половины и сам член. Толстый, он рвет нежную плоть, и кровь проступает в микротрещинах. Девка исходит на крик, пока второй толчок вгоняет в нее хер Лысого на всю глубину. Но нижнему Сереге, видать, слишком громко. Он хватает черный шар и сует Верке в рот на манер кляпа, чуть не выбивая зубы.

Ее ебут жестко, хаотично. Оба бандоса то резко подаются навстречу друг другу, и тогда Верке кажется, что она порвется внутри, то внезапно устраивают адские качели, на которых она попеременно то разрывает задницу о железный инструмент Ильича, то изгибается на шланге Серого. Она уже не орет и не стонет, лишь молится о потере сознания.

«Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…. Пусть я умру», — бьется в голове, пока безвольное тело ставят на ноги, не переставая трахать, и оказывается, что в новой позе еще больше боли и ада.

— Сделка, — шипит ей на ухо Ильич, толкаясь так, что мошонка звонко шлепает Верку по ягодицам.

— Сделка, — вторит Кравчук, стремясь к старшему товарищу, погружаясь в раздраженную вагину с хлюпающим звуком. Бандиты жмут руки, хлопают друг друга по плечам, а между ними болтается на двух хуях девичье тело, истерзанное, зареванное, с черным бильярдным шаром во рту.

* * *

Шланг кончает первым, закатывает глаза, отталкивает Верку, как отработавшую свое игрушку и брызжет на пол спермой. Ильич отпускает ее почти в тот же момент, и девушка падает на пол, успевая заметить окровавленный хер лысого — все еще в полной боевой готовности.

Веркиных сил хватает вытащить шар изо рта и ползти, медленно, подтягивая себя руками, дальше-дальше, пока она не оказывается под бильярдным столом, откуда видны голые ноги Ильича и внезапно вставшего с кресла охранника.

— Зря ты биксу накачал, — тихий голос вновь прошибает до озноба, хотя бояться уже нечего — все страшное с ней уже произошло.

— Хотелось повеселиться, а она хлюпающей мороженкой растеклась. Еще и нихера не вспомнит завтра. Выходит, только дела обсудили, — Лысый походит к расслабленному Кравчуку, упирающемуся все еще голой жопой о стол. — Да и те не до конца.

Жутко от тона Ильича не только Верке, в голосе Серого тоже слышен страх.

— Не понял…

Договорить Шлангу не дают. Мордоворот охранник, внезапно оказавшийся рядом, заламывает парню руки, выворачивает так, что тот сгибается в поясе, и укладывает мордой в стол, прямо среди незабитых в лузы разноцветных шаров.

— Какого хера?! — орет Серега, пытаясь вырваться, но силы неравны. Его держат мертвой хваткой, пока Ильич пристраивается сзади, отвешивая звонкие шлепки волосатой заднице Кравчука.

— Чтоб знал, чья ты сучка! — усмехается Ильич. Здоровый член алый от веркиной крови разрывает очко самопровозглашенного короля района.

— Суки! — орет, захлебываясь от боли Кравчук и бьется об стол, пытаясь вырваться. А Верка внизу затыкает пальцами уши и трясется, свернувшись в клубок.

— Суки! — стонет опущенный Шланг, пока Лысый с упоением долбит его в задницу.

— Вот это по-настоящему узкая щель — испытание для пионера! — в голосе Ильича неподдельный кайф, а Серый вторит ему визжащими рыданиями, похожими на крик резаного порося.

«Пожалуйста, пусть это кончится!» — молится под столом Вера, заткнув уши и зажмурив глаза.

Наверно, в какой-то момент она отключается, потому что приходит в себя от того, что ее дергают за ногу, выволакивая из темноты убежища на свет.

— Сука! — бешеные от ярости, красные от слез глаза Кравчука прожигают хрупкое обнаженное тело.

— Сука! — первый удар приходится в солнечное сплетение, и мир меркнет. Верка кашляет, хватает ртом воздух, восстанавливая дыхание, а Серый шатается, поднимается с колен и пинает ее ногой под ребра, заставляя скулить от боли.

— Не смогла удовлетворить пахана, сучка фригидная! — он вновь пинает со всей силы. Девушка пытается отползти, вернуться под стол, но Шланг неумолим в яростном горе потерянной чести.

— Сука! — повторяет он вновь и вновь, нанося удары один за одним. Верка уже не скулит, не мычит и не стонет, лишь прикрывает руками голову, да подтягивает к животу ноги. Они одни в пустой бильярдной. Вероятно, деловые переговоры завершены и стороны получили, что хотели.

— Убью, если кому расскажешь, что здесь было! — Кравчук дергает ее вверх, вынуждая поднять на него окровавленное лицо. — Поняла, тварь?!

Вера смотрит — в жуткие глаза, на разбитую сочащуюся кровью губу, щеки в подтеках засохших слез и говорит, с трудом выталкивая из пересохшего горла слова:

— Убей. Убей сейчас.

Серый хмурится, точно не расслышал. Вздергивает брови, будто не понимает сказанного, а затем отталкивает ее от себя, словно что-то омерзительное.

Верка из последних сил садится, опираясь спиной о ножку стола.

— Убей. Или дай пить. Подыхаю от жажды.

Собственный голос звучит для девушки чуждо, жутким исковерканным эхом. Кравчук молча уходит к бару и возвращается с графином воды. Он не дает Верке стакана, просто выливает все содержимое на голову и смотрит, как она слизывает стекающие по лицу капли и подставляет окровавленные ладони, в попытке удержать хоть чуть-чуть живительной жидкости.

Вид истерзанной жертвы у ног злит Шланга еще больше, вызывая в памяти пережитые только что унижение и боль. Королю района мучительно надо показать силу, доказать собственную значимость, вернуть поруганный авторитет. Он резко дергает девушку вверх, пытаясь поставить на ноги. Но Верка не может стоять — повисает на нем, цепляется за плечи и, что самое страшное, ржет. На разбитых губах выступает розовая пена, в фиалковых глазах — безумие.

— Ну, кто теперь сучка Короля? — девушка заходится кашлем со всхлипами сумасшедшего хохота.

Он бьет наотмашь, видя, как дергается голова, и спутанные длинные волосы липнут к окровавленному лицу, а затем отшвыривает легкое тело прочь. Верка ударяется спиной о бар. Звенят, бьются, падают на пол осколки бокалов и бутылок с дорогим бухлом. Сознание меркнет. Мир проваливается во тьму.