тремя месяцами раньше
— Cоси, сучка! Выбирай, хер или ствол!? — Серый тычет в лицо пистолетом. Из дула пахнет гарью и порохом. К горлу подкатывает тошнота вместе с вязким комом соплей. Вера хлюпает носом и мотает головой. Даже не мотает — трясёт как припадочная, пытаясь прогнать наваждение. Но вчерашний приятель, в одночасье ставший чудовищем, монстром, убийцей, хватает за волосы, тянет, впечатывает лицом в лобовое стекло:
— Смотри, Верусик! Что, хочешь с ним рядом лечь?
В свете фар на земле — Димон. Ее Димон. Который еще сегодня днём называл своей королевой и обещал рвануть на неделю в Москву пошопиться. А сейчас белая футболка побурела, а вокруг тела расползается лужа. Все больше, шире, пряча окурки, скрывая осколки, пропитывая ком смятых газет. Вжатая в стекло Верка тормозит, глядя на эту вбирающую кровь бумагу. Кто бы подумал, что в человеке столько крови? Пять литров, или как там учили на биологии? И она все течет и течет из пошитого выстрелом тела…
— Чо застыла? — Серега вновь дергает ее, тянет к себе, хватает за щеки, вынуждает раскрыть рот. — Хороша чикса… — мерзко лыбится и сует ствол в вырез, оттягивает ткань так, что сзади ворот впивается в шею, а спереди видно кружевной лифчик. Она-то, дура, выпендрилась для Димона, даже чулки напялила, несмотря на жару. Королеву теперь все равно, а вот юбку хочется натянуть пониже. Если Серый кружевную резинку увидит — будет хуже, хотя куда уж хуже? Лучше б пуля, что Димку на вылет прошила и ее прибила заодно. Было бы проще. А так… Ствол все ниже, уже упирается в живот, а улыбка у этого чморя шире, гаже. Мерзко скалится, губы языком то и дело облизывает.
— Ну так чо, сама в рот возьмешь или заставлять придется? — Лыбится Серый и машет в сторону мертвого кореша, которого предал полчаса назад. — Иль вы у нас как Ромео с Джульеттой — оба сдохнете в один день? От великой любви и контрольного в голову?
Довольный шуткой, ржет, на секунду отпуская Верку, и чешет затылок стволом.
«Чтоб ты, мудень, башку себе прострелил!» — успевает она подумать прежде, чем впечатывается лицом в расстегнутую ширинку, где уже набух жаждущий разрядки член.
— Фильм «Глубокая глотка», часть первая. Просьба убрать малолетних пизденышей от голубых экранов! — ржет Сергей, высовывает башку в окно и орет подельникам:
— Поджигай парни! Щас будет жарко!
Вонючий хер бьет Веру по носу, но запах бензина перебивает все. Она не видит, но знает, что происходит за пределами «мерина» — тело ее парня обливают из канистр, щёлкают зажигалкой и, точно в боевиках на видике, бросают горящую в лужу горючей жижи.
Вспыхивает огонь — лиловый с голубым проблеском — он отражается в металлической пряжке серегиного ремня и напяленных несмотря на ночь солнцезащитных очках.
— Гудбай, король! Пришла новая власть! — того, кто спустил курок, кто выстрелил подло в спину, таким гордым Верка видела лишь однажды в детстве — на линейке, где их троих: ее — Веру Смирнову, Димку Королева и Сережку Кравчука принимали в пионеры. Больше Серому гордится было нечем. Если б не Король, да вечные хлопоты матери, сейчас бы либо срок по малолетке мотал, либо отбывал двухлетнюю армейскую повинность. Этого дебила даже в путягу не взяли. Хотя он, конечно, на каждом углу орал, что штаны за партой протирать — не для крутых бизнесменов, и нет лучше училища, чем жизнь.
Она пытается распрямиться, сама не зная зачем, увидеть, как огонь забирает ее первого и пока что единственного парня, но получает ладонью по затылку, вновь утыкается в мужскую промежность, царапая губы о пуговицу семейников.
— Соси, королева, пока твой король не потух. Сережа добрый — пощадит хорошую сучку и даже другим кобелькам нюхнуть твою киску не даст, если этот сладкий ротик выполнит то, для чего предназначен. А ведь мог бы и по кругу пустить…
Верка уже не мычит, не мотает головой, втягивает ноздрями жуткий едкий запах горящих тряпок и плоти и не к месту думает: «Воняет, будто мать над газом курицу опаляет».
А Серый давит, вжимает голову между ног. Последнее что видит Вера — следы от черной туши, размазанные по серой клетке мужских трусов.
Она сдаётся. Она захлебывается ужасом и слезами. Она открывает рот.
Серый взвизгивает, будто девчонка в удивленном восторге. Словно сам не верил, что прокатило, и ему отсосет самая крутая чикса района. Толкается вперед, заставляя ее давиться, и жмет кнопку на магнитоле:
«Секс-секс, как это мило, секс-секс без перерыва», — надрывается заезженная кассета Мальчишника. Серый воет волком от кайфа и собственной охуенности, а снаружи ему вторят пацаны, скачущие вкруг огня, где догорает тело жертвы.
Верка этого не видит, как и почти не слышит происходящего гвалта. В ушах шумит, и кажется — это все не с ней, а тот дурацкий фильм, на который ее притащил Димон, чтобы пообжиматься в темноте видеосалона. Включат свет и все закончится. Но ноздри щиплет, мафон орет, губы натираются и болят от трения о член, а этот гад все никак не кончает.
Хер у него длинный и тонкий точно шланг, не сосешь, а словно два пальца в горло заталкиваешь. Того и гляди стошнит. А он еще и напирает — толкается вглубь, на затылок давит, заставляя носом вжиматься в вонючие волосы промежности
— Да, сучка, так. Так! Да-ааа! — громко стонет и хватает сквозь футболку за сиськи, мнет как доярка вымя.
Верка сглатывает горькую сперму пополам с подступившей-таки рвотой. Утыкается лицом в кожу сидения и ревет.
Ревет, пока Серый с внезапной лаской гладит ее по волосам и приводит в порядок свою одежду.
Хнычет, когда в руках оказывается банка с джин-тоником. Скулит, когда бывший лучший друг Димона вытаскивает носовой платок и, плюнув на него, начинает вытирать ей лицо.
— Все, Верусик, теперь ты моя. Как и Димкина бригада и весь его бизнес. Так что харэ ныть! У моей девочки будет все самое лучшее, если она будет вести себя хорошо. Ты же знаешь, что такое хорошо, дядя Маяковский тебе все объяснил?
Вера кивает.
— Вот и умница. А к мусорам соваться не вздумай — узнаю раньше, чем успеешь под заявой автограф поставить. А такой умелый ротик будет очень жаль пускать в расход. Ты меня поняла?
Она успевает только моргнуть — Серега вгрызается в губы, засовывает внутрь язык и начинает терзать — собственнически, нагло. Всю при этом облапывая мерзкими ручищами.
— Течёшь от меня, сучка? — пытается просунуть ладонь между ног, но Верка сжимает колени.
— Ладно, завтра продолжим укрощение строптивой, — довольно ухмыляется Кравчук. — Подмойся там, надушись, подготовься как следует. Трахну так, как Королю твоему и не снилось. А будет спрашивать кто про Димона, скажи, что Королев в Москву подался на заработки. А тебя оставил, потому как с блядью какой-то сисястой затусил.
Верка не помнит, как выходит из машины и идет до подъезда. На автомате минует вслепую восемь ступеней мимо колясочной, где вечно не горит свет. Кто-то постоянно выкручивает лампочки, стоит поставить утром новую — к вечеру исчезнет.
Заходит в лифт и жмет шестой. И только когда створки, скрипя, захлопываются, она сползает по стенке на пол и орет. Открывает как рыба рот и кричит каким-то жутким, совершенно беззвучным образом за гранью отчаянья. Наверно так звучит последний ультразвуковой плач умирающего кита, выброшенного на сушу.
На своем этаже, не в силах подняться, ползет на четвереньках до двери и замирает на протертом коврике.
Ей девятнадцать и ее жизнь кончилась, едва начавшись…. Слез уже нет, как нет и чувств. Димкин труп на окровавленном асфальте заброшенного полигона ДОСААФ и растекающееся вокруг него море крови…
«Верунчик, мы быстро, смотаемся на стрелку, а после я уже столик в ресторане заказал. Там ничего серьезного — у кого-то из частников вопрос возник. Шланг сказал херня-вопрос, но хотят с главным перетереть». Вера усмехается, от горечи кривя рот в жуткой ухмылке. Теперь-то она знает, почему Серый заработал свою кликуху, вкусила всю глубину пресловутого шланга. Во рту мерзко, точно жевала горелую резину — сперма, гарь сожжённого трупа, слезы об убитой любви и так бездарно просранной жизни…
Адски хочется курить — Верка озирается и с ужасом понимает, что сумочка от Диор осталась в мерседесе Димона — теперь уже Серегином трофее, как и она сама.
— А думала, хуже некуда, оху… — не успевает договорить, как обитая местами порванным дерматином дверь в квартиру распахивается, больно ударяя в спину.
— Гляньте на нее, набухалась так, что в дом зайти не может! Вся в отца! — орет полная женщина в обтягивающих леопардовых лосинах и длинной футболке — Верина мать.
— Нюр, ну ты чего, не кипятись! — с трудом выговаривая слова, в узком коридоре цепляется за стенку мужик. — Ну, выпил малька в пятницу с мужиками после работы, с кем не бывает…
— Мне почем знать с кем не бывает? С тобой алкашом, вот бывает постоянно! То пятница, то аванс, то рыбалка, то день граненого стакана. Угораздило ж за тебя выйти! А ведь было из кого выбрать! Была бы щас женой директора ресторана. Уж он-то бухой на коврике не валяется!
— Не, он мордой в салат падает, — Веркин отец пьяно хихикает, чем злит жену еще больше. Вера молча сидит у дверей, безразличная к привычным сценам. Мать, не глядя, переступает через нее, бросая:
— Видеть вас обоих не могу, пьянь подзаборная. Если б не мои старания — давно бы по помойкам бомжевали, а эта — на трассе работала. У сестры переночую!
Так и не взглянув на дочь, женщина нервно жмёт кнопку лифта, буквально впрыгивает внутрь и оставляет Верку с отцом у распахнутых дверей квартиры.
Мужчина, с трудом сохраняя равновесие, садится на корточки и тянет девушку за руку:
— Давай, доча, чуть-чуть осталось, только порожек переползти, и ты дома…. А на мамку не серчай — она в сердцах. Так-то баба душевная, котлет вон нажарила. Будешь?
Вера мотает головой так долго и интенсивно, что перед глазами мельтешат цветные круги, сливаясь в единое пятно, но все-таки встает и идет на кухню, то ли опираясь на отца, то ли помогая ему не упасть. Благо, идти недалеко. В их двушке-распашонке кухня прямо напротив входа. Пахнет едой, перегаром и скандалом. На полу осколки разбитой тарелки, в мусорке бутылка из-под спирта «Рояль». От вида сожженных до черноты котлет становится тошно. В ноздри бьет запах гари, той, что осталась на плацу, где облитый бензином полыхал Димон. Верка кидается к окну, пытается открыть все еще заклеенные газетой и законопаченные с зимы окна, но только ломает ноготь, материться и падает на табуретку у подоконника. В пепельнице бычки отцовской «примы» — все как один скуренные подчистую. А ей жизненно нужно чем-то заглушить ту дрянь, что прилипла к небу, засела на языке и никак не хочет стираться.
— Па, сигареты есть? — Веркина мать не знает, что та курит. Другое дело батя. Но сейчас пьяный в дупель Сергей Федорович Смирнов хлопает себя по растянутым треникам, ощупывает провисающую до груди майку-«алкоголичку» и разочарованно разводит руками:
— Нету, доча. Но твой папка запасливый, — бахается на пол и ползет на коленях к пеналу в углу, отдирает нижний декоративный цоколь и шарит впотьмах рукой. — Ты Нюрке только не говори, что я у ней под носом заначку храню. Взбеситься баба, и такой тайник отличный пропадет.
В руках отца две пятитысячные купюры:
— Гуляем на все, Веруня! — не вставая с колен мужчина подползает и кладет смятые деньги ей на колени. Вера только сейчас замечает — чулки порвались, а ноги в ссадинах. Снизу вверх смотрят на нее слезящиеся глаза, а заскорузлые грубые отцовские ладони гладят ее сжатые кулаки. — Доча, у тебя все хорошо, а?
В пьяном голосе искренняя забота, от которой сейчас тошно и больно, но отец не отстает. Встает, качаясь, треплет по волосам и бормочет невнятной скороговоркой:
— Если чо, ты мне скажи. Я Димону твоему покажу, как девочку мою обижать. Ты не гляди, что я старый уже — еще ого-го какой. Любому молодому фору дам. Ты ж моя дочура, мой Верунок….
На мгновение Вера льнет к отцовской груди, позволяет себя приласкать, вдыхает знакомый запах, но дергается, понимая — ей хочется не жалости. Хочется сдохнуть.
Сжимает в ладони деньги и молча идет к двери.
— Пивка на утро на опохмел купи, — бросает в спину отец, поддевая двумя пальцами котлету со сковороды и отправляя в рот.
В лифте Верка ловит себя на мысли — нажать на последний девятый. Дверь на крышу выбита, болтается на одной петле. На прошлой неделе они с Димоном там провожали закат. Короля потянуло на романтику — вытащил ее вместо кабака под звезды. Кажется, это был самый счастливый день в жизни: теплый битум под босыми ногами, сладкое, щекочущее нос вино из горла пузатой бутылки, шепчущий на ухо романтичную чушь Димка и его ладони под ее тонким платьем.
Палец с обломанным ногтем зависает над кнопкой верхнего этаж. Так просто — подняться, преодолеть семь ступеней и сделать шаг. И соединиться с ее Димоном навечно, неважно в аду или в раю. Но Вера кусает губы и жмет первый, всю дорогу вниз кляня себя за трусость и первобытную жажды жизни.
Чипок с сигаретами буквально за углом. Десятки хватит на две бутылки «Клинского» и пару пачек приличных сигарет, ну или на пяток горлодерной «Примы». Себе Вера берет ментоловые More, в надежде, что терпкий холодок заморозит мерзость во рту и душе. Вскрывает фольгу и только тут вспоминает: зажигалка осталась в сумке на сиденье мерина. Горький гортанный полуплач-полухохот предшествует тихому:
— Огня не найдется? — сказанному в темную дыру окошка для денег и выдачи покупок. И тут же память, насмехаясь, подсовывает образ горящей Zippo, летящей в лужу у лежащего на асфальте тела.
— Вер, ты что ль? — из окошка высовывается рука с коробком спичек, а знакомый голос тети Стеши, соседки с третьего этажа, продолжает:
— Чо твои, опять поругались? Видела, как Николаевна сама не своя в такси запрыгивала, костеря батю твоего на чем свет стоит.
— Да выпил он, — отвечает, прикуривая. В их районе ничего не остается незамеченным, кроме краж, разборок и убийств. У этих происшествий никогда нет свидетелей.
— Ой, Анька и по молодости из мухи слона делала. Ну, выпил мужик, с кем не бывает. Время сейчас тяжелое, надо же и ему как-то стресс снимать. А папка-то у тебя мужик хороший, руки золотые.
— Ага, то-то его на заводе на полставки сократили, — в Веркином голосе сами собой проступают материнские интонации.
— И что, наше НИИ вон вообще закрыли. Всех на улицу выгнали. Думаешь, я с двумя высшими образованиями всю жизнь мечтала ночами бухло в ларьке продавать, а днем уборщицей в столовке работать?
Верка жмет плечами, глубоко затягиваясь. На проблемы Степаниды ей откровенно плевать и раньше было, а сейчас так особенно. Продавщица, точно мысли читает, не отстает:
— А Дмитрий твой где? За капустой сегодня не заезжал, а вроде по четвергам срок.* (капуста, одно из названий денег. В данном случае дани, которые ларьки платили крыше)
Вера замирает. Только огонек сигареты мелко дрожит в ночной темноте. Затем едва шевелящимися губами тихо выдает:
— Уехал Димон.
— Куда? — от любопытства женщина выглядывает из двери, стараясь разглядеть выражение девичьего лица.
— Куда-куда, мне почем знать?! — Верка взрывается, кидает недокуренный хабарик в лужу и, резко разворачиваясь, бросает, — с шалавой какой-то сисястой в Москву свалил!
Ложь, сдобренная злой истерикой, дается на удивление легко. Степанида что-то голосит вопросительно вслед, но Вера уже бежит прочь, позвякивая двумя бутылками пива в застиранном полиэтиленовом пакете. Останавливается только у подъезда и, прислонившись к стене, достает вторую сигарету, поджигая невзначай унесенными из ларька спичками. Завтра весь район благодаря языкастой продавщице будет перетирать историю брошенки и кобеля-рэкетира.
Плевать! Уже совершенно на все плевать. Внутри пусто и выжжено, а сердце, которое должно было умереть вместе с Димоном, продолжает бится, насмешкой над сказочками «жили они долго и счастливо и умерли в один день».
— Видишь, там на горе, возвышается крест. Под ним десяток солдат, повиси-ка на нем. А когда надоест, возвращайся назад, гулять по воде, гулять по воде… — доносится из опущенного окна джипа, припаркованного на другой стороне дороги. Верка щурится, пытаясь разглядеть, кто за рулем и марку машины. Но фонари горят через один, и улицу едва освещает свет из окон редких полуночников. Понятно только — явно не местный. Таких тачек в их районе нет, а профиль незнакомца, выхваченный из тьмы мерцанием приборной панели и тлеющей сигаретой, незнаком. Мужчина оборачивается и смотрит на курящую у подъезда девушку. Их разделяет с десяток метров, не меньше, и густая темная августовская ночь, но Верка готова покляться — незнакомый водитель пристально рассматривает ее с головы до ног. От взгляда этого внутрь пробирается липкий мерзкий страх. Накатывает паника. Вновь не докурив, она дергает дверь подъезда и, уже скрываясь в доме, слышит, как трогается джип, а над пустой улицей разносится:
— Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной….*(из песни «Прогулки по воде» группы «Наутилус Помпилиус»)