За спиной завистливо кривятся курящие на ступенях путяги подруги. Теплый апрельский ветер распахивает новый тренч, открывая обтягивающее мини-платье по фигуре. Переливчатый фиолетовый бархат идеально оттеняет Веркины глаза — не серые, не голубые, а дымчато-фиалковые. Даже лимб радужки у нее не черный, как у большинства, а темно-сиреневый. Лакированные туфли на высоком каблуке звонко цокают по плитам плаца, а на другой стороне у новенького мерседеса, отливающего хромированными поверхностями в ярких солнечных лучах, ждет лучший парень на свете, по которому сохнут все девки района — Димка Королев — ее Король.
Верка несет себя гордо, неторопливо, позволяя всем рассмотреть неземную красоту и изойти на слюну или зависть. А Димон улыбается, подмигивает поверх солнечных очков и, шагнув навстречу, распахивает объятия. Вот тут и она срывается на бег, насколько позволяют десятисантиметровые каблуки, и повисает на шее. Димон подхватывает, крутит, точно в голливудских фильмах, целует в губы, не обращая внимания на прядь длинных светлых волос, прилипших к яркому глянцу помады, и Вера вбирает в себя ласку этого поцелуя, тепло весеннего солнца, роскошь красивой жизни, восторг первой любви и бескрайнее небо над головой, обещающее прекрасное счастливое будущее.
Вероника Смирнова реально знает, чего хочет. Она учится на секретаря-референта, а ее парень ездит на шестисотом мерине и крышует пол чипков на районе. Димон зовет ее своей королевой и повсюду таскает с собой. Даже на разборки и стрелки. Верка крута. Верка в теме. У нее лучшие шмотки, в кармане всегда лаве и черная сумочка от Dior, такая же как у леди Ди. Эта сумочка ждала ее на переднем сидении тем весенним днем. Эту самую сумочку она забыла в машине Шланга… Небо хмурится. Начинается дождь. Лицо Димона плывет алыми подтеками, а на ее руках кровь, липкая, вязкая, пахнущая гарью и железом. Сверкает молния, и гром не заставляет себя долго ждать. Громыхает, раскатывается, звенит. Звенит… Звенит!
Вера резко садится в постели, пробуждаясь от сна. В коридоре надрывается телефон. Слышатся быстрые шаги, а затем голос матери:
— Спит она еще, Наташенька, загуляла вчера. Скажу — перезвонит.
Слышать Наталу не хочется совершенно. Та начнет задавать вопросы, а врать лучшей подруге куда сложнее, чем продавщице в ларьке. Ночной кошмар вновь накрывает тяжелым мраком, придавливает к дивану, заставляет с головой залезать под одеяло и сворачиваться в дрожащий клубок. Благо волосы больше не воняют паленым, а во рту вкус мяты, а не горечи вонючего хера Серого. Вернувшись, она застала уже спящего в холле отца. Встала под душ и оттирала, отскребала до красноты кожу. Плевать, что месяц нет горячей воды. Холодная обжигает и трезвит. Затем зубы, язык, десны — выдавила пол пачки зубной пасты и даже не стала особо полоскать. Все что угодно, лишь бы отмыться и забыть. Вот только от такого не отмоешься. Не выключишь, как настольную лампу, которую Верка оставила гореть на всю ночь. Впервые в жизни испугалась темноты.
Второй телефонный звонок и настойчивость матери выдергивают из убежища.
— Ой, Сережа, сейчас-сейчас. Соня моя еще глаза не открыла, — ласковое кудахтанье в трубку, а затем повелительное поверх ладони, прикрывающей динамик, — Вероника, вставай, тебе Сережа Кравчук звонит.
Имя убийцы заставляет вжиматься в угол, стискивать зубы, мотать головой. Но мать непреклонна — распахивает дверь в комнату, тянет за одеяло, трясет за плечо и шепчет так, что в их панельном доме, наверно, слышат и глухие соседи за стеной:
— Хватит валяться, уже полдень!
Вера мычит неразборчивое и пытается вернуть одеяло. Но Анна Николаевна женщина сильная, и если что решила, уже не свернет:
— Вставай давай! Не надо было вчера до синих соплей нажираться, не было бы сейчас тяжело!
Сдаваясь, она оборачивается на мать. Вероятно, что-то в лице дочери заставляет женщину отступить:
— Ладно, скажу, что ты в душе. Приведи себя в порядок, а то в гроб краше кладут…
Мама уходит, но дверь оставляет настежь, а отобранное одеяло кидает на кресло, стоящее в дальнем углу. Вера ежится в тонкой ночнушке и вынужденно встает. Спать дальше не получится. Короткий сон был прерывист, напоминал кошмар и лишь под конец подарил забытье. Похоже, счастье теперь доступно только во сне.
В ванной Вера запирается на час. Не потому, что, следуя совету матери, приводит себя в порядок. Не хочется выходить. Сидит на краю чугунной ванны с облупившейся эмалью, смотрит в одну точку, где на белом кафеле плитки сходятся мелкие трещины, и не может найти в себе силы сделать шаг за дверь. Там мир, в котором мертва ее первая любовь. Там жизнь, где она должна врать о его смерти. Там ее будущее в руках убийцы и насильника.
Верка поворачивает защелку. Раздается звонок в дверь.
В тот момент, когда девушка, едва запахнув на себе короткий фланелевый халат выходит в коридор, входная дверь распахивается, впуская в квартиру огромный букет алых роз, а следом Сергея Кравчука по прозвищу Шланг. Верка тормозит, делая два шага назад, а ее мать уже громко ахая и всплескивая от восторга руками, сует гостю тапочки и подхватывает букет, помогая снять кожаную куртку.
— Теть Ань, это вам, — парень протягивает весь букет Веркиной маме и только одну розу оставляет у себя. — Сегодня в Штатах отмечают день красивых женщин и поцелуев.
С этими словами Кравчук резво преодолевает разделяющее их расстояние, вжимает колючий цветок в сцепленные на груди замком девичьи ладони и прикладывается к Вериной щеке громким чмокающим поцелуем.
— Прелесть какая, — лапочет вслед Анна Николаевна, восторгаясь то ли букетом, то ли поступком Серого, и со словами: «Сереженька, ты проходи. Я как раз блинов напекла», скрывается на кухне.
Вера молчит. Стоит и не шевелится. Она — каменная статуя. Мертвая каменная статуя. Но Серый мерзко ухмыляется, хватает за плечо и тянет следом, шепча на ухо:
— Ты теперь моя, помнишь?!
Они идут на кухню. Точнее Сергей тащит за собой еле переставляющую ноги девушку. Там парень плюхается на угловой диванчик, а Вера пытается максимально отодвинуться от него, садясь на табуретку у окна. В пепельнице на подоконнике коричневые окурки More — еще одно напоминание о вчерашней ночи.
Анна Николаевна хлопочет, выставляя на стол блюдо со стопкой горячих блинов, тарелки с синей вязью ломоносовского фарфора (такие в их семье берегут для особых случаев, доставая только по праздникам), хрустальные креманочки наполняет вареньем и медом:
— Кушай, Сережа, не стесняйся. С твоей работой надо хорошо питаться, — женщина заботливо наливает чай и подвигает поближе конфетницу с курабье (печенье обычно убрано подальше от Верки и ее отца и призвано служить единственной цели — подслащивать невыносимо горькую жизнь Анны Николаевны Смирновой).
«С какой работой?!» — мысленно возмущается Вера. Кравчук с трудом одолел девять классов, не оставаясь на второй год благодаря списыванию у Димона и постоянным хлопотам матери, занимающей должность секретаря Исполкома, сейчас переименованного в мэрию. Отец Сереги погиб в восемьдесят девятом в Афгане, как раз накануне вывода войск. Это сблизило их с Королевым, воспитанным матерь-одиночкой. Мысль о тете Нине, потерявшей единственного сына, вызывает у Верки неконтролируемые слезы. Приходится отвернуться к окну и сделать вид, что разглядывает двор. Как сказать его матери, что Димки больше нет? Спасает только то, что год назад Нина Королева уехала в деревню, ухаживать за больной бабушкой, вести хозяйство, и в городе бывает редко.
Переживания Веры остаются незамеченными. Сергей и Анна Николаевна без нее отлично справляются с ведением светской беседы.
— Как дела у мамы? — Смирнова подливает Кравчуку чай.
— Хорошо, передавала вам привет и звала в гости. — Серый макает блин в варенье и измазывается в красной вязкой жидкости. Алая капля неторопливо стекает по гладко выбритому подбородку. Верка смотрит как завороженная, а в голове лишь одно сравнение — кровь.
— Вкусное? — Анна Николаевна протягивает салфетку. — Верина бабушка из станицы прислала. И медок свой, свежий с пасеки.
Серый согласно отправляет в рот столовую ложку меда и запихивает блин почти не жуя.
Вере кажется, ее сейчас стошнит — до того мерзко это все. Но мать даже головы не поворачивает в сторону дочери, продолжая обхаживать гостя.
— Теть Ань, я ведь за Верой приехал в кино позвать. К нам в салон новые кассеты привезли.
Видеосалон Короля — гордость Димона, там мягкие кресла, автомат с попкорном и мини бар. А еще есть сцена, где иногда выступают местные группы. Верка ловит себя на мысли, что все еще думает о Королеве, как о живом и прикусывает губу, чтобы не разрыдаться. Нельзя. Сейчас никак нельзя, тем более, что Шланг, хоть и скалиться во весь рот ее матери, а глаз не сводит — сечет каждое действие.
— Конечно, Сереженька, конечно. Идите, погуляйте. С Димой вместе?
— Не, он в Москву уехал, — хмыкает Сергей и подмигивает Вере, от чего та стискивает зубы до белеющих губ. — Мы вдвоем.
— Ма-ам, — Верка тянет просительно, — я не могу, у меня куча дел.
— Это каких же? — Анна Николаевна мерит дочь недовольным вопросительным взглядом. А Вера цепляется за него, смотрит в глаза и мучительно хочет, чтобы мама поняла, разглядела сквозь так называемые зеркала души мрак и боль, что опутали ее родное дитя.
— Я уборку планировала сделать и Наташе с курсовой помочь… — в голосе мольба, глаза блестят от подступающих слез, но мать отмахивается:
— Переживет твоя Наташка, если сама дура и сдать уже в третий раз не может, ее проблемы. Отчислят, не велика беда. Или ты за нее и на экзамены выпускные пойдешь? А что до уборки, успеется, грязью пока не заросли. Идите, гуляйте, такая хорошая погода стоит. Ты же о ней позаботишься, Сереженька?
— Конечно, Анна Николаевна, уж я позабочусь, — хмыкает Серый и облизывает кроваво-красную ложку от варенья.
— Я с тобой не поеду, — хватает сил сказать уже внизу у подъезда и остановиться. Кравчук удивленно выгибает бровь, оборачиваясь уже от машины.
— И? К мамке побежишь? Под юбку прятаться? Так она тебя сама под меня положить готова и свечку подержать. Или о вчерашнем напомнить? — рука парня приподнимает футболку, на миг обнажая приклад.
Вере хочется возразить. Ну не при людях же он ее в мерина силой затолкает, но глядя в ледяные глаза Кравчука, понимает, этот затолкает, а потом… Гордо вздернув подбородок, она сама садиться в шестисотый, игнорируя брошенное в спину:
— Моя. Хорошая девочка.
Пока едут ладонь Серого то и дело соскальзывает с рычага передач на Веркино колено. Хорошо хоть оделась в самое невзрачное, что нашлось в гардеробе — синий с красным спортивный костюм с эмблемой лотоса и надписью «adiddas». В прошлом сезоне все за такими гонялись, считалось последним писком моды. Сегодня Верке на моду плевать, как и на саму себя. Потому длинные волосы собраны в хвост, на лице ни грамма косметики, а в душе осознание — ее везут трахать, а то и убивать. Хотя, может и обойдется, все-таки мама в курсе с кем и куда она уехала. Вот только мерин минует поворот в центр к видеосалону и сворачивает направо.
— Мы разве не в кино едем? — стараясь, чтобы голос не дрожал, спрашивает, а сама проверяет открыты ли двери. Заперто!
— Едем-едем. Я тебе такой фильм покажу, закачаешься! — усмехается Кравчук и медленно облизывает губы кончиком языка. — Подарок для тебя есть, но какой не скажу — сюрприз!
Район, куда ее привозит Шланг, считается неблагополучным даже по меркам их городка. Хорошие девочки по вечерам здесь стараются не появляться одни. Впрочем, Вера не уверена, что она все еще хорошая девочка. Прошедшая ночь измарала ее в грязи и одним душем тут не отмыться.
— Идем, внутри лучше, — облупившийся двухэтажный барак одной стороной выходит на реку. На подъезде неожиданный для данного места кодовый замок.
— Один, два, ноль, три. Легко запомнить, — подмигивает Сергей.
Двенадцатое марта — ее день рожденья. Король шутил: «Весна начинается с Веры». Воспоминания о Димоне причиняют боль, стопорят у двери, не пускают внутрь темноты подъезда.
— Он весь наш, — Шланг стучит костяшками пальцев в окно первого этажа и из-за занавески показывается довольная лыба одного из вчерашних подельников. — Заходи, не робей. Парни не тронут — знают, кто теперь главный.
Верка получает направляющий хлопок пониже спины, не сильный, но обидный и вынужденно заходит.
— Поднимайся наверх, там налево. Я щас подойду, только с братками перетру, — Серега распахивает дверь в одну из двух квартир на лестничной клетке. Изнутри тянет сигаретами и слышится громкий хохот.
— Я тут покурю, — робко начинает Вера, боясь подниматься и желая отсрочить неизбежное, — но еще один шлепок по заднице сопровождается приказом:
— Успеешь соску пососать. Там тоже есть пепельница.
На втором этаже две одинаковые металлические двери. Левая приоткрыта. Девушка несмело шагает внутрь да так и замирает с открытым ртом. Старый, убогий снаружи дом внутри выглядит как сошедший со страниц Космополитена — первый российский номер журнала они с Наташкой и мамой зачитали буквально до дыр, сейчас он стоит в холле в «стенке» за стеклом, украшая комнату глядящей с обложки супермоделью Синди Кроуфорд.
В подъезде просто чистый свежий ремонт, внутри же квартиры другая реальность. Огромное пространство, разделенное на две половины барной стойкой с высокими стульями — с одной стороны кухня, с другой гигантская кровать и во всю стену от пола до потолка шкаф с зеркальными дверьми, а на журнальном столике видео-двойка Sony — телек со встроенным видиком.
— Нравится? — раздается над ухом. Верка вздрагивает от неожиданности и от того, что Серегины руки по хозяйки обнимают ее за плечи.
— Никогда не видела такой большой кухни, — признается честно, шагая вперед в надежде вырваться, но Кравчук не отстает, прикрывая за собой дверь и запирая на ключ.
— Вся Европа с Америкой так живут. «Студия» называется.
— Батя, когда напьется, тоже на кухне спит, — бубнит Вера под нос и слышит сзади смех.
— Сравнила жопу с пальцем!
Серый, не разуваясь, проходит внутрь и прямо в кроссовках падает на кровать, похлопывая рядом с собой приглашающим жестом.
— Хорош траходром, а?!
Верка молчит, лишь едва заметно качая головой. Парень приподнимается на локте и пронизывает ее жадным алчным взглядом.
— Верунчик, давай проясним, если вдруг вчера не дошло. Ты — моя кукла. Хочу играю, хочу ломаю, хочу друзьям играть отдаю. Твои желания тут никого не ебут, «королева», — последнее слово слетает с губ презрительно.
— Так что, кончай ломаться и иди к папочке — получать большой и толстый подарок.
Серый вытаскивает из-за пояса ствол и кладет рядом на тумбочку, а затем расстегивает джинсы и запускает руку в ширинку.
— Ну, мы с Кравчуком Джуниором готовы приласкать твою киску.
Парень лыбится, а ее сковывает паралич. Стоит истуканом посреди студии и не решается даже дышать. Что ей делать? Родная мать буквально вытолкала из дому с этим чмом. Димон мертв и не защитит. Надо было бежать — еще вчера собрать манатки и свалить на первом же автобусе, а лучше попутке, чтобы точно никто не знал куда. Вот только хорошая мысля приходит опосля, да и не факт, что вчерашний джип под окнами не Серегиных рук дело.
— Тебе помочь? — в голосе Кравчука нарастающая угроза со зреющей злостью.
Верка горько усмехается:
— Чем? Выбрать фильм? Ты меня, вроде как официально, в кино звал.
Серый расслабляется, шарит рукой в тумбе и находит пульт:
— Легко. Свежий блокбастер — «Ярость в клетке».
Видик щелкает, с тихим шипением включается экран. Уже по первым кадрам понятно — порнуха. Полуголая прикованная наручниками к решетке героиня испуганно жмется к объективу оператора выдающимися буферами.
Вера кривится, отворачиваясь, а Серый, наоборот, пялится в телек и теребит себя между ног.
— Присоединяйся, пока я добрый и ласковый. Вкуси райское наслаждение, хоть, хер и не баунти, — Шланг вновь ржет, но сам уже тянется к телефону, поднимает трубку, жмет кнопки и ухмыляется:
— Осталась последняя. Нажму, и парни снизу прибегут тебя уговаривать. Вот только за помощь им придется платить. А лаве твое, я так понимаю, все здесь.
Кравчук машет в сторону сумочки от Диора, стоящей на полу возле кровати.
Медленно Серегин палец тянется к кнопке, но еще медленнее Верка делает первый шаг. Ей требуется пять, чтобы дойти до постели и встать перед довольно ухмыляющимся Кравчуком. Из видика громко стонет прикованная к решетке рабыня. Надсмотрщик с нереально большим членом изучает принцип действия штепселя и розетки. Верка старается туда не смотреть, и без того противно. Перед ней кровать, а за ней зеркальный шкаф в чьих дверцах отображается девушка в спортивном костюме и постель с ожидающим ее мужи… мудилой, мужиком эту тварь у Верки язык не поворачивается назвать.
Она просто стоит и ждет, вспоминая Димона, своего первого и единственного до сегодняшнего дня. А Серый ухмыляется и ползет к ней на карачках, облапывает от сисек до жопы, точно проверяет комплектность, а затем резким движением стягивает штаны вместе с трусами. Благо — это не сложно из-за резинки. Девушка дергается, пытается отстраниться, но мужская ладонь уже лезет к промежности, продирается меж сжатых ляжек и трется, раздвигая половые губы.
— Течешь от меня, сучка? — пыхтит Кравчук, другой рукой обхватывая за ягодицы и пытаясь протолкнуть в нее пальцы сразу с двух сторон.
Верка суше Сахары, что херово вдвойне. Жесткие пальцы причиняют боль, которую смазка могла бы смягчить. Но Сереге фиолетово — жмет, трет, давит, сует во все дыры точно она перчаточная кукла. Пытаясь хоть немного отодвинуться, упирается руками в плечи и поднимается на цыпочки, что оказывается ошибкой. Не удержав равновесия падает на кровать под довольное ржание победителя. Серый одним движением оказывается сверху, по-хозяйски засучивает на ней спортивную кофту и, наваливаясь всей тяжестью тела, кусает через лифчик грудь.
— Так-то лучше, принцеска. А теперь раздвинь ножки — трахну так, как Королю твоему и при жизни не снилось, а сейчас и подавно. Задорно, с огоньком! — Кравчук дышит в шею, вжимает в жесткий матрас, одновременно стягивая джинсы и освобождая вставший шланг. Верка извивается, брыкается, пытается скинуть — но куда там ее пятидесяти килограммам против накаченных ста?! Уворачиваясь от поцелуев, уступает в главном — Серый оказывается между ног и уже примеряет к ней хер.
— Нет-нет-нет! — кричит, захлебываясь слезами.
— Да-да-да! — скалится над ней мерзкая рожа, а внизу уже все горит от пальцев, растягивающих вагину, и члена, входящего следом.
— Пусти! — молит из последних сил. Молотит по спине кулаками и ревет от боли, унижения и беспомощности. Даже в первый раз так не было.
— Кончай спектакль, сучка! — Серый внезапно останавливается, хватает за шею своей ручищей. — Я же и ударить могу. Или любишь пожестче?
Порноактриса из видика вторит криком страсти и боли, а Шланг толкается внутрь резко, сильно, на всю глубину. Верка задыхается криком, превращенным в хриплый стон перекрывающей дыхание ладонью.
— Лежи смирно и Сережа будет с тобой нежным, усекла? — еще один резкий толчок, отдающийся болью аж под ребрами. Вера моргает, сперва чтобы смахнуть слезы, а потом еще и еще раз, выражая согласие. Покорно опускает руки и разводит ноги. «Распята», — успевает подумать прежде, чем ненавистные губы впиваются в ее, а руки, оставляя шею и клитор, сжимают грудь и принимаются накручивать, теребить соски. Верка терпит, хотя теперь только хуже — язык искусан, в сиськи от таких «ласк» точно шурупы вкручивают, а пизду будто насквозь продырявить решил. Правда, движения ее насильника стали плавнее, мягче. Серый даже пытается проявлять извращенную дикую нежность — трется щекой о шею, шепчет на ухо:
— Моя девочка, моя хорошая. Посмотри, какая мы красивая пара, — и разворачивает зареванное лицо к зеркалу. Верка морщится, закрывает глаза лишь бы не видеть ужаса унижения — ее тело, изящная статуэтка по словам незабвенного Димки, разбито, раздавлено чертовым варваром, чья покрытая рыжими волосами голая задница дергается между ее ног.
Серый пыхтит и елозит в бесконечном «туда-сюда». А она уже перестала не только сопротивляться, но и молиться, чтобы это все быстрее закончилось. Кажется, там внизу сплошная рана, стертая бесконечными фрикциями до живого мяса.
— Ты кончила? — издевательством звучит вопрос, на который Верка даже не пытается ответить.
— А я близко! — с громким стоном Кравчук выходит из нее и тянет на себя со словами, — мы же пока не хотим детей?
Сперма струей бьет Верке в лицо, забивается в ноздри, поливает ресницы. Серый давит на щеки, заставляя открыть рот, и спускает ей в горло остатки семени.
— Оближи чупа-чупсик, сладкая чикса.
И Верка послушно сосет и лижет, точно со стороны из отражения наблюдая чей-то кошмарный сон.
«Лучше б вчера сдохла», — крутится в голове, пока утомленный Серый, устроившись рядом, продолжает тискать ее грудь, и, закинув ногу на бедро, тереться о ягодицы поникшим шлангом.
— А ты молодец, — сообщает наконец насильник. — Послушная. Стешке-продавщице сказала, как учил. Далеко пойдешь с моей помощью. Завтра продолжим укрощение строптивой. Я б тебя весь день пялил, но дела, сама понимаешь. Так что приятного помаленьку, хер временно зудеть перестал, зато кулаки чесаться начали. Надо показать району, кто его новый хозяин. Иди, в порядок себя приведи, домой по пути закину. Ванна за кухней прямо.
Час спустя шестисотый высаживает Верку на аллее в километре от дома.
— Чтоб без глупостей, — звучит напутствием из приоткрытого тонированного окна. Девушка кивает, не оглядываясь, уходит между уже начавших желтеть вязов. Между ног адская саднящая боль, как от гигантской свежесодранной мозоли. Каждый шаг нестерпим. Прислонившись к стволу дерева, дрожащими руками Вера раскрывает сумочку от Диор, достает сигареты и с удивлением глядит на стопку зеленых купюр с изображением патлатого мужика — баксы! Еще вчера их точно не было. Механически пересчитывает — двести долларов. Вот значит сколько стоят ее услуги по мнению Серого. Карьера за сутки — от королевы до проститутки.
Истерический громкий смех заставляет обернуться несколько прохожих. А она не может остановиться — стоит с незажжённой сигаретой в дрожащих пальцах и ржет, пока не начинает хрипеть, а щеки не намокают от слез.
— Девушка, у вас все хорошо? — звучащий поблизости голос заставляет вздрогнуть, отпрянуть, уставиться во все глаза на небритого мужчину в светлом плаще.
— Нет, — срывается с губ раньше, чем мозг успевает подумать. — Да, да, все норм, — мямлит тут же, захлопывая сумку и пытаясь затянуться.
В руках незнакомца вспыхивает огонек зажигалки:
— Позволите? — звучит мягко, непривычно, словно за минувшие сутки Верка отвыкла от обычного вежливого обращения.
Она прикуривает, настороженно разглядывая мужчину. Точеное, как сказали бы скульпторы, рельефное лицо с выделяющимися скулами, четким подбородком, прямым «греческим» носом и глубоко-посаженными серо-голубыми глазами. Которые сейчас внимательно разглядывают девушку на грани истерики.
— Вам точно не нужна помощь? — тон незнакомца настойчив, но сам он при этом держится отстраненно, убрав зажигалку, не пытается приблизиться.
— Да, все в порядке, — Вера врет, но с каждой затяжкой становится на чуть-чуть, но легче. Или это странный эффект внезапного проявления заботы от случайного прохожего?
— Честно, все хорошо. — Говорит максимально убедительно и срывается с места, бросив напоследок, — извините, мне пора.
Мужчина понимающе кивает вслед. Метров через пятнадцать Вера зачем-то оборачивается. Незнакомец стоит у того же дерева и курит. Почему-то ей хочется встретиться с ним взглядом, но тот устремлен вверх сквозь ветви деревьев в бездонно синее небо уходящего лета.