Оказывается, изнасилование на капоте и трах выходного дня на хате у Серого Верке померещились. Родители с легкостью без тени сомнения приняли предложенную Наташкой версию про совместный викэнд подруг по случаю отъезда на дачу всего многочисленного семейства Наталы. Интересно, ее мать, отчим и младшие сестры-близняшки тоже подтвердят эту ложь? Вере хочется позвонить подруге и проорать в трубку обо всем, что с ней было, а после потребовать ответа за вранье. Но она очень хорошо знает, как Шланг умеет убеждать. Помнит каждой клеткой изнасилованного болящего тела. Предательство Наты ничтожно на фоне общей катастрофы, но ни видеть, ни слышать ее не хочется.

Сославшись на ежемесячное недомогание, Вера прячется в своей комнате. Избегать общения легко, учитывая, что мать, после незапланированного знакомства с Георгием, дочери сторонится, а отец с утра до вечера пропадает то на заводе, то в гараже. Вот только лежание калачиком в сумраке задернутых штор не притупляет физической боли и лишь усиливает душевную. На третий день она причесывается, не глядя в зеркало, натягивает старый черный свитер и джинсы, запихивает в сумочку баксы Шланга и остаток сбережений, на которые хотела тусить с Димоном в Москве и, выскочив из подъезда, машет первой попавшейся машине. Ей оказывается ржавый ушастый запор* (запорожец) с очень сосредоточенным пожилым водителем в очках с толстенными линзами. Опрометчивость выбора Верке становится ясна уже на первом перекрестке, где авто глохнет, а затем, чихая и пыхтя еле-еле разгоняется до шестидесяти. Мужчина за рулем в сторону девушки не смотрит и лишних вопросов не задает, и это единственное, что утешает недавнюю королеву, скрючившуюся на переднем сидение позорной тачки. На центральной площади, чтобы высадить пассажирку, водитель достает из-под сидения гвоздодер, с буднично усталым видом выходит и отжимает снаружи заклинившую дверь.

Элегантно выйти из этого чуда совкового автопрома не получается даже у бывшей королевы района. Чудом не споткнувшись и устояв на ногах, Вера останавливается на углу мощенного выщербленной плиткой пространства, в центре которого возвышается позеленевший от времени, засиженный голубями памятник Ленина. За спиной вождя пролетариата — мэрия, впереди, по направлению указующей верный путь руки — милиция, налево — некогда самый крупный универмаг района, превращенный в торговые ряды турецко-китайского шмотья, а справа здание заочного Политеха. Сам институт сократили до нескольких кабинетов. Большую часть аудиторий сдали в аренду и теперь молельный зал Свидетелей Иеговы соседствует с английскими классами мормонов Церкви последних дней* (имеется в виду Церковь Исуса Христа последних дней — крупнейшая ветвь мормонизма). Перед входом в институт — книжный развал. Любовные романы в ярких мягких обложках вперемешку с фолиантами, из которых даже не потрудились вытащить библиотечные формуляры, а за низким столиком, застеленном цветастой шалью, бритоголовые девушка и парень в разляпистых балахонах склоняют к учению Кришны и раздают брошюры. Раньше Верка вместе с Наталой поглумилась бы над чокнутыми и выбрала себе одну из книжонок, где знойный брюнет — ковбой или пират — прижимает к сердцу едва одетую красотку. Сейчас же девушка стоит на углу площади и не сводит взгляд с дверей милиции. Так просто преодолеть пятьдесят метров и снять груз с сердца, рассказать об убийстве Димона и всем, что случилось после. Ведь что ей, по сути, терять, кроме жизни? Да и можно ли назвать жизнью это сучье существование игрушки для утех Кравчука. Вера оттягивает высокий ворот, будто в самом деле ощущает на шее мешающую дышать удавку поводка. Остатки чести и ноющая на задворках души совесть ведут ее вперед, помогают преодолеть почти половину расстояния, как вдруг все чувства заменяет панический ужас. Прямо у дверей ментовки останавливается черный джип — точь-в-точь тот же, что торчал у подъезда в ночь, унесшую ее любовь и надежды на счастье. Верка останавливается как вкопанная. Точно в замедленной съемке распахивается черная дверь и на тротуар из автомобиля выходит мужчина. Светлый плащ, зачесанные назад темные волосы, глубоко посаженные пронзительные серые глаза. Конечно, цвет глаз разглядеть Вера не может, но знает наверняка — неторопливой походкой уверенного в себе человека по ступеням милиции поднимается Герман, недавний знакомый из клуба, случайный прохожий в парке. Вот только — случайный ли? Теперь она в этом не уверена. Резко развернувшись, девушка опрометью бросается назад и останавливается только когда двери Политеха хлопают за спиной, а полумрак холла гасит румянец на раскрасневшемся от бега лице.

— На курсы? — вместо приветствия спрашивает пожилая вахтерша, отвлекаясь от вязания бесконечно длинного шарфа.

Вера кивает. Только бы где-то переждать и не попасться на глаза этому…. Этому — менту? Бандиту? Подозрительному хмырю. Остановившись мысленно на такой формулировке, девушка на автомате расписывается в журнале посещений и согласно инструкции следует к лифту: «Третий этаж, в конце коридора. Поспеши, начали уже минут пять как».

Но у коридора два конца — с одной стороны целая стая крутых чикс, которые мгновенно измеряют Верку оценивающими взглядами, пренебрежительно кривят губы и отворачиваются с демонстративным превосходством. Неделю назад она бы показала этим дешевкам, кто здесь по настоящему крут. Прошла походкой от бедра, небрежно откинув длинные светлые пряди и не удостаивая эти нелепые недоразумения даже кивком, но сейчас меньше всего Верке хочется чужого внимания и зависти. Нечему завидовать, не на что смотреть. Она сутулится и спешит в противоположную сторону, туда где полумрак коридора разбивается о яркий солнечный свет, падающий из приоткрытой двери.

— Девушка, модельные курсы в другой аудитории, — вместо приветствия сообщает лысеющий мужчина в идеально отутюженных штанах, держащихся почти под самой грудью на потертом кожаном ремне.

— Я… я к вам, — мямлит Вера, окидывая взглядом кабинет, где вдоль стен расставлено с десяток столов с компьютерными мониторами.

— Хотите стать пользователем ПК*(ПК — персональный компьютер)? — преподаватель смеряет ее недоверчивым взглядом.

— Да. — С внезапной твердостью отвечает девушка. Кажется, сама судьба привела ее в эту аудиторию и деньги Шланга очень кстати.

— Я учусь на референта, а на все училище два компьютера. Информатику мы изучаем в теории, зато учимся печатать на машинке. Это же прошлый век!

Мужчина хмыкает, выражая согласие и машет рукой, приглашая ее входить:

— Первое занятие закончилось час назад. Дальше будем заниматься дважды в неделю. Курс рассчитан на семестр, восемьдесят учебных часов. Сперва изучаем азы MS-Dos, затем работаем с Windows 3.1. Желающие продолжить и сдавшие на отлично смогут пойти дальше на оператора ЭВМ. Там будем программировать на Бейсике и Паскале, а потом…

Собеседник увлекается незнакомыми названиями и терминами, и Верка перебивает:

— После первого курса я смогу работать с документами? Деловая переписка, отчеты, таблицы?

— Конечно. Даже обезьяна сможет, — преподаватель улыбается ей, как наивному ребенку.

— А можно закончить быстрее? Не за пять месяцев, а за один или два? — уйти с головой в изучение нового кажется Вере спасением от проблем. Не запретит же ей Кравчук учиться, в самом деле? Да и родители эту затею точно поддержат, тем более что деньги у нее есть.

Мужчина напротив мнется, бубнит что-то про учебный план и заведенный порядок.

— Сколько? — девушка открывает сумочку и выкладывает на стол пятьдесят долларов. Преподаватель бледнеет, отстраняется, а затем, точно боясь передумать, хватает зеленую купюру и жестом профессионального шулера прячет под потрепанный манжет рубашки.

— Четыреста. Двести в кассу Политеха, двести мне на руки. Занимаемся четыре раза в неделю по вечерам.

Это почти все, что есть у Верки, но она согласна. Первый урок начинается тут же после подписания договора и краткого инструктажа «это монитор, это системный блок, это мышь, это клавиатура. Влажными руками не трогать, на эту кнопку не жать, дискеты совать сюда».

Два часа пролетают вмиг и, выходя из аудитории, она даже улыбается. Изучать новое Верке всегда нравилось, а сейчас особенно — целых два часа она не вспоминала Шланга и не грустила по Димону.

Коридор пуст. Будущие модели испарились, а Вера больше не сутулится, расправляя плечи и ощущая как на короткое мгновение в движения возвращаются легкость и грация. Старый лифт со скрипом и грохотом поднимается с первого этажа. За это время можно спуститься по лестнице, но она дожидается, когда двери расползаются в стороны, приглашая единственную пассажирку внутрь. Палец уже жмет прожженную кнопку, и створки лифта почти успевают сомкнуться, когда между ними просовывается лакированный остроносый ботинок.

— Успел! — довольно ухмыляется крупный мужчина в модном малиновом пиджаке и золотой цепью на шее, толщиной с руку младенца. — А ты, красавица, уж не ко мне ли в агентство на отбор опоздала?

Незнакомец заходит в лифт. Двери закрываются. Свет моргает, а Верке внезапно становится нечем дышать.

* * *

У него тяжелый мускусный парфюм и подавляющая энергетика. Веркина тетка помешалась на всей этой эзотерике — началось с заряжания воды и кремов перед телевизоров на сеансах Чумака, перешло к составлению гороскопов, а теперь она практикует путешествие астрального тела по прошлым жизням. Все эти цвета ауры и энергетики Вера знает от старшей материной сестры и сейчас очень остро ощущает на себе — аура незнакомца подчиняет, энергия подавляет. Перед ней — big boss, привыкший командовать и владеть. Вера непроизвольно отступает на шаг, вжимаясь спиной в угол лифта и опуская взгляд. Но даже не глядя, чувствует — он разглядывает, изучает, сканирует каждый сантиметр ее фигуры и выдает заключения:

— Редкий типаж. Природа с тобой отработала на славу, чувствуется порода.

— Как у лошади? — хмыкает Верка, исподволь косясь на малиновый пиджак. Тот улыбается в ответ:

— Тонкая кость, элегантные черты, не вульгарный стиль. При правильной подаче такое ценится дорого.

Она находит силы и смелость поднять голову и посмотреть — сперва на себя в тусклое облупившееся зеркало лифта — синяки под глазами усиливают яркость взгляда, впалые от нежелания есть щеки привлекают внимание к алым и без помады губам, а черный обтягивающий бадлон превращает ее и без того некрупное тело в изящную эбеновую фигурку. Хрупкую, изможденную, сломанную, но все еще прекрасную. Незнакомец ловит каждое ее движение и встречает робкий взгляд, одобряюще улыбаясь. У него широкое лицо с квадратным подбородком и крупным криво сросшимся от перелома носом. Русые волосы подстрижены коротко «под платформу». Карие глаза глядят с прищуром, как шалость замышляют.

Лифт дергается и замирает на первом. Мужчина прижимается, пропуская ее вперед, а Верка спиной ощущает взгляд, проходящий по ней от затылка до задницы и ниже.

— Владимир Феоклистович, вы уже закончили? — подскакивает вахтерша, роняя вязание и услужливо тараторя, — там наверно помыть надо, девицы ваши, небось, натоптали?

— Не помешает, Нина Пална, моя хорошая, — в руке мужчины мелькает пятитысячная, ловко перекочевывающая в протянутую ладонь вахтерши. Та начинает тараторить в ответ слова благодарности, но Владимир обрывает старушку одним властным жестом, переключая все внимание на Веру. Девушке не пройти к выходу — крупный мужчина и тучная баба перекрыли дорогу.

— В следующем месяце в Питере будет отбор. Условия посерьезней чем здесь, да и конкуренток побольше набежит явно, но ты позвони — что-нибудь придумаем.

Вера не успевает согласно кивнуть, а уже держит в руках чертовски приятную на ощупь визитку. На матовом картоне цвета слоновой кости блестит золотом: «Радкевич Владимир Феоклистович. Вице-президент международного модельного агентства Golden Luxury Stars».

— Позвони, — настойчиво повторяет мужчина, одновременно извлекая из кармана наигрывающую «Лунную сонату» трубу мобильного.

— Слушаю! — рявкает в трубку, пока Верка и вахтерша с одинаковым восхищением смотрят на редкий в их районе атрибут роскоши — личный сотовый телефон. Владимир между тем кривится, хмурится недовольно, но, переводя взгляд на девушку, мгновенно светлеет, прикрывает динамик ладонью:

— Звать-то тебя как, красота?

— Вероника, — мямлит Верка, для солидности называясь, как нравится матери.

— Обязательно позвони, Вероника. Буду ждать! — подмигнув на прощание, малиновый пиджак резво сбегает по ступеням и покидает здание. Вахтерша одаривает девушку неприязненным взглядом старости, завидующей возможностям молодых, и направляется к лифту, а Вера задумчиво мусолит в руках дорогой дизайнерский картон и не знает, что делать с внезапно подаренным судьбой шансом.

* * *

Кравчук объявляется через неделю, когда прошли синяки, а сон при включенной лампе из рваного дерганого кошмара впервые обернулся благословенной темной бездной без сновидений. Верка спряталась в учебу — консультации, диплом, библиотека и компьютерные курсы почти не оставляют времени на страдания и жалость к себе. Она не красится, не наряжается и вообще старается меньше привлекать внимание. Тактика работает — брошенную королеву прекратили обсуждать, не шепчутся за спиной и даже не оглядываются вслед. Она стала тенью, серой мышью, избегающей яркого света жизни. Верка надеется, что потеряет привлекательность для Шланга и он забудет о своих претензиях на нее. Но Серый вырастает меж библиотечных стеллажей в тот момент, когда она почти поверила в успех плана.

— Скучала по мне? — по-хозяйски сжимает задницу и впечатывает поцелуй в щеку. Увернуться и не подставить губы она все-таки успела.

— Смотрю, кто-то желает повторить урок? — ладони становятся грубыми. Серый теснит ее в угол, утыкается лбом в лоб, хватает за руку и прижимает к своей ширинке. — Доктор Хер пришел проверить не заросла ли твоя щель и назначить новые процедуры.

Рука Кравчука уже задирает плиссированную юбку, лезет выше. Верка пытается увернуться, а Шланг недовольно рычит, наткнувшись на преграду колготок:

— Чо ты монашкой вырядилась?! Моя чикса должна быть лучше всех!

— Зачем? Чтоб ты меня на площади трахал, а все кругом дрочили? — слетает с губ несдержанное внутри.

Серега удивленно выгибает бровь и впивается пальцами между ног с такой силой, что точно порвет последние целые капронки. Вера прикусывает губу, боясь дальнейшего, но вместе с тем ощущая странное облегчение — впервые она открыто высказалась и выступила против.

— Забыла для чего бабам рот дан?! — мерзкая сильная ручища стискивает щеки, толкается пальцами между губ до гортани, — ну?!

Кравчук шипит на ухо, а Верка мычит, проигрывая очередную схватку здоровенному ублюдку. Колотит кулачками в широкую грудь, но лишь оттягивает неминуемое. Шланг отпускает лишь когда она покорно обсасывает каждый палец, особо тщательно вылизывая большой. Эрекцию Серого заметно даже в библиотечном полумраке. Он пытается нагнуть ее прямо у стеллажей, но Верка, кляня себя за слабость, умоляюще ластится, просит:

— Давай не здесь.

Неизвестно, что имеет на Кравчука эффект — Веркина мольба или осуждающий взгляд пожилой библиотекарши, застукавшей их в непотребном виде среди трудов Карла Маркса и книг по экономике. Однако Шланг, прикрыв вставший хер кожаной курткой, хватает девушку за руку и волочет едва поспевающую за его широкими шагами на парковку, где стоит шестисотый мерин.

— Побырому давай! У меня на базе стрелка с крутыми людьми!

На заднем сидение мерседеса Вера сама покорно стягивает колготки и белье. Хорошо хоть окна тонированные и никто не видит, как Серый задирает ей ноги под потолок, высвобождает хер и трахает быстро, не больше минуты, напоследок вынуждая ее изогнуться так, что голова оказывается между ног, а губы обхватывают головку хуя и сосут пока Шланг не кончит.

Хочется открыть окно и сплюнуть горечь, но Вера лишь вытирает рот тыльной стороной ладони и пытается одеться, пока удовлетворенный Кравчук разглядывает ее с нескрываемым удовольствием победителя.

— Надо чаще встречаться, да, Верунчик? А то ты обратно целкой станешь.

— Как меня нашел? — спрашивает, избегая смотреть в сторону насильника.

— А ты что, в прятки играла? — ржет Сергей и, не удостоенный ответа, поясняет, — Мамка твоя сдала. Звонила мою на дэрэ позвать, да и разболтала, что дочь ее штаны в библиотеке просиживает, да на курсы какие-то записалась. Ты бы поаккуратнее с такой тягой к знаниям, а то вон уже — нарядилась хуй пойми во что, точно училку выебал, в самом деле.

* * *

День рождение у Анны Николаевны Смирновой в пятницу, но торжество назначено на субботу. Верка с отцом в складчину купили Polaroid и спрятали его до поры в шкафу в так и неразобранной спортивной сумке.

С курсов Вера возвращается с мыслью, что надо испечь медовик — к завтрашнему вечеру как раз пропитается. Только планы рушатся сразу за порогом квартиры, спотыкаются о рассыпанные по полу продукты — банку горошка, палку колбасы, ведерко «провансаля». На кухне, уткнувшись лицом в потрепанный, поломанный букет рыдает Веркина мать. Шифоновая блузка порвана, рукав болтается на нескольких нитках, пуговицы на вороте выдраны с «мясом» и планка зияет дырами.

— Ма-ам? — тянет девушка, нерешительно переступая через консервированную горбушу и поднимая с пола буханку «Дарницкого». В ответ раздается громкий всхлип, а рыдания только усиливаются.

— Что случилось? — Вера приседает на корточки, стараясь заглянуть матери в глаза, но та прячется за букетом и подрагивает в такт завываниям.

— Мамуль, ну ты что? — ладонь осторожно касается покатого женского плеча, и Анна Николаевна сквозь слезы выдает:

— Испортил мне весь праздник!

— Кто? — недоумевает Вера.

— Конь в пальто! Отец твой, алкаш! Нажрался и с порога на меня с кулаками набросился!

Девушка глядит с недоверием. Сергей Федорович хоть выпить и не дурак, но руку на жену никогда не поднимал. Разве что в станице с мужиками по пьяни дрался, так там традиции такие. Глянув на дочь через помятые розы, Анна предъявляет доказательство — резко отрывает и так болтающийся на соплях рукав блузы — на бледной коже синяки от крепкого хвата, а щека поцарапана, судя по всему, шипами роз. Вера невольно улыбается — такая мелочь, по сравнению с пережитым ею.

— Тебе смешно? — взвывает мать, быстро переходя от страданий к гневу. Но дочь миролюбиво качает головой и ставит на плиту чайник. Не оборачиваясь пока насыпает заварку и режет лимон, спрашивает:

— Расскажешь, что случилось?

Поначалу сзади слышны лишь всхлипы и протяжные вздохи, но спустя минуту Анна Николаевна решается:

— Задержалась на работе. Выпили с девочками по бокальчику шампанского в честь дня рождения. Сейчас рано темнеет, да и сумки тяжелые были, вот я и попросила знакомого до дома подвезти, чтобы через полрайона не переть все самой. Тем более еще букет подарили. А Сергей на меня прям с порога набросился, букетом отхлестал, орал как ненормальный. Обзывал. Я слов таких от него за всю жизнь не слышала. Как с цепи сорвался.

— Водителя, случаем, не Георгием зовут? — Вера по-прежнему не смотрит на мать. Ополаскивает в раковине чашки, вытирает полотенцем, лезет в пенал за курабье. Но по молчанию за спиной ясно — она права. Любовник матери перестал быть тайной для отца.

— Тебе пока не понять, — в голос Анны возвращаются привычные покровительственные интонации. — Я несчастна, как женщина. Мне тридцать девять, у меня есть еще желания, потребности, чувства. А что я видела за двадцать лет брака? Постоянные запои? Пахоту с утра до вечера? А по ночам пятиминутное пыхтение раз в неделю? Я хочу жить, а не выживать!

Женщина отшвыривает букет и сверлит дочь гневным взглядом, будто именно она виновата во всех бедах.

А ведь так и есть — к этому обвинению Вера давно привыкла. Она — нежеланное последствие залета, лишившее мать счастливого будущего в объятиях одного из десятка завидных женихов. Кажется, в их списке, не только директор ресторана, но и покойный отец Кравчука.

— Так разведись, кто мешает? — две чашки с дольками лимона становятся в центр стола. Мать поднимает на дочь зареванное лицо:

— А ты?

— Что я? — Верка садится напротив. — Я уже взрослая.

— Вы же без меня пропадаете, — мать очень по-детски шмыгает носом.

Вера жмет плечами. Уж развод родителей она точно сможет пережить, тем более что особой любви между ними не помнит.

— Да и не выгоню же я его на улицу… — задумчиво продолжает Анна Николаевна, делая большой глоток. Вариант раздела квартиры или собственного переезда даже не рассматривается, не для того она столько сил положила, выбивая отдельную жилплощадь, чтобы теперь все оставлять мужу-алкашу.

— А где папа, кстати? — тем, что отца вечером нет дома Вера удивлена едва ли не больше его рукоприкладства.

— Не знаю и знать не хочу, — отрезает мать. — В гараж наверно свалил.

На кухне повисает тишина — плотная, ощутимая, горько-кислая на вкус, как шкурка лимона, которую Верка грызет, не посыпая сахаром.

— Хочешь совет, Вероник? — ни с того ни с сего мать берет ее за руку и ласково гладит пальцы. Не остается ничего, кроме как согласно кивнуть.

— Ты — очень красивая. Значительно красивее меня в твои годы, да и вообще всех девок на районе. А красота — главная женская сила, оружие и капитал. Будь умницей — не прогадай, как я. Мужик, наоборот, может быть чуть страшнее обезьяны, это не важно. Главное, чтобы был перспективный и при бабле. И чтобы не смел, скотина, руку на свою женщину поднимать, — добавляет Анна в сердцах, потирая синяки на плече.

А Верка горько усмехается и выдергивает ладонь, натягивая на запястье рукав свитера — там на белизне тонкой кожи синеют следы от ручищи Кравчука. Но мать не замечает жеста дочери — она, как всегда, сильно увлечена собой.

* * *

Отец дома не ночует. Не появляется он и к сбору гостей — когда завитая, накрашенная и одетая в лучшее Анна Николаевна всплескивает руками от радости и оставляет следы стойкой помады на щеке своей сестры Лены, подруги Томы, матери Кравчука и предков Наталы. Последним приходит приятель отца — Юрий Петрович с новой дамой. Прошлая продержалась несколько лет, а затем бросила попытки женить на себе закоренелого холостяка и уехала в столицу.

— А где Серега? — спрашивает Петрович, после обязательно ритуала поздравлений и лобызаний с хозяйкой праздника.

— Думала, он с тобой в гараже, таблички для туалета чеканит, — ничто в Анне Николаевне не выдает вчерашнюю истерику. Царапины и те замазаны толстым слоем тональника.

— Не, я вчера на развале стоял — загонял остатки ключниц, завтра новую партию делать будем. Вы начинайте, а я тогда до гаража сгоняю, напомню товарищу, что пора супругу чествовать. Заработался наверно — о времени забыл.

Петрович уходит, оставив за себя тихую и незаметную подругу.

— Прошу за стол! — командует Анна Смирнова, — но с начала сделаем моментальное фото. Вероника, ты же умеешь пользоваться полароидом?

За стол они садятся только спустя 5 карточек, проявления которых все гости ждут с замиранием сердца, как настоящего чуда. А после хлопает шампанское, включается магнитофон и все едят, говорят, травят анекдоты…

Телефонный звонок Верка слышит не сразу. Наверно телефон надрывается не меньше минуты, она выходит в коридор, снимает трубку и прикрывает ухо, чтобы лучше слышать.

Из холла слащаво подвывает Николаев, поющий про малиновое вино.

— Вера? — мужской голос с другой стороны глух и смутно знаком.

— Да.

— Серега умер.

Сперва она пропускает вдох. Затем облегченно улыбается — сдох! Долбанный Шланг сдох! И только потом узнает голос:

— Дядя Юра, это вы?

Сквозь шипение и помехи на линии слышится «да».

Сердце останавливается. Падает вниз и тащит за собой весь мир, в котором «что ни рожа — то Сережа». Петровичу точно нет дела до Кравчука. Юрий Петрович ушел в гараж за ее отцом — Сергеев Федоровичем Смирновым. Верка вцепляется в трубку двумя руками и, все еще не веря, едва слышно спрашивает:

— Как?!

— Паленкой отравился, похоже. Вероятно, вчера. Уже холодный.

Вот теперь она кричит. Орет, заглушая смех праздника и Николаева из колонок магнитофона. Трубка падает из рук и болтается туда-сюда на длинной спирали провода.