Вера скулит от боли и страха, зажатая на заднем сидении между двумя амбалами. Болит шишка на затылке, болит висок, откуда Кравчук вырвал клок волос, волокя ее, орущую и упирающуюся от клуба до машины. И, как всегда, никому не было дела — мало ли бухих баб устраивает своим мужикам истерики? Мало ли мужиков доказывают правоту силой и кулаками? Тем более — охрана разберется. Вот один из мордоворотов рядом сидит, ручищу свою на ляжке ее держит — успокаивает.
— Выпустите меня! — Верка умоляет, поочередно оборачивает зареванное лицо то к одному, то к другому громиле, но те лишь молчат, глядят перед собой, да продолжают сжимать с двух сторон. А Серый на переднем сиденье жмет по газам, крутит руль так, что мерина кренит то влево, то в право, а на поворотах ведет в занос.
— Шалава! — брызжет слюной Кравчук на приборную панель. — С ней по-хорошему — цветы, бабло, оргазм, время на скорбь, а она готова с первым встречным ноги раздвигать! И это пока ее мужик работает, бизнес делает, для нее, сучки, надрывается в поте лица! Верно, парни?
Громилы синхронно кивают, а девушка воет:
— Пустите!
— Пустим. Сейчас пустим тебя по рукам! Вмиг оценишь мою недавнюю доброту, — взгляд Шланга в зеркале заднего вида добра не обещает. Вера дергается к нему, пытается вцепиться ногтями в шею, щеку, плечо — куда дотянется, лишь бы не ждать неминуемого. Тут же с двух сторон одновременно под ребра прилетают кулаки, а пиджак трещит по швам. Ее дергают назад, сдавливая в тисках тяжелых сильных тел.
Остается только трястись от страха, да вжиматься на резких поворотах то в одного, то в другого бандита.
— Приехали! Вытаскивайте эту блядину, разомнемся! — мерин оттормаживается резко. В свете фар деревья и кусты. Кругом темень — они в лесу, или на окраине парка. Вера давным-давно потеряла ориентацию. Ее вытаскивают из салона, под руки волокут к стоящему у капота Кравчуку. С высоты ста девяноста сантиметров кривится искаженное злобой лицо.
Он бьет ее резко, наотмашь ладонью, цедя сквозь зубы:
— Думала, не узнаю? Да у меня глаза на каждом углу! Пока я на районе порядок навожу, ты должна сидеть и ждать тише воды ниже травы, усекла?! — еще одна оплеуха, для симметрии с другой стороны. Веркина голова мотается, как на пружине у дурацких щенков, что крепят на приборную панель. Светлые длинные волосы облепляют лицо, закрывают обзор. Оно и к лучшему — смотреть не на что, а от ужаса грядущего хочется и вовсе выколоть глаза.
— На капот ее, парни! Как свадебную куклу! Заодно и свадьбу сыграем. Собачью! — Шланг ржет, а охранники вторят, укладывая ее на живот рядом с торчащей звездой мерседеса и растягивая руки каждый в свою сторону.
— Сережа… Сереженька, пожалуйста, не надо! — сквозь плачь ноет девушка, надеясь нежностью обращения вымолить пощаду.
— Надо, Верунчик, надо. Надо научиться уважению! Если я своей бабе позволю с каждым встречным козлом на глазах у всех обниматься, кто меня всерьез воспримет?! Так что, Верунь, подставляй свою сочную попку — буду в тебя вбивать правила хорошего поведения!
Щелкает пряжка ремня и резкий звук заглушает звук работающего мотора.
— А-аа! — Верка кричит, когда жесткая кожа впечатывается в ягодицы. Дергается, крутит головой, но с двух сторон непробиваемые мордовороты, из которых тот, что слева глядит на нее с явным вожделением.
— Помогите! — девушка набирает воздуха и орет изо всех сил, заходясь криком, когда на задницу опускается следующий удар.
— Да мы сами справимся, не кипиши, — ухмыляется за спиной Серый, а затем подол в мелкий горох задирается, накрывая ее до шеи, а трусы стягиваются, сползают вниз.
— Узкая щель, — холодные обслюнявленные пальцы Кравчука лезут внутрь. — Видать у Короля хер с комариный был, раз нормально разработать не смог эту Марианскую впадину.
Мужики ржут. Верка ревет, елозит, вырывается, бесконечным речитативом повторяя:
— Не надо, пожалуйста, не надо…
— Лежи смирно, Смирнова. Глядишь, словишь крутой оргазм!
Шланг входит грубо, с чпокающим хлопком припечатываясь к голой заднице и бьется об нее под подбадривающее улюлюканье приятелей. Сквозь слезы Вера видит — левый засунул руку в карман брюк и глаз не сводит с ебущего ее Кравчука, наяривает следом за боссом, чтобы не отстать. Лицо правого охранника не выражает ничего, разве что скуку, но на попытку вырвать руку он реагирует жестким, сдавливающим хватом.
Больно. Не столько от вколачивающегося в нее хера, содравшего едва успевшие зажить последствия предыдущего траха, сколько от решетки радиатора, впивающейся в бедра и вывернутых, как тисками схваченных, запястий. В этот раз Шланг кончает быстрее, заливает ей задницу спермой и громко воет диким зверем, получившим свое. А после наклоняется, вытирая хер о горошек чертова платья и шепчет на ухо:
— Поняла, чья ты? Или парням тебе еще пару уроков преподать для закрепления материала?
За спиной Сереги лыбиться уже кончивший в штаны охранник. Судя по роже, он не прочь вместо кулака теперь вставить в ее растянутую вагину.
— Не надо, — едва слышно слетает с губ.
— Я не расслышал, — Кравчук высовывает язык и облизывает текущую по девичьей щеке слезу. — Кто теперь Король?! — орет так, что у Верки закладывает уши.
— Ты… — она давиться коротким словом, вместе с комом соплей.
— Громче, сучка, или отдам браткам.
— Ты!!! Ты король! — орет девушка, срываясь на рыдания.
— Умница. — Кравчук с усмешкой целует в лоб, а после поправляет платье и делает знак ее отпустить. На недовольное бормотание левого мордоворота, Серый как бы между делом сует руку за пазуху кожанки, где во внутреннем кармане лежит ствол:
— Не попутал ничего, малец? Вздрочнул на порно и хватит с тебя. Будешь дальше на бабу пахана слюни пускать, без мудей останешься, понял?
Браток кивает, а довольный собой Шланг подмигивает Верке.
Обратно она едет на переднем сидение. Молча и совершенно безучастно к происходящему.
Разумеется, Серый везет ее не домой. Они вновь на хате, где в зеркале отражается огромный траходром, на котором, подмяв под себя хрупкую девушку, храпит Кравчук. Вера лежит без сна с открытыми глазами, но, судя по тому, что за окном давно рассвело, временами сознание все-таки выключается, сползая в беспамятство.
— Верунчик… — шепчет в ухо ненавистный голос, а об ягодицы трется утренний стояк. — Вспылил вчера, ты прости.
Она совершенно голая под легким синтепоном одеяла. Серегины руки, не встречая преграды, смыкаются на груди, мнут, накручивают соски, пока Кравчук пристраивается сзади, проталкивается внутрь, причиняя новую, но уже привычную боль. Вера закрывается глаза и не шевелится, лишь молится про себя, чтобы происходящее закончилось побыстрее. Но у Серого полно сил — наваливается всем весом и трахает неторопливо, размерено, продолжая пытать извинениями. Слышать, как ему жаль, и как это чмо хочет искупить вину за вчерашнюю грубость, Вере едва ли не тяжелее, чем выносить внутри ебучий шланг Кравчука.
— Тебе хорошо, да? Ну же, я хочу, чтобы моя сладкая девочка кончила, — издевательством звучит на ухо. Вероятно, сегодня мудиле действительно захотелось узнать ее мнение, да так, что секс грозит затянуться до бесконечности. Все тело болит, и стертая раздраженная промежность на фоне отбитой задницы и помятых боков уже не кажется проблемой. Вера подается навстречу, трется о мошонку и стонет. Фальшиво, как актриса в порно, но Серому хватает. Принимая ложь за чистую монету, он ускоряется и вскоре уже выплескивается в ее покорно раскрытый рот.
— Белок на завтрак полезен для фигуры, — ржет, уходя в душ.
Вера оглядывается — из ее вещей у двери валяются туфли и сумочка, ни платья, ни пиджака не видно. Откидывая одеяло, смотрит в зеркало — если не считать растекшейся туши и небольшой гематомы на виске — лицо в норме, а тело… На бедрах три ряда продольных чернильно-синих полос — синяков от решетки радиатора, куда ее вжимал Кравчук. На предплечьях и запястьях отметины пальцев державших ее амбалов, а ребра с обеих сторон фиолетово-синие. Вера делает глубокий вход и поднимает руки — больно, но терпимо и, кажется, ничего не сломано. Если не считать души и психики, но кого ебет такая мелочь?
— Выбери себе в шкафу что-нибудь, — слышится из ванной.
Ходить голой явно не вариант и Верка отодвигает зеркало.
— Что за херня?! — бесконтрольно слетает с губ. Среди плечиков с одеждой — штатив, на нем камера.
— Без глупостей, киса, — Серый уже рядом. Наблюдает, ждет ее реакции. — Не вздумай технику разбить, хуже сделаешь, а снятого обратно не отмотаешь. В твоих интересах вести себя хорошо, вот как сегодня утром. Тогда записи нашего с тобой траха не попадут на местное кабельное тэвэ. Давай, наряжайся, да пожрать чего приготовь. А то я после вчерашнего голодный, как волк — много на тебя энергии уходит, ненасытная ты моя сучка.
Верка надевает первое попавшееся под руки — мужскую рубаху и свободные, похожие на пижамные штаны. В этом наряде она тонет, будто уменьшаясь в размере. «Вот бы вовсе исчезнуть», — мелькает мысль, пока руки застегивают пуговицы, ноги идут в ванну, вода смывает косметику, грязь и засохшие слезы. Новость о кассете с любительским порно, на удивление, оставляет равнодушной. Плевать, хоть в вечерних новостях на «Первом» покажут. Она грязная шлюха, у которой нет будущего.
— Чего застряла? Или хочешь, чтобы я присоединился? — дергается ручка ванной двери. С той стороны нетерпеливый Кравчук начинает барабанить пальцами.
Бежать некуда. Верка вытирает лицо слишком мягким и пушистым для этой жизни полотенцем и отпирает замок.
В холодильнике Серого чертов рог изобилия, мало того, что он сам раза в два больше родительской старенькой «Бирюсы». Банки с американскими сосисками, немецкой ветчиной, упаковки фруктового то ли творога, то ли кефира с непривычным названием «йогурт», сыр, колбаса…. Это богатство шокирует Веру сильнее скрытой в шкафу камеры.
— Откуда все? — кажется, удивляется она вслух, потому что Серега отвечает с гордостью добытчика.
— Места знать надо. Я ж не пальцем деланный. Повезло тебе с мужиком, а?
Она кивает и, лишь бы не видеть мерзкую довольную харю, начинает доставать из битком забитого холодильника яйца, лук, помидоры, хлеб, ветчину, сыр. В детстве в станице бабушка на чугунной сковороде готовила яичницу с припеком, обжаривала лук с остатками мяса, заливала взбитым яйцом, добавляла томаты с грядки и посыпала свежим рыхлым сыром. Погрузившись в готовку и воспоминания, Вера слегка оживает. Начинает чувствоваться голод, а сидящий за барной стойкой насильник и убийца почти сходит за школьного приятеля. Ветчина на сковороде плавится, исчезает, превращаясь в мутный жир, а сыр, наоборот, не меняет консистенции, оставаясь яркими желтыми фрагментами поверх «болтуньи». Но все равно пахнет и выглядит аппетитнее ножек Буша с серыми слипшимися макаронами.
— Ты ж моя хозяюшка, — Кравчук обнимает за плечи, кусает за ухо, как бы между делом, запуская ладонь под рубаху. Вера дергается, спасением от объятий, хватает тарелки и накладывает еду — гору Серому и не больше ложки себе.
— Прям птичка, — усмехается насильник, бахается за барную стойку, уплетая за обе щеки. Верка молча стоит рядом, равнодушно ковыряя тарелку — аппетит, едва появившись, пропал. От вида жрущего Шланга воротит.
— Садись, Верусь, — высокий стул отодвигается приглашающим жестом, но она отрицательно качает головой, а на лице Серого недовольство сменяется понимающей улыбкой:
— Попка болит после моего ремешка? Зато теперь мы с тобой все уяснили, да?
Девушка молча кивает.
— Верно папка мой в детстве говорил — не доходит через голову, дойдет через жопу. Ну что, какие планы на выходные? — Кравчук отодвигает пустую тарелку и громко рыгает. Вера непроизвольно кривится, смотрит на дверь — наверняка заперто. Серый ловит ее взгляд, ухмыляется и, захватив с тумбочки пульт от телевизора, подходит вплотную:
— Я тебя не отпущу, — сообщает ровным тоном, наклоняясь так, что видны остатки пищи, застрявшей в зубах. — Будем тебя воспитывать и заполнять пробелы в половом образовании. А то у Короля явно палочка-обучалочка не доросла.
За спиной Кравчука вспыхивает экран — черно-белое изображение фокусируется и там — Верка, оголенная по пояс, а перед ней Серега, сующий руки между ног. Хорошо хоть звука нет, но и без него переживать повторно тот позор, унижение и боль не хочется. Она закрывает глаза. Вот только от Серого никуда не деться, он уже стоит за спиной, прижимается, обследует лапищами все тело и шепчет на ухо:
— Что-то ты не выглядишь довольной, Верусик.
Издевается?! Она каким-то немыслимым образом еще не бьется в истерике, скорчившись в углу. А Шланг продолжает пыхтеть, обжигая дыханием шею, впивается в кожу так, что явно придется носить скрывающий засос бадлон, сжимает сквозь тонкую рубашку грудь, лезет под резинку штанов. Вера обращается в истукана — одна посреди темного враждебного мира, скрытого за опущенными веками, в котором существуют только чьи-то руки, считающие ее собственностью, игрушкой для утех. Если не видеть и попытаться забыть, кому принадлежат пальцы, массирующие клитор и ласкающие сквозь тонкий хлопок сосок, то может станет не так противно? Она закусывает губу, плотнее жмурит глаза, напрягается взведенной пружиной… Становится только хуже — измученное, покалеченное тело внезапно предает. Там внизу вибрирует, трется о набухающую плоть шершавый указательный, все быстрее, сильнее, настойчивее. Верка течет. Ругает себя, но реагирует, поджимает губы, жмуриться, стараясь прогнать наваждение. Вот только телу плевать — точно защитный механизм возбуждением отгоняет стресс. Неправильно, мерзко, жутко кончать от руки, убившей единственную любовь. Но она сыпется осколками долбанного оргазма в пропасть лютой ненависти к самой себе. Шланг победил. Окончательно, бесповоротно втоптал ее в грязь. Каждый предательский хриплый стон, слетающий с искусанных губ подписывает приговор. Виновна… Виновна в смерти любимого. Виновна в трусливой слабости молчания. Виновна!
Довольный Кравчук прекращает пытку, спускает с крючка и заставляет вылизывать, обсасывать пальцы — все в ее смазке. А после нагибает раком и трахает быстро и резко, с нескрываемым удовольствием хлопая ладонью по синякам, оставленным вчерашней поркой.
На хате Кравчука Вера проводит все выходные. У Серого будто нет других дел, кроме секса, еды и сна. Несколько раз Шланг отлучается на пару часов, а по возвращению от него пахнет порохом и гарью. Вызволяет девушку из заточения не милость победителя, и не чудо, а обычная женская физиология. В понедельник, краснея от стыда, она просит дать ей, наконец, трусы и купить тампоны или прокладки. Сергей кривиться с отвращением идеалиста, узнавшего, что принцессы тоже пукают.
Через полчаса в ее распоряжении упаковка tampax, обтягивающие джинсы со штрипками и высокой талией и мохеровый джемпер с объемным воротом-хомутом.
— Похолодало там, — с неожиданной заботой Серый расправляет на Верке одежду и задерживает ладони на плечах. — Мы же с тобой все обсудили? Херни новой не учудишь?
Она кивает, еще до конца не веря, что сейчас выйдет за дверь и освободится от заточения. Впрочем, свободы нет — вместо нее короткий поводок зависимости, невидимой удавкой сдавивший горло.
Кравчук не провожает до дома, с рук на руки передавая одному из братков. К счастью, не тому, кто дрочил, пока ее насиловали. Молодой парнишка, наверно, младше Верки на пару лет, пытается всю дорогу шутить и рассказывать анекдоты, но пассажирка не реагирует, вцепившись обеими руками в черную сумочку и глядя перед собой.
Она не была дома с вечера пятницы. Сейчас там не должно быть никого, но вечером не избежать разговоров с родителями, а то и скандала.
Вера поворачивает ключ в замке и дергает дверь — та не поддается, отворяясь на длину цепочки. Из квартиры слышатся голоса — взволнованный матери и мужское удивленное бормотание. Через несколько минут Анна Николаевна выглядывает на лестничную клетку, смеривая дочь неприязненно-подозрительным взглядом.
— Ты что тут делаешь, Вероник?!
— Живу, — отодвигая мать, она заходит в полумрак прихожей. За кухонным столом сидит незнакомый усатый мужик и с показательно невозмутимым выражение на лице пьет чай.
— Добрый день, — улыбается ей гость и пялится, растягивая щетку усов широкой улыбкой.
— Это — Георгий Владимирович, водитель с работы. Подвез меня после смены, с сумками помог, — мать суетливо машет в сторону стоящих у порога пакетов. А Верка молчит, лишь бросает мельком взгляд в зеркало трюмо, где отражается стоящий в холле диван — разобранный, с беспорядочно скомканным одеялом и разбросанными подушками. Анна Николаевна протискивается мимо, притворяет дверь в большую комнату, и с внезапным вызовом закрывает дочери обзор, встает в проходе, скрещивая на груди руки. Но Вера увидела достаточно — под кухонным столом отсвечивают голыми пятками босые ноги водителя — Георгия, а от возмущенно раскрасневшейся Анны Смирновой нестерпимо воняет недавним сексом.