Дома все как обычно. Отец с бутылкой пива на кухне читает «Спорт-инфо», мать в холле поглощена очередной мыльной оперой, «Дикая роза» или как-то там, Верка не смотрела, но судя по одним и тем же актерам — продолжение богатых, которые тоже плачут. «Санта-Барбара» была интереснее в разы.

— Вероника, ты? — спрашивает мать, не поворачиваясь от экрана. — Что так рано, кино не понравилось?

— Вроде того, — бросает девушка, идя к холодильнику. Впервые с той ночи захотелось жрать. Она бы с радостью заморила себя голодом, но у организма другие планы.

— Что смотрели? — кричит из комнаты Анна Николаевна.

— Порнуху, — бурчит под нос дочь.

Удивленный ответом отец изгибает над газетой бровь и отодвигает пиво.

— Ты как с матерью разговариваешь?! — пользуясь рекламной паузой, женщина влетает на кухню и замирает в дверях, прожигая Верку гневным осуждающим взглядом. Вот только той плевать. Кусая поочередно вареную картошку и соленый огурец, Вероника игнорирует материнскую атаку, не говоря ни слова отпивает из горла отцовской бутылки. В повисшей тишине слышно, как бубнит за стенкой телек с заезженной фразой Леньки Голубкова «Я не халявщик, я партнер». Громко хрустит огурец, а рассол стекает по тонким пальцам. Верка слизывает капли и лезет в холодильник за следующим. Мать подозрительно прищуривается:

— Чтой-то тебя на солененькое потянуло? Не вздумай мне от своего Короля в подоле принести. Из дому выгоню, сама воспитывать будешь!

— А от Кравчука оставишь? — Вера не говорит — плюет слова в ярко накрашенное материнское лицо.

Анна Николаевна багровеет и задыхается от возмущения:

— Да как ты смеешь, потаскушка малолетняя?!

— Ты не ответила, — Вера берется за третий огурец. Отец, Сергей Федорович, откладывает газету, отбирает у дочери пиво и откидывается на спинку диванчика, наблюдая за происходящим как зритель за представлением.

— Залечу от Короля — выгонишь, а от Кравчука, что? Благословишь? Он же из такой хорошей семьи, да, мам?

— Да уж всяко получше чем… — Анна идет красными пятнами.

— Чем я? — Верку прорвало. Вся физическая и душевная боль выплескиваются на мать, голос звенит от жалости к себе и обиды на несправедливую судьбу. Все детство она слышала материнские истерики с причитаниями на ошибку молодости и выбор Веркиного отца в спутники жизни. Всю жизнь Анна Смирнова старалась окружать себя полезными людьми и заводила выгодные знакомства. Родители Шланга были одними из них. Она даже Верку перевела из обычной школы в элитную — английскую, в класс, где учился Кравчук, и где работала мать Королева. Как знать, останься Верка десять лет назад в обычной районной девятилетке, может сейчас Димон был бы жив, а от хера Серого ей не хотелось бы засунуть между ног килограмм льда.

— Самой не противно? Стелешься перед ним, готова жопу лизать…

— Ты… Ты…. Тварь неблагодарная! — мать задыхается, делая большие паузы между словами и громко втягивая воздух. — Да все что у нас есть только благодаря мне! Эта квартира, потому, как ты выразилась, я «лизнула жопу» Сережиной матери и она подвинула нас в очереди на жилье.

— Это, — на стол из пенала летит вазочка с курабье и коробка с шоколадными конфетами — потому, что меня ценят на работе!

— Это, — Анна вытаскивает из-под футболки золотую цепь с крупным крестом, — потому что каждое лето двадцать лет подряд вкалываю, как рабыня, в деревне у свекрови, а потом в свои выходные стою на рынке, продавая! Благодаря мне, вот его, — небрежный кивок в сторону Веркиного отца, — на заводе оставили, гуманитарку регулярно дают. Мы хоть жрем, как нормальные люди! По сторонам погляди — большинство на кусок хлеба еле наскребает, а ты катаешься как сыр в масле….

— Ага, ты ж со столовки своей мешками носишь. Что при Союзе, что сейчас. Кстати, в котлетах вчерашних мясо какое-то не такое было, — подает голос Веркин отец.

— А тебе не по херу чем закусывать? Тоже мне, гурман голубых кровей нашелся, — фыркает Анна Николаевна. — Вы оба, нахлебники, только и можете что бухать, да мотать мне нервы… — женщина падает на табуретку и заходится показательно громкими рыданиями, хватаясь за сердце.

Вера съедает четвертый по счету огурец и молча идет в свою комнату.

— Я с тобой не закончила! — летит вслед.

Но Вера точно закончила. Не только слушать, но и жить в этом доме. Бежать надо было еще вчера, сейчас Вера осознает это ясно, как дважды два. Денег хватит доехать до Питера, снять на месяц жилье. А там найдет работу какую-нить, да хоть в модели подастся, хотя ее сто шестьдесят восемь маловаты для подиума. А может в Москву? Там возможностей больше. Верка забирается на стул и с антресолей шкафа вытягивает спортивную сумку. Восемь лет назад ездила с ней в «Орленок». Внутри осталась подписанная материнской рукой бирка: «Вероника Смирнова». Помнится, вожатая допытывалась — почему Вероника? По спискам в отряде числилась Вера Смирнова, а вот Вероник в ту смену не было вообще. Семейную байку, про то, как хмельной от счастья рождения дочери и выпитого с друзьями по этому поводу отец отправился регистрировать ребенка, но не смог то ли выговорить, то ли вспомнить полное имя, Вера в лагере рассказывать не стала. А сейчас тонкие пальцы со сколотым маникюром замирают на бирке. Ее мать всегда и во всем навязывает свое — начиная от имени, заканчивая долбанным Шлангом. Стиснув зубы, и то и дело шмыгая носом, она начинает запихивать вещи в сумку. Когда наполняет шмотками до половины, тихо отворяется дверь и заходит отец.

Сергей Федорович садится на край с утра незастеленного дивана и некоторое время молча наблюдает за порывистыми нервными движениями дочери.

— В столицу за Дмитрием собралась? — спокойный голос действует как стоп-сигнал светофора.

— В Питер, — бросает через плечо, заталкивая в боковой карман лифчики и ночнушку.

— А в Ленинграде что? — отец так и не перестроился на новое название. Вера думает — дело в упрямстве, а не в привычке.

— Что надо! — огрызается, срываясь и чувствуя, как щиплет глаза.

— Полгода не подождать? Зимой корочки получишь и лети.

Вере действительно осталось защитить диплом и сдать пару экзаменов. Только сейчас все это кажется ничтожным, пустым. Какая учеба, если вся ее жизнь рухнула в одночасье?! Бате не понять. Но ругаться с отцом не хочется, потому она молчит, а он не уходит.

— Королев действительно уехал? — спрашивает так, будто был на полигоне ДОСААФа и видел погребальный костер. Она неопределенно жмет плечами. Врать не обязательно, можно просто утаить правду.

— Жаль, — продолжает отец, — хотел к нему с просьбой обратиться, а теперь что делать не ясно.

В повисшей паузе громко шуршат платья в шкафу и щелкают, соприкасаясь друг об друга, деревянные вешалки. В мужском голосе мольба, а сердце девичье хоть и разорвано в клочья, но продолжает биться и болеть.

— Что ты хотел, пап? — оборачивается, устремляя красные от слез глаза на ссутулившуюся фигуру на крае дивана.

— Мы с Петровичем решили на новый уровень выйти. Хотим по ларькам нашу продукцию толкнуть, а тут, как понимаешь, нужна сеть реализации, ну и крыша. Не только та, что на головой, — хмыкает Сергей Федорович. Верке не надо объяснять дважды, и так ясно о чем речь. Год назад, когда отцу, всю жизнь проработавшему токарем на заводе, начали выдавать зарплату то краской-серебрянкой, то коробками разнокалиберных сверл, а после и вовсе сократили на полставки, он сначала ушел в запой. А протрезвев, прибрался и в гараже, где уже несколько лет пылился частично проданный на запчасти «Урал», и организовал с давним приятелем Юрием Петровичем чеканную мастерскую. Штамповали они по началу таблички для ванной и туалета с писающим мальчиком, девочкой под душем и ключницы с кораблем. Последние были особой любовью Петровича, в прошлом военного моряка, ныне списанного на берег в ходе армейской реформы. Продавали чеканку на развалах стихийного рынка, образовавшегося само собой на месте засыпанного котлована заброшенной несколько лет назад стройки. В начале лета отец попросил Верку придумать что-нибудь модное, с огоньком. Они с Димоном набросали эскизы, где знойные обнаженные красавицы плавились от страсти в объятиях таких же неодетых мускулистых мачо. Ничего неприличного, даже красиво. Но Королев окрестил таблички чеканным порно, а покупатели, хихикая и краснея, принялись активно разбирать.

— Дело вроде пошло, — чуть смущенно поясняет отец, — мы с Петровичем посчитали, что выгоднее усилить производство, чем на рынке штаны протирать. Вот я и подумал, может ты поговоришь с Димоном, чтоб он по своим ларькам нашу продукцию раскидал. За процент, конечно….

— Вот только Димона больше нет, — голос предает, срывается на жалобный писк, вызывает удивленный взгляд бати. — Кравчук за него, — Вера поясняет быстро, отворачиваясь к шкафу, лишь бы не выдать большего, не подставить других.

— Херово, — констатирует Сергей Федорович. — Твой приятель хоть и маменькин сынок, а все ж парень толковый, хваткий. С таким можно дело иметь. А Сереге вашему, да простит меня твоя мать, я не доверяю. Мутный он и нахрапистый. Такой ради выгоды предаст и глазом не моргнет.

Вера замирает. Пялится на полку, где аккуратной стопкой сложены футболки, майки, лосины, но не видит ничего, кроме алого пятна, расползающегося по продырявленной пулей спине Королева. Стоит, молчит, качается из стороны в сторону, а потом внезапно начинает рыдать. Отец хмыкает недоуменно, но вместо вопросов обнимает, и, как маленькую гладя по голове, приговаривает:

— Вер, ну ты чего? На мамку обиделась? Так она любя. Ну-ну. Ты только горячку не пори, не уезжай. Как я-то тут без тебя буду?

— Папа, папочка… — хнычет девушка, утыкаясь в растянутую, пахнущую потом майку и прячась от всех проблем в сильных родных руках.

— Ну ладно, ладно тебе. Все хорошо будет, заживем еще. Папка-то твой не дурак, не халявщик, как говорится, а деловой партнер. Так-то. Ты только Нюре не разболтай, но мы почти богачи. Скоро станем, так-то…. Сейчас опять выплаты начнут и… — Сергей Федорович прерывается, точно сболтнул лишнего. Но всхлипывающая в его объятиях дочь пропускает отцовские слова мимо ушей.

— Доучись, а? Осталось то — раз плюнуть, да растереть.

Папа смотрит на нее ласково, любовно, и Верка кивает, вызывая на отцовском лице улыбку. Наполовину собранная сумка задвигается подальше в шкаф.

* * *

Легче всего, оказывается, врать лучшей подруге. Наташка, звонки которой Вера игнорировала все выходные, нарисовывается под дверью утром в понедельник, только родители свалили на работу. Тело разбито, между ног адский пожар, в душе бездна безысходности, а звонок не замолкает, пиликает без остановки, вынуждает плестись по коридору, щелкать замками, звенеть дверной цепочкой и недовольно кривиться при виде ярко накрашенной и разодетой подруги.

— Куда намылилась? — бурчит Верка, передергиваясь от вида собственного отражения. В гроб, как говориться, кладут краше.

— Да так, — Ната загадочно улыбается, явно ожидая расспросов. Но Вере плевать. Абсолютно по хер на весь мир, на саму себя и уже тем более на то, что в сети подруги, похоже, наконец-то попалась подходящая мужская особь. Не дождавшись даже поверхностного интереса, Наташа недовольно хмурится, идет на кухню и ставит чайник.

— По Королю страдаешь? — бросает, не оборачиваясь, и принимается по-хозяйски проверять ящики пенала на предмет вкусняшек. Они дружат с детского сада, оттого Натала чувствует себя как дома. Впрочем, она всегда и везде осваивается быстрее Веры. Бойкой и крутой королевой у той получалось быть лишь при Димоне. А сейчас вновь, сцепленные в замок руки, глаза в пол, сутулая спина, будто вынули внутренний стержень.

Вероника кивает. Страдает это слабо сказано.

— Мужики — козлы. Верно мама говорит — от первой любви нечего ждать, кроме залета. Так что ты еще легко отделалась. Прикинь, бросил бы тебя беременную, или еще хуже с ребенком?

Вера горько кривится. Как сказать подруге, что лучше жить матерью одиночкой, чем видеть, как любимый становится шашлыком? Но нельзя. Язык за зубами Наташка не удержит, а Шланг на расправы скор. Никому нельзя пожелать того, через что она уже прошла.

— Слушай, как насчет дискача в пятницу?

Верка пожимает плечами. Наташке этого вполне хватает, чтобы следующие полчаса обсуждать прикид и планы.

* * *

Вопреки страхам Веры до пятницы Кравчук не объявляется. Как и не появляются по ее душу менты, ищущие Королева. Вообще исчезновение Димона вызывает лишь пересуды у ларьков, да слухи один другого абсурднее. В четверг, спустившись за сигаретами, Верка слышит от незнакомого мужика, что Король в Москве открыл бордель и трахает там всех шлюх сразу.

Вся ее жизнь превратилась в краткие перебежки от подъезда до магазина и затворничество в комнате, под предлогом написания диплома. Без особой нужды на улицу девушка старается не соваться. Порожденная кошмарами бессонница вызвала манию преследования. Вера готова покляться, что черный джип, встреченный ею в ночь убийства Димона, попадался на глаза еще минимум два раза.

Она превратилась в страх. Дергается от телефонных звонков. Спит с включенным светом. Покрывается испариной при упоминании Кравчука. Он звонил несколько раз, но даже не пришлось выдумывать отмазы — Анна Николаевна в кои-то веки посчиталась с состоянием дочери и сообщила Серому, что та болеет.

Вот только пятницу и Натаху никто не отменял. Подруга является к ней в районе обеда и берет на себя макияж, прическу и выбор наряда. Вере с трудом, но удается отстоять образ «я невинная овечка в поиске большой и чистой любви». Вместо «секс-инструктор, дай мне пробный урок!» на ней длинное до щиколоток платье в мелкий горох, почти как у Джулии Робертс в «Красотке» и черный пиджак с плечиками, а Наташка нарядилась в лиловые лосины и короткий топ с люрексом.

Под клуб в их районе переделан актовый зал Дома офицеров. На входе два мордоворота проверяют сумочки на предмет алкоголя. Раньше с Димоном ее бы пропустили без досмотра, сейчас же из привилегий лишь едва заметный кивок. Внутри накурено и от стробоскопов начинает тут же рябить в глазах.

— Вижу места у стойки! — орет на ухо Наташка, перекрывая басы колонок, и волочет ее через танцпол, не разбирая дороги. Попытки извиниться за толкотню и обтоптанные ноги Верка бросает после третьей. Никому до нее нет дела — и это прекрасно.

— Йо-хо! — Кричит Ната, пританцовывая в такт «Хоп-хей-ла-ла-лей» босоногого мальчика и Вера вторит ей первой за неделю искренней улыбкой.

— Бутылку Smirhoff и апельсиновый сок! — Вера бахает об стойку две смятые долларовые двадцатки. — На все! И нормальный налей, а не разбадяженный водой Zukko!

Глаза Наташки вылезают за границы макияжа:

— Откуда?!

— Заработала, — кривится девушка и смешивает в высоких стаканах «отвертку», в которой водка явно преобладает над цитрусом. Деньги Кравчука жгут ладонь, хочется спустить все баксы до единого и вдогонку к напиткам девушка заказывает с десяток шоколадных батончиков — Марс, Сникерс, Пикник…. Избегает только Баунти — «райское удовольствие» — для нее навсегда осквернено шлангом. А потом они танцуют и пьют, пьют и танцуют. Алкоголь, громкая музыка и толпа, которой нет дела до чужих проблем — отличный рецепт побега из бездны отчаянья в утреннее похмелье. Черный пиджак забыт на барном стуле, прическа скромницы растрепана, а верхние пуговки платья расстегнуты от жары. Медляки для Верки — возможность передохнуть и усилить концентрацию водки в крови. Рухнув за стойку, она не успевает подать бармену знак — внезапно перед носом вырастает коктейльный бокал на высокой ножке с алой жидкостью и завитком апельсиновой цедры на кромке. Под бокалом салфетка с надписью: «Улыбайся чаще».

Будь Верка трезвее она, наверное, испугалась бы, что Кравчук нашел ее здесь. Но сейчас вместо страха говорит градус спиртного — девушка крутит головой, адресует вопросительный взгляд бармену и тот кивает ей в противоположную сторону стойки. Там сидит смутно знакомый темноволосый мужчина и салютует наполовину пустым пивным бокалом.

Она его не знает. Это точно. Но скуластое лицо и точеный подбородок кого-то напоминают. Знакомый Димона — нет, слишком интеллигентное лицо. Кто-то из путяги? Для учащегося староват — лет тридцати на вид, а преподы все бабы. Кто-то из соседей?

Пока Вера размышляет, пытаясь в затуманенном сознании пробудить память, незнакомец поднимается и идет к ней. Она вытаскивает сигарету, и он щелкает зажигалкой. Точно — мужик из парка! Тот самый, что спрашивал в порядке ли она….

— Здрасьте, — тянет Верка, закидывая ногу на ногу и обращая внимание, на оценивающий мужской взгляд, проходящийся по ней от ступней до макушки.

— Доброй ночи, — улыбается, точно доволен увиденным. — Платье вам определенно больше идет.

Значит — не ошиблась, тот самый кент из парка.

— И улыбка красивее грусти, — добавляет, протягивая руку. — Герман.

— Вера, — подает ему ладонь и тут же чуть не отдергивает, когда вместо пожатия кожи касаются губы в старомодном приветственном поцелуе.

— Потанцуем?

За спиной Германа не пойми откуда вырастает Наташка, активно кивающая в знак одобрения и трясущая кулачками с задранными вверх большими пальцами.

«No, I can't forget this evening or your face as you were leaving»* (из песни Without you, Mariah Carey), — звучит из динамиков, когда Вера идет следом за мужчиной в центр танцпола. Герман не дает времени на привыкание — тут же прижимает к себе за талию, укладывает ладони за плечи и ведет умело, напористо. Остается только подчиниться — благо танцует он отлично. Определенно лучше всех, топчущихся на месте в этом зале и лучше Димона, от медляков с которым мгновенно начинала кружиться голова. Герман смотрит перед собой и молчит, а Верка косится на его профиль в лучах цветных софитов. Даже на каблуках она ниже, приходится задирать голову, чтобы встретиться взглядом. Как раз вовремя — мужчина чуть заметно улыбается, неуловимо кивает и отправляет ее в сложное танцевальное па, вынуждая вначале крутнуться вокруг своей оси, а после отдаться силе и ловкости его рук, прогнувшись в пояснице почти до пола. Верка грациозно проходит испытание на гибкость, заслуживая довольный кивок кавалера.

— Что тебя так расстроило, тогда в парке? — спрашивает, внезапно прижимая к себе еще ближе.

— Жизнь, — шепчет девушка, вынужденная положить голову на мужское плечо. Иначе при разговоре их губы будут почти касаться друг друга, а это прямо скажем не то, что ей сейчас нужно.

— Я тогда весь вечер гадал, почему такая красивая девушка так несчастна, — он провоцирует, задевая висок, щекоча горячим дыханием, пока руки скользят по спине, уже не просто придерживая в танце, а лаская.

— Говорят же, не родись красивой, а родись счастливой, — она замедляется почти до полной остановки. Близость Германа вызывает тяжелые воспоминания. Верка не готова к мужским ладоням на своем теле — не готова сейчас и, возможно, не будет уже никогда. Стоять, обнимаясь с незнакомцем, странно и она пытается отстраниться, вскидывает голову, глядит в лицо: губы улыбаются, а вот глаза смотрят пронзительно, отрезвляюще.

— Ты ведь девушка Дмитрия Королева? — спрашивает мужчина, и Верка обращается в статую. — Кажется, я видел тебя с ним пару раз в кабаке в центре.

Она молчит. Не мигает и, кажется, не дышит. Лишь продолжает упираться сжатыми в кулачки ладонями в грудь ставшего совсем не таким обаятельным незнакомца.

— Не знаешь, куда пропал? Дело к нему есть, а как сквозь землю провалился, — руки Германа уже не гладят — жгут сквозь тонкую ткань, сжимают ее талию в тиски.

— В Москву свалил с блядью какой-то, — заученная ложь легко слетает с губ. — Пустите меня, танец кончился.

Удивительно, но мужчина повинуется. Размыкает объятия и даже сгибается в подобии поклона. К стойке Верка летит, хватает пиджак, сумочку, судорожно озирается в поисках Наташки и, не найдя подруги, мчит к выходу.

Только на углу ДК, затягиваясь мелко подрагивающей сигаретой, девушка успокаивается. В конце концов, ничего страшного не случилось — просто один из знакомых Короля захотел узнать, куда делся Димон. Никто ее ни в чем не обвиняет и не подозревает. И все же — холодный взгляд серых глаз не обещал ничего хорошего.

Обошлось. Верка закрывает глаза, прислонясь к стене.

— Шлюха! — раздается резкий крик. Ее вздергивают за плечи и припечатывают затылком в облупившуюся колонну. Сквозь застилающую глаза пелену проступает перекошенное злобой лицо Кравчука:

— Какая буква во фразе «Ты моя сучка!» до тебя не дошла с первого раза?!

* * *

от автора

Несмотря на жесткий контект, книга будет бесплатной в процессе выкладки, но сразу по окончанию перейдет в коммерческий статус. Чтобы не пропустить — добавляйте в библиотеки.

Дальше только страшнее. До дна Верке еще падать и падать