Ночь накануне похорон на кухне холодна и прокурена. Ударили первые заморозки, а отопление еще не дали. Верка курит при матери и форточка распахнута. Они обе почти не спали за эти четыре дня, скорбя каждая по-своему. Анна Николаевна говорит без умолку сама с собой, голос ее, довольно высокий, сел до хрипоты, а вдохи напоминают глухие стоны. Верка, наоборот, молчит. Изредка реагирует на мать односложно, резко, точно утопающий, выныривая на поверхность, хватает урывками воздух, чтобы вновь погрузиться в толщу тьмы.
— Заведующей надо будет меду своего отнести, да у Петровича попросить табличек с голыми бабами, если ей самой не надо подарит кому. Надо ж отблагодарить как-то, столовку на поминки и на девять дней даром предоставила, и горячее с закусками по себестоимости посчитала. Томке потом за ее пироги колбасы к новому году принесу и Наташкиным тоже. Или может им лучше, что из одежды передать, всяко трех девок одеть денег немерено надо. Вер, что думаешь? — поток материнского сознания оборачивается к дочери, но та закуривает следующую сигарету и отрешенно смотрит в пепельницу — там, под грудой коричневых окурков More едва виднеется хабарик отцовской «Примы», последней, выкуренной им дома, а может быть вообще — последней в жизни.
— Теперь пару месяцев без выходных работать, чтобы с долгами расплатиться. Может, ты у Сережки своего денег попросишь? Вон как он нам помогает, сразу видно — глаз на тебя положил.
«И не только глаз», — горько кривится Вера, выдернутая из горя упоминанием Кравчука. У Шланга действительно оказались везде свои — в морге, на кладбище, в похоронном бюро, даже в церкви. От этого почему-то тошно. С такими связями неудивительно, что останки Димона так и не нашли. Нет тела — нет дела. Зато есть катафалк-лимузин, дубовый гроб по высшему разряду, отпевание в храме и место на кладбищенском пригорке «ближе к Богу и с лучшим видом на живых». Сергей Федорович Смирнов за всю жизнь не заработал столько, сколько стоят его похороны. Как Верка будет это отрабатывать, лучше не думать. Впрочем, ей плевать. Страдания тела ничто в сравнении с болью души.
Мать внезапно замолкает, залезает на табуретку и начинает одну за другой открывать металлические красные банки с надписями «мука», «сахар», «крупа», пылящиеся много лет на антресолях.
— Ну, ведь должна же быть у него где-то заначка. Не все ж пропил! — возмущается, когда пятая по счету банка оказывается пустой.
Вера равнодушно наблюдает, как грузная фигура Анны Николаевны неуклюже слезает на пол и плюхается на стул. Молча девушка опускается на пол, отрывает фальшивый цоколь и шарит рукой по полу. Спустя минуту вытаскивает потрепанную коробку из-под диафильмов. Внутри несколько тысячных купюр, початая полушка водки и стопка похожих на деньги бумажек с очкастым мужиком и надписью «1000 билетов».
— Помянуть хватит, — усмехается Анна, — как раз сообразить на троих и закусить сырком «Дружба».
— А это что? — Вера протягивает матери «билеты» и та начинает истерично ржать.
— Это — пиздец! — сквозь слезы и смех выдает женщина. — Все проебал твой отец, вот что это.
Верка смотрит на мать зло, возмущенно. Анна успокаивается, тычет пальцем в верхнюю купюру и поясняет:
— Даже подтереться этими фантиками нормально не выйдет — задницу о края порежешь. Видишь — написано? Эм-эм-эм. Надо дальше объяснять?
Надо. Про МММ Верка знает только из рекламы, где Ленька Голубков покупает жене сапоги. В августе, когда вкладчики митинговали у Белого дома, а офис Мавроди брали штурмом налоговая и ОМОН, Вера была влюблена, счастлива и беспечна. Теперь в единую картину складываются частые шутки отца «я не халявщик — я партнер» и оброненное ненароком «Мы же богачи. Скоро вновь выплаты начнут».
— Он вложил деньги в МММ? — уточняет, глядя как мать, слюнявя пальцы, пересчитывает купюры. Анна Николаевна до ответа не снисходит. Лишь когда добирается до последней облигации, в сердца швыряет их на пол. Бумажки с профилем Мавроди засыпают кухню.
— Полугодовая зарплата! Это ж надо быть таким лохом!
Верка зачем-то собирает разбросанное матерью, а в голове звучит сказанное отцом, кажется, вечность назад: «Только Нюре не говори, но мы почти богачи». Почти богачи. Надежды на лучшую жизнь бесполезными бумажками рассыпаны вокруг. Билеты тонким краем оставляют порезы на ладонях. Кровоточащими пальцами Верка смахивает слезы. Смятые, заляпанные болью и горем оттиски Мавроди прячутся обратно в рваную коробку от диафильмов. Мать внезапно склоняется к ней и обнимает:
— Справимся, Вероник. Мы с тобой сильные. В этой стране не все на бабах держится.
В туалете столовой после похорон никак не отмываются ладони от песка. Верке кажется — холодная шершавая земля трех ритуальных пригоршней навсегда забилась в складки кожи, застряла под ногтями и даже на зубах скрипит. Она долго стоит, держа руки под горячей водой. В зал не хочется. Там за столом каждый тоскует по-своему. Сердобольная Наташкина мать как плакальщица голосит, перемежая рыдания с пением. Петрович молча глушит водку за помин лучшего друга, а его новая тихая дама что-то шепчет на ухо и гладит по плечу. Эзотерически просветленная тетя Лена уже неоднократно сообщила всем время и место реинкарнации Сергея Федоровича. По ее словам, в новой жизни он обретет покой, ухаживая за садом при буддийском монастыре высоко в горах Тибета. Мать Кравчука разнообразит поминки выкриками опытного партработника, переквалифицировавшегося в тамаду — когда Вера выходила в туалет, женщина поднялась и скомандовала: «Кто родился в январе — вставай-вставай-вставай! Рюмочку по полной за здравье выпивай!»
А Верке хочется побыть одной. На кладбище ей запомнился момент. Когда крепкие парни Кравчука помогли могильщикам опустить гроб в яму, сквозь низкие осенние тучи пробился солнечный луч и выхватил одетую золотыми листьями березу и голубя, сидящего на ее ветви. В тот миг девушка почувствовала на плече тепло отцовской руки и услышала:
— Все образуется, ты только живи, мой Верунок.
Живи… Никогда бы не подумала, что это так сложно — просто жить.
Вместо шумного, пропитанного горем и хмелем зала она выходит на улицу, под начинающий моросить дождь. За углом у мусорных баков никого. Слышно, как звенят капли, падая с карниза и ударяясь о металл плохо закрытых крышек мусорки. Видно аллею кроваво-красных кленов, теряющихся в серой дымке и часть улицы, где припаркован Икарус, неуместный своими велюровыми мягкими сидениями на похоронах. «Точно в Эрмитаж на экскурсию ездили», — горько дергаются губы, держащие сигарету. Позади автобуса тачки братвы, среди которых шестисотый Шланга. Стоит Верке вспомнить Кравчука, как хлопает дверь, и он выходит из столовой — быстро, напряженно, не оборачиваясь, спешит к машине.
«Скатертью дорожка!» — успевает подумать Верка, на всякий случай вжимаясь между баками. Попадаться Серому на глаза совсем не хочется. Но отъезду «благодетеля» мешает громкий женский крик:
— Сережа, погоди! — под дождь выбегает Наташка в коротком черном платье, с растрепанными торчащими во все стороны кудрями, пересушенными химией* (химическая завивка волос). Волосы быстро намокают, облепляя круглое лицо подруги подобием шлема. Кравчук не оборачивается, даже никак не реагирует за бегущую за ним девушку, а Ната догоняет его почти у машины и что-то говорит.
Слов не расслышать — они далеко, но Верке отлично видно, как Серый отталкивает Наталу. Широкое лицо перекошено злобой, глаза прищурены до узких щелей. Но девушка не отстает — вешается на шею, льнет, точно хочет поцеловать. Шланг отбрасывает ее руки, что-то кричит, но после внезапно сгребает в охапку и целует собственнически, властно, жадно.
Вера забывает курить — смотрит на лучшую подругу в объятиях заклятого врага и не знает смеяться или плакать от осознания еще одного предательства. Наташке поцелуи Кравчука явно нравятся — сама жмется в ответ, даже ногу задирает, обвиваясь. Они мокнут под дождем, пожирая друг друга, несколько минут. А после садятся в шестисотый — на заднее сидение.
Верка закрывает глаза, прикуривая новую сигарету. Может, если эти двое нашли друг друга, Серый к ней остынет? Не надо быть эзотерически просветленной, как тетя Лена, чтобы понять, чем сейчас занимаются в мерсе. За углом скрипит дверь черного хода и раздается приглушенное женское хихиканье и одобряющее мужское бормотание. Судя по звукам, еще в одной паре похороны пробудили тягу к жизни.
— Ну же, Ань, не ломайся, — бормочет невидимый любовник. Ему отвечает женский голос, звук которого выдергивает Верку из бездны личного горя.
— Гош, ты совсем ебнулся, я ж мужа только что похоронила.
— А мы, Анюта, все сделаем как в том анекдоте, медленно и печально. Вот так, да…. Медленно и печально, — следом за возней раздаются приглушенные стоны согласия.
Верка, мягко говоря, в шоке. У служебного входа за мусорными баками ее мать трахается с любовником прямо на похоронах отца. Первым порывом — выскочить из-за угла, наорать обидное и сбежать в дождь, не разбирая дороги. Но вместо эпичного театрального выхода, она кидает окурок в бак и громко хлопает крышкой. Стоны испуганно затихают. Веркины каблуки цокают прочь.
В зале она садится напротив Петровича и вместе с ним одну за другой опрокидывает в себя стопки водки — пустой, не пьяной, лишь горчащей на языке, слегка притупляющей невыносимую душевную боль.
Утро находит Веру в Серегиной постели. Шланга рядом нет. Черные брюки и свитер аккуратно лежат на стуле рядом. Как она здесь оказалась, девушка помнит смутно. Кажется, мать уехала с Георгием, а ее накрыла истерика, и кто-то из парней привез вместо дома сюда. Вроде это был тот молоденький болтливый блондин-балагур, но нельзя сказать наверняка. Верка оглядывает себя — она в белье, следов недавнего секса нет. Болит только голова и душа, если, конечно, на той выгоревшей пустоши, что внутри, душа уцелела.
Она успевает принять душ, одеться и поставить чайник, когда в студию вваливается помятый похмельный Кравчук.
— Опа! — Верку он явно не ожидал. — А ты чо здесь?
Она неопределенно жмет плечами, мысленно кривясь от осознания — ей не рады нигде: ни в собственном доме, где мать то ли наслаждается свободой, то ли лечит скорбь ласками усатого Гоши, ни на хате мудилы, считающего девушку своей собственностью. На душевные метания Верки Кравчуку явно похуй.
— Пожрать организуй, — бросает, стягивая одежду и швыряя на пол. — И шмотье свое унылое сними. Щас освежусь и трахну — за этим же ко мне пришла?
Серега раздевается догола и подходит к сидящей за барной стойкой Вере. Неделю назад ей было бы страшно от вида ненасытной мясной громадины, привыкшей брать чужое без спроса и уважения. Но сейчас Вере Смирновой плевать. Она отпивает чай, равнодушно смеряет парня с головы до болтающегося шланга и замечает:
— Ты весь в помаде измазался, Сереженька.
Серый оглядывается, пытаясь в зеркальной дверце шкафа увидеть на лице следы поцелуев другой любовницы.
— Ниже смотри, — замечает Вера. — Тебе отсосали или хер покрасили?
Член Кравчука весь измазан алой помадой, яркий поцелуй красуется пониже пупка.
— Кого хочу, того ебу! — Шланг мгновенно переходит в нападение, вытирая хозяйство кухонным полотенцем. — Не все ж бабы как ты, фригидное бревно! Но мы это исправим, будешь меня умолять трахать тебя еще и еще!
Он уже задирает ей голову, машет перед носом своим длинным и тонким «достоинством», норовит пройтись хером по Веркиным губам.
— Не сегодня. — Она и сама удивляется, откуда находит смелость, но следом за словами, руки упираются в мощный торс, ноги поднимают со стула, а голос продолжает: — мне надо на учебу. Я обещала папе.
Упоминание Сергея Федоровича Смирнова действует на Кравчука отрезвляюще. Словно для отморозка, потерявшего на войне отца, еще осталось что-то святое. Серый отпускает девушку, позволяя Вере взять вещи и пойти к выходу.
— Мелкому скажи, подкинет тебя в центр, — летит в спину.
Мелкого зовут Лешкой и ему шестнадцать, хотя старается выглядеть старше и держаться образа сурового братка. Это тот самый блондин-балагур, который уже подвозил Веру до дома. Теперь он смущенно улыбается, от чего на щеках под светлой щетиной дневной небритости проступают забавные ямочки:
— Прости если чо. Но ты вчера никакая была, из столовки уходить не хотела. Думал, до дома довезти, но заорала, точно я тебя насиловать собрался. Мы по району пару кружков сделали, пока ты успокоилась, а потом отключилась. Не в машине ж мне было тебя оставлять, сама подумай.
Вера успокаивающе кивает. Парнишка располагает к себе искренней непосредственностью. Как он оказался среди отморозков Кравчука непонятно.
— Почему ты здесь? — спрашивает, пока бумер без номеров выруливает по выбоинам дворов и узких улочек на широкие проспекты.
— В смысле здесь? Босс сказал тебя в город подкинуть, — Леша косится на нее удивленно, одновременно выбирая кассету для магнитолы. — «Сектор Газа» пойдет или слишком грубо для девочки?
С этого «слишком грубо» Верка прыскает истеричным смехом. Знал бы ты, мальчик, что твой босс вытворял с этой девочкой, вопросы бы отпали. Впрочем, может он знает и вообще вся братва Кравчука в курсе, как и в каких позах, он трахает бывшую «королеву»? Она разглядывает украдкой открытое мальчишеское лицо — не похоже, что Леха придуривается. Глядит серьезно и даже взволнованно, точно переживает в порядке ли она.
— Пойдет, — кивает Вера и возвращается к теме разговора. — Почему ты со Шлангом, других занятий не нашлось?
— Каких? — парень искренне удивлен. — Родоки хотели, чтобы я по стопам отца в армию пошел, так там нихуя не платят. На заводе за копейки спину гнуть — нахер надо. А таксовать у меня прав нет.
Вера показательно оглядывает салон авто и косится на спидометр, где стрелка подбирается к отметке в сто.
— Гайцы наши машины знают. Не тормознут. Только если на особо борзых нарвешься, так босс с ними быстро разберется, — поясняет водитель, верно поняв скепсис пассажирки. — Вожу я хорошо. Парни говорят, как с баранкой в руках родился. Да и вообще, где еще такие перспективы щас найдешь?
— Перспективы?
— Ну, бабки и прочее. У босса хватка бульдожья, с большими людьми терки трет, скоро на новый уровень выйдем, может в Питер рванем. Тут уже тесно стало. А он тебе разве не рассказывает, ты же вроде его…, — Леха не может подобрать правильное слово и замолкает, внезапно стушевавшись.
— Мы мало разговариваем, — усмехается Вера и, доводя юнца до пунцового румянца, добавляет, — только трахаемся как кролики.
В ее пустом холодном мире нет чувств и даже грамма тепла. Без отца осиротела не только она — двушка, где до этого пили, курили, скандалили, рыдали и мирились — точно потеряла душу. Осень за окнами звенит заморозками, а в домах без отопления стучат зубами даже в шерстяных носках под ватными одеялами. Вера спит с включенной лампой. На столе в круге света — конспекты, тетради, черновики почти дописанного диплома. Она держит обещание, превратившись в автомат по достижению цели. У нее нет чувств и все слова только по делу.
По утрам на кухне с матерью едва обменивается парой необходимых фраз. В путяге, слушая болтовню Наталы, лишь кивает в ответ. Два раза в неделю молча глядит в потолок, пока Шланг елозит по ней, стонет, мнет и долбит равнодушное тело. Осталось чуть-чуть. После Нового года она вытащит из шкафа спортивную сумку, положит в нее диплом и уедет. В Питер, Москву, в Урюпинск. Хоть к черту на рога, лишь бы подальше отсюда. Вера больше не плачет ни по Димону, ни по отцу, ни по своей поруганной чести. Пусто, одиноко, холодно — в квартире, в душе, в целом мире. Сплошной минор, как в песнях Булановой, крутящихся по радио.
К середине октября, когда минует сорок дней со смерти Сергея Федоровича, тональность окружающего неуловимо меняется. Сперва Анна Николаевна зовет усатого Гошу в гости и позволяет остаться на ночь, вероятно решив, что траур выдержан достаточно и приличия соблюдены. Затем Наташка устраивает сцену, в ответ на Веркин отказ пойти на дискотеку или куда-нибудь прошвырнуться. Вера с удивительным равнодушием проглатывает упреки подруги в сучьем высокомерии и превращении в унылую заучку. Но вечером того же дня на хате у Кравчука ждет еще один сюрприз.
— Заебала своей похоронной рожей и унылым шмотьем, — летит ей с порога претензия, а следом увесистый пакет с полуголой блондинкой на цветном полиэтилене. — На вот, оденься круто, а то такое уебище даже трахать стыдно. Реально, ебу из жалости, а то ведь дырка зарастет, климакс начнется.
Серый мерзко ржет, а в глазах злоба и что-то еще, мрачное, тревожное, как тогда в лесу.
— Так не еби, — Вера пожимает плечами, раскрывая пакет. Внутри алый лифчик с пуш-апом, ярко розовая мини-юбка, чулки в сеточку и короткий топ с очень глубоким декольте. — На панель решил меня отправить?
Шланг усмехается:
— Там на бревна слабый спрос. Хотя некоторые извращенцы любят трахать трупы.
Даже на откровенную угрозу девушка лишь пожимает плечами:
— Наташка лучше?
Кравчук оказывается рядом за два шага, нависает, прожигая взглядом, а затем толкает вниз, давит на плечи тяжелеными ручищами, вынуждает встать перед ним на колени.
— Да уж не мороженая вобла, как ты! Но в рот не берет, а ты сосешь как сучья королева! — ширинка расстегнута и длинный вонючий хер уже лезет в лицо, а волосы на затылке сминают нетерпеливые пальцы. Покорно и равнодушно Вера открывается рот, отодвигает языком сморщенную крайнюю плоть, вылизывает головку, охватывает губами и сосет. «Унижение и отвращение тоже могут войти в привычку», — удивленно думает она, умело подавляя рвотные позывы от тонкого хуя, упирающегося в гортань.
Серый кончает быстро, специально заливая спермой ее черный бадлон. Вынуждает сменить одежду, гаденыш.
— Переодевайся, нас ждут.
Вопросы «кто, где, зачем?» остаются без ответа. Только когда стройные девичьи ноги в вульгарных чулках залезают в скромные «лодочки» на низком каблуке, Кравчук недовольно замечает:
— И обувь у тебя бабская, как у моей мамки. Ничего, в следующий раз сделаем из тебя секси-шмекси. Для тест-драйва и так сойдет.
Тут Веркино равнодушие прошибает холодным ознобом:
— Чего?! Какого тест-драйва?! — она пятится, упираясь спиной в зеркало, отражающее бледную испуганную, не накрашенную девушку в блядском наряде.
— Увидишь! — Кравчук хватает за руку, тянет к дверям, рычит на упирающуюся, — не вынуждай меня! Или придется личико тебе разукрасить.
Вера мотает головой и мычит, падает на пол, цепляется за колени бандоса. Шланг внезапно отпускает ее, заносит ладонь, сжатую в кулак. Она вжимает голову, закрывает глаза, ждет… Но вместо этого слышит тяжелые шаги прочь и сквозь ресницы едва приоткрытых век видит — Серый вытаскивает бутылку ядовито-желтого бананового ликера, щедро наливает в стакан и несет ей.
— Выпей, успокойся. У нас сегодня, так сказать, семейный выезд. Собрались с парнями в сауну, решили девок своих взять. Хорош я буду если ты явишься зареванная и с фингалом. Так что, не выебывайся, пей и поехали. Все хорошо, Сережа тебя в обиду не даст, усекла?
Все про Сережу она усекла уже давно. Но покорно пьет предложенное бухло, приторной сладостью притупляющее мерзость недавнего минета.
Их везет Лешка, и на заднем сидении бумера под веселую болтовню блондинчика Верку отпускает. Серый сидит впереди и на нее не смотрит. Юный водила, наоборот, то и дело подмигивает в зеркало, вынуждая улыбаться глупым шуткам и почти забыть о блядском наряде и закравшемся в душу страхе грядущего. Едут долго, около часа. Вера начинает клевать носом, проваливаясь в дрему от теплоты салона и алкоголя в крови, путающего сознание. А когда она открывает глаза, Кравчук распахивает дверь, приглашая выйти из машины.
С неба сыпется мелкая белая крупа первого снега. Мокрый асфальт скользит под тонкой подошвой туфель. Шланг покровительственно обнимает за плечи и прижимает к боку.
— Повеселимся? — шепчет на ухо, неприятно усмехаясь. Верка согласно кивает. Ей, почему-то, все равно. Повеселимся, если так надо. Без проблем. Вот только сильно хочется пить, и щеки горят, точно температура поднялась. У одиноко стоящего барака куча крутых тачек. Над деревянным крыльцом горят фонари, а по перилам гирлянда из красных фонариков. «Сауна. Бильярд» — яркие буквы на натянутом над входом баннере.
Серый идет королем района — жмет руки, покровительственно хлопает по спинам товарищей, а она покорно плетется следом. «Как овца на закланье», — проносится в голове, пока ноги сами собой отсчитывают шесть ступеней до тяжелой металлической двери.
Внутри накурено. Кожаные диваны и кресла. На низком столике немерено бутылок дорогого бухла, явно фирменного, а не той паленки, что стоила жизни отцу. Незнакомые бритоголовые парни, тискают счастливо повизгивающих девок, на фоне вульгарных тряпок которых, Веркин наряд выглядит еще приличным и скромным.
На вошедшего Кравчука почти не реагируют, лишь один, стоящий у дальней двери, удостаивает едва заметным кивком.
— Главный ждет? — вместо приветствия спрашивает Шланг, и Верка чувствует, как напрягается, обнимающая ее рука. Серому однозначно не по себе, даже губы слегка дрожат — как на истории у доски, когда строгая училка допрашивала про столыпинские реформы.
Перед ними распахивается дубовая дверь, мягкий свет от зеленых ламп выхватывает из полумрака прямоугольник бильярдного стола и разноцветные шары в треугольной раме.
— Ильич, к тебе ходоки, — ухмыляется громила у входа. Кравчук выпускает Верку, чтобы тут же направить ее внутрь толчком в спину и хлопком по заднице. Девушка влетает в комнату, чудом сохранив равновесия и устояв на ногах.
— Не просто ходоки, а ходоки с дарами, — из кресла в углу поднимается лысый мужчина в идеально отутюженной белой рубашке и черных классических штанах. — Хороша бикса* (на слэнге — проститутка, любовница), не развел Серый.
Мужик жмет руку довольному Шлангу, а громила за спиной закрывает дверь и загораживает проем широченной фигурой.
— Сперва терки перетрем, а после кайфанем? — спрашивает Серега без особой уверенности.
— Побазарить успеем, — улыбается лысый. — А вот даму нельзя заставлять скучать. Как насчет погонять шары, а, красотуля?
Верка хлопает глазами, переводит взгляд с заискивающе улыбающегося Шланга, на горилло-подобного мордоворота у входа, и замирает, уставившись на разглядывающего ее Ильича. Бильярдом здесь явно не обойдется. От понимания этого хочется кричать, вырываться, умолять или, хотя бы, реветь от страха. Но она стоит разодетой куклой, молчит и не шевелится. Будто заряд кончился, и воля иссякла.
— Не бзди, — усмехается лысый и берет длинный полированный кий.