«А по белому снегу уходил от погони человек в телогрейке или просто ЗК*(из песни Ивана Кучина «Человек в телогрейке»)…» — орет в ухо динамик из двери.

— Мотни к началу. Аж душа развернулась! Знает, браток суть… — бандит рядом отбивает пальцами по Веркину бедру простенький ритм блатняка. Девушка с трудом открывает глаза — в салоне полумрак, она — на заднем сиденье, упирается головой в дверь, а ее задницу неизвестный бугай использует как подлокотник. Не лапает, но устроился удобно, развалившись всей тушей.

Голова раскалывается, во рту — колкая сухость, как песка наглоталась, потрескавшиеся губы еле сдерживают стон, но Вера молчит, не шевелится. На нее не обращают внимания — бандиты курят, шансон из магнитолы орет, мерин мчит куда-то по трассе. А Смирнова лежит смирно, мысленно паникую и содрогаясь от ужаса, стараясь лишний раз не смотреть на монстра за рулем. Вдруг Ильич почувствует ее взгляд? Но не смотреть совсем — нельзя. Может быть где-то посреди кромешной тьмы, куда ее опять толкнула жизнь, есть хоть какой-то шанс спастись?

Поза жутко неудобная. Что если лягнуть любителя шансона, одновременно дернув ручку двери? Получится вывалиться из машины? Так себе решение на скорости в сто двадцать, но явно лучше ада, в который ее везут. Зная лысого, сомневаться не приходится. Прошлые забавы с кием покажутся робкими предварительными ласками. Она читала отчет Германа, видела фотографии изуродованных пытками тел. Мысли о Варшавском отзываются новой болью в сведенном судорогой от неудобства теле. Сердце болит, рвется из груди, отзывается напряженной пульсацией под ребрами. Давит. Так давит, что мучительно необходимо развернуться, устроиться удобнее. Ощущение, что она лежит на кирпичах. И тут до Веры доходит — сотовый! Телефон во внутреннем кармане пальто, удачно вытащенный из сумочки. Похитители о нем не знают, либо вообще не догадываясь, что у девки может быть мобила, либо, думая, что, выкинув сумочку лишили ее и телефона. Только толку — незаметно не позвонить, да и некому!

Вера прикусывает губу, сдерживая стон боли и бессилия. Думай, Смирнова! Борись, пока ты жива! Что говорил Герман, когда подарил мобильный? Поводок, средство слежения? Искать ее некому, единственный человек, кому есть дело — под следствием за решеткой. Тот, чей контакт забит на экстренный случай под цифрой «один». Стараясь, чтобы бандосы не засекли движения, она медленно-медленно сует ладонь под пальто, нащупывает в кармане телефон и жмет кнопку, надеясь, что не ошиблась и выбрала верную.

— Слышь, очнулась что ль? — громила рядом резко дергает вверх за одежду. Зажатый в ладони телефон вылетает из пальцев — экран светится и, кажется, или действительно с той стороны родной голос: «Вера? Вер!» Но Смирнова не успевает сообразить, где заканчивается реальность, а начинаются галлюцинации, выдающие желаемое за действительное.

— У чиксы труба! — орет бандос, перекрикивая блатняк в динамиках, вырывая сотовый из тонких пальцев и впечатывая девушку головой в подголовник переднего сидения. Перед глазами темнеет. Вера сжимается в комок, стараясь спрятаться от дальнейших побоев.

— В харю не бить! — рявкает с переднего Ильич. — Товар не портим!

Она не успевает осознать происходящее — удар по затылку выключает сознание. Последнее, что отмечет гаснущее зрение — сотовый, летящий в открытое окно.

* * *

Вера приходит в себя от жуткой боли — точно тысячи игл вонзились в голову и норовят пробить череп до самого мозга.

— Вылезай, шмара! — длинные волосы намотаны на кулак. Смирнову выволакивают из машины, схватив за хвост. Слезы на глаза наворачиваются сами собой. Ладони впиваются ногтями в гигантскую лапищу.

— Пусти! — Верка воет почти по-звериному. — Помогите! Пожар! Твари!

Кричит бессвязное, брыкается, верещит предельно громко, пока ее не вздергивают за волосы и не зажимают ладонью рот. Тогда Смирнова кусает — истово, до крови, наслаждаясь криком боли врага. Размахивает руками, целясь в глаза противников, но их больше, они сильней. Макушку режет так, точно снимают скальп. Лысый ухмыляется, довольный зрелищем, а громила бьет под дых кровоточащим кулаком, и мир меркнет уже в который раз.

* * *

Она в аду. В нем нет котлов, пламени и чертей. Лишь зеленое сукно бильярдного стола и полированный кий в руках того, у кого сам дьявол в помощниках. Весь ужас прошлого, весь страх пережитого накатывает с новой силой в этой комнате — той, где ее распяли Ильич с Кравчуком. Под этим столом она зажимала уши, прячась от истошных криков Шланга. Эту барную полку она расшибла своей спиной. Неужели в целом мире не нашлось другого места? Но по азарту в глазах лысого ясно — ее страх — его наркотик. Жертва должна бояться и страдать. Вера едва жива от ужаса, но озирается, оценивая степень пиздеца. Полный! Пальто с нее уже стянули. Один сапог потерян, юбка задрана, так что цвет белья не секрет, блуза расстегнута нараспашку. Не похоже, что раздевали, вероятно, просто не церемонились пока волокли. Из хороших новостей — они вдвоем, бандосы из мерина куда-то делись. Вот только, есть ли у нее шансы против бывалого садиста-рецидивиста?

Ильич так же, как и Радкевич читает ее без проблем:

— Кореша за куревом и бухлом рванули. Но не ссы — оставлю им от тебя чуток на закусь. — Мерзкая рожа ухмыляется, смотрит на нее, сверху вниз. Верка валяется на полу, как сломанная кукла, отброшенная наигравшимся ребенком. Ее кинули прямо у входа, не заботясь о виде и удобстве. Она — вещь, товар. Почему-то это брошенное в спину определение всплывает в мозгу спасением:

— Испортишь товарный вид, Граф спасибо не скажет, — девушка пытается подняться, незаметно толкая дверь босой ногой — створка поддается. Не заперто! Ильич настолько верит в ее беззащитную слабость и собственную неуязвимость?

— Умная, да? — кий молниеносно оказывается у девичьего лица. Давит в трахею на горле, вынуждает вздергивать подбородок, задирая голову. — Биксам слова не давали!

Дыхание перехватывает, когда древко жалит между ключиц. Вера хватается за горло, как рыба, выброшенная на берег, открывая и закрывая рот.

— Есть масса способов причинить боль и тысяча мест на теле шмары, куда никто не взглянет. Прошлый раз было скучно. Сегодня исправим, — Ильич откладывает кий на стол, расстегивает и выдергивает из брюк кожаный ремень и вынимает откуда-то из-за спины ствол.

К Вере возвращается дыхание и способность двигаться и соображать. Если она хочет хотя бы попытаться выбраться из этого кошмара, других шансов не будет — надо найти способ сбежать сейчас, пока они с Ульяновым вдвоем. Прислушивается — за дверью тихо. Кажется, действительно одни. Едва уловимые движения девушки бандит истолковывает сходу:

— На хер ты никому не сдалась. Сидит твой Варшавский, очко соседу по нарам вылизывает своим поганым ментовским языком.

— Он не мент! — глупое уточнение, точно это имеет значение сейчас.

— Мент, гэбист — все одно волчара позорный. Некому больше твою задницу прикрывать, — мужчина хватает Веру за руку, дергает вверх и притягивает к себе. — Скоро ты про него даже не вспомнишь! Как Любка — бывшая его на коленях умолять станешь, лишь бы я тебя во все щели выебал! — Ильич впивается в сжатые губы, кусает, терзая языком. Смирнова отбивается, пытается вырваться из жилистых жестких рук, увернуться от мерзости и боли вероломных поцелуев — рот горит, к слюне примешивается солоноватая кровь, а сильная жестокая тварь продолжает в буквальном смысле жевать ее, точно собирается съесть.

— Вот так! — мужик откидывает внезапно, так, что девушка врезается спиной в бильярдный стол.

— На колени! — ремень свистит хлыстом, пряжкой вонзаясь в бедра, разрывая тонкий капрон, оставляя синяки и раны. Удержать крик сложнее, чем устоять на ногах. Но Вера прикусывает и без того кровоточащую губу — она не даст ублюдку желаемого. Только Ильич лыбится довольно, облизывается, поглаживая себя между ног. Визжащая и страдающая она заводит его так же, как прячущая крик и боль за иллюзией стойкости. Чертов садист-вампир!

— И не таких ломали, — с хриплым смешком ремень стегает, целясь выше. Смирнова инстинктивно отклоняется назад, но острый метал пряжки задевает грудь, вырывает с мясом пуговицы, рвет тонкую ткань блузы. Вера одновременно пытается прикрыться и запрыгнуть на бильярдный стол — подальше. Она же нужна ему живой?! Или нет?

— Кричи!

У нее почти получилось залезть на стол, но Ульянов резок и шустр — хватает за щиколотки, обвивает ремнем, пытается стреножить. Девушка лягается, целится в пах, пинает. Оставшийся сапог слетает с ноги, неожиданно попадая бандиту в лоб. Это дает долю секунды замешательства, которой хватает вырваться и отползти по зеленому сукну дальше, из радиуса действия жестоких рук и жалящего ремня. Вера пятится, молясь о спасении и воя от ужаса, но все — про себя, молча. Отвечая на похоть взгляда и охотничий азарт преследователя пронзительной решимостью биться до последнего.

— А ты с яйцами. Сразу и не скажешь, — усмехается лысый. — Другая уже на карачках пощаду молила. Думала, отпущу.

Не надо пояснять — кто другая. Изуродованное тело на фото — ожоги, укусы, раны — Люба Варшавская.

— Товар нужен живым, нет? — Вера тянет время, наконец-то нащупав руками за спиной хоть что-то полезное — пирамиду шаров.

— Переживет его Сиятельство, если заиграемся. Кто вас, шмар, считает? — на тонкий губах ухмылка, а в девичьей ладони тяжелая сфера с цифрой два на белом боку.

— Н-на! — шар летит в усмехающуюся рожу. Мажет, едва задевая ухо, но заводит и злит противника.

— Становится веселее, — Ильич отбрасывает ремень и разминает с хрустом пальцы. А Смирнова продолжает бомбардировать шарами, отползая к дальней стороне стола. Она мажет, лишь один раз попадая в ногу противника, шипит от обиды на суку-судьбу, но твердо знает, что не сдастся без боя, даже если шансы ее в этой схватке определены и ничтожны. А противник уворачивается, перемещается вокруг стола, быстро, едва уловимо меняет положение — играет с ней, как сытый, уверенный в добыче кот с обреченной на неминуемую смерть мышкой. Из десятка шаров в Ульянова попадает два, и только один из них в лысую башку.

— За этот заплатишь, — он констатирует почти беззлобно, как само собой разумеющееся, и кружит — ближе с каждым шагом. Вера пятится, чувствуя, как сжимается мир, ограниченный зеленым сукном и хищником, жаждущим крови. Ее крови.

— За что заплатила Люба? — впервые сказанное вслух имя погибшей жены Германа горчит на окровавленных губах. Но Смирнова тянет время, постепенно передвигаясь по столу туда, где за спиной незапертая дверь.

— За мусора своего, — выплевывает бандос.

— С ней ты тоже заигрался? — рука за спиной нащупывает что-то холодное, металлическое, совсем не похожее на бильярдный шар. Ствол Ильича!

— Насчет той биксы был четкий наказ — следака проучить.

— Радкевич приказал убить жену Варшавского? — Вера сжимает в ладони рукоять пистолета. Только бы лысый не понял своей оплошности, только бы не заметил, что она вооружена. Отвлекая внимание, девушка говорит, превозмогая страх. — Граф мстил?

— Ишь, догада. Граф, да не тот. Графьев много, приказчик один. Прошлый круче и боевитей был, а нынешний деловой, но рук не марает.

— Граф постарался, чтобы Германа повязали? — она пытается наощупь понять — опущен ли предохранитель? Но с ее оружейным опытом и вслепую разобраться сложно.

— Харе гутарить! — рявкает Ильич и бьет кулаками об стол. Девушка дергается, поджимая ноги. — Ничего, скоро «му-у» сказать не сможешь. Как и твой ебырь. На зоне с мусорами базар короткий. Слезай, или я сниму!

Игры кончились — хищник готов к прыжку. Миг на решение: кто она — жертва или?..

— Сдохни! — орет, выкидывая вперед ладони, молясь, чтобы предохранитель оказался снят, передергивая с неожиданной ловкостью затвор и нажимая курок.

Грохот выстрела. Звон стекла. И опешивший от неожиданности Ульянов, пошатнувшийся, схватившись за руку.

— С-сука! — шипящее ей вслед, Вера едва слышит. С ловкостью, достойной боевиков с Ван Дамом, она спрыгивает со стола и вылетает за дверь, моля Бога, чтобы в коридоре никого не было.

Сзади грохот шагов и подстегивающий ужас дышащей в спину погони. Она стреляет через плечо, не оборачиваясь и чуть не роняя оружие из сведенных отдачей пальцев.

— Стой, блядь! — Ильич хрипит почти над ухом. Или это ужас усиливает слух и прочие чувства? Кажется, она как стрекоза видит все и сразу — и узкий коридор, и зажимающего кровоточащее плечо бандита, и спасительную дверь, ведущую наружу. Никого! Вера вылетает в морозный день, на припорошенное снегом крыльцо. Скользит босыми ногами по обледеневшим ступеням и тормозит, впечатываясь в горячий капот только что подъехавшего мерина.

— Держи суку! — орет позади лысый. Двери мерседеса распахиваются и громилы выскакивают, на ходу доставая стволы.

Бах! Бах! — Она стреляет не целясь, просто в черные фигуры, одна из которых тут же падает обратно в салон. А девушка в задранной до пояса юбке, расхристанной на груди блузке и рваных капронках уже мчит со всех ног в сторону то ли леса, то ли парка. Она не дастся им живой!

Звук пятого выстрела пронзает морозный воздух. В это раз стреляет не она, но в нее. Понимание настигает в момент, когда колени подкашиваются, отказываясь делать следующий шаг, и Вера падает в снег, не добежав несколько метров до спасительных деревьев.

* * *

Она жива. Несмотря на кровь, быстро пропитавшую тонкую ткань и окрасившую бордо-алым грязный снег обочины. Даже боли нет — только тянет в боку и темнеет перед глазами. В голове одна мысль — надо вперед, к деревьям. Там есть шанс. Там не найдут. Позади крики и звук заведенного мотора, хлопки глушителя или выстрелы? Оборачиваться страшно, да и нет сил. Верка пытается встать, но ноги как ватные — не слушаются, спотыкаются, приходится ползти на четвереньках. Не к месту вспоминаются все разы, когда в такой же позе она валялась и ползала у ног мужчин. Хватит! Если это последнее, что она сделает в жизни, то пусть хотя бы с достоинством. Девушка качается, пытается удержать равновесия и все-таки встает в полный рост. Стреляйте, твари! Ну?!

Ее хватает на десяток шагов — этого достаточно, чтобы миновать низкую поросль у обочины и углубиться в перелесок ровно на два дерева. Прижатая к боку ладонь липкая от крови, босые ноги отказывают на морозе точно чужие. Вера цепляется за белый березовый ствол — алый отпечаток ладони на бересте, а позади жуткий, похожий на лай смех.

— Прям «Морозко»! Бедная сиротка ищет, кто бы ее обогрел и спас!

Силы воли хватает обернуться и встретить неминуемо лицом к лицу. Лысая мерзка рожа лыбится, глядя на нее с дороги. Ильич без оружия. Веркина меткость его, вероятно, не впечатлила, несмотря на уже побуревшую на плече рубашку. Все-таки она попала! Смирнова прислоняется спиной к березе — хоть какая-то опора, если с трудом стоишь на ногах. Вскидывает руки с пистолетом Ульянова. Удивительно, как не выронила, убегая и падая. Садист даже не шевелится; глядит, насмехаясь — прозрачные глаза, никогда не знавшие ни тепла, ни любви. Жадные до боли и страха глаза насильника и убийцы. Каково это — убивать? Вера ищет в сердце сострадание библейских заповедей, тех, что бабушка в станице напевала перед сном, вместо колыбельной, пытаясь обратить некрещенную внучку к Богу. Но в ее израненной душе нет пощады к тому, кто ни во что не ставит чужую жизнь. Сведенные судорогой от напряжения и мороза пальцы лежат на курке. Ильич пренебрежительно сплевывает и делает к ней шаг. Девушка жмет на спуск.

Выстрел далеко разносится в морозном воздухе между оголенных стволов деревьев. Но Вера берет слишком высоко, целясь не в тело, а в жуткую харю из своих кошмаров. Через дорогу с еловых лап падает снег — промазавшая пуля задела ветки. А Ильич срывается с места и несется к ней — ловкий, быстрый, будто раненая рука совсем не мешает.

Смирнова вновь давит на курок и лишь не услышав выстрела замечает — затвор не вернулся на место — в патроннике пусто.

— Думала, целая обойма? — одним движеньем бандит выбивает оружие из слабых женских рук. — Хер тебе во весь рот!

Следующий удар приходится в висок — заваливает лицом вниз в снег у корней.

— Ебля на природе укрепляет организм! — Вера отбивается, визжит, пытается извернуться, но тело придавлено к земле, юбка задрана, а тонкий капрон рвется жадными жесткими пальцами.

— В эту дырку кроме меня никто тебя не ебал, да?! — пыхтит сверху, наваливаясь всем весом, вдавливая между ягодиц гигантский хуй.

— Нет! — лучше сдохнуть, чем еще раз пережить ад. Она лягается, кусает зажимающую рот ладонь, но силы не равны и, кажется, вот-вот Ульянов вновь разорвет ее, насадив на хер. Мир тускнеет, меркнет, отправляя девушку в спасительное небытие. Где-то на границе сознания, перед наступлением кромешной тьмы звучит хлопок — и на Веру наваливается неподъемная тяжесть, расплющивающая, лишающая дыхания, вжимающая в снег. А после приходит облегчение — тело растворяется, становясь невесомым, чужим, душа расправляет легкие светлые крылья и ужасается — как можно было таскать на себе такую тяжесть. Так хорошо ей никогда не было — хочется быстрее в полет, прочь от ужаса и смерти. Вверх-вверх…

— Вера! Верунь. Вер… Не вздумай, слышишь! Слушай меня, Вера, чтоб тебя! Не смей умирать! — родной голос раздается как сквозь плотный слой ваты. И Вера оглядывается, смотрит вниз, самой себе видясь птицей, взмывшей под небеса. На алом от крови снегу под березой три тела — мужское, с пробитой выстрелом лысой головой отброшено прочь, а тонкое девичье держит на руках стоящий на коленях мужчина. Ее мужчина.

— Герман! — кричит всей душой, но губы на бледном лице не шевелятся. — Я здесь, я жива! — пытается сказать, протянуть ладонь, смахнуть слезы, текущие по скуластому лицу. Но руки стали чужими, мертвыми… Она мертва.

— Рано, дочура, — кто-то обнимает любовно, тепло — не человек, а сам дух.

— Рано тебе, мой Верунок. Иди к нему.

Камнем падает с небес не успевшая улететь на свет птица-душа, вся тяжесть земного тела наваливается с новой силой. Как чертовски больно и сложно быть живой!

— Гер… — горло хрипит, не слушается, выдавая кашель вместо слов. Губы приоткрываются едва-едва. Горький, соленый поцелуй возвращает в привычный мир.

— Жива! — Варшавский прижимает к сердцу, — Спасибо, Господи, ты жива!

— Как? — она еще не верит в реальность происходящего, в эту заботливую бережную силу, укутывающую в объятия.

— Позже, — Герман отмахивается, осторожно осматривая ее с головы до ног, и хмурится на рану.

— Вроде органы не задеты, — комментирует сам себе, срывая с шеи белый шарф. Тот самый из мягкой шерсти мериноса, что Вера подарила. Кровь на морозе почти не идет, но Варшавский все равно обматывает ее шарфом, как поясом. А после подхватывает на руки и несет.

В перелеске какие-то люди. Кажется, те же, что брали клуб Кравчука почти два месяца назад.

— Герман Палыч, что с этими делать? — обращается к Варшавскому молодой парень.

— Старшего спроси. Я здесь закончил, — Герман не замедляет шаг, крепче прижимая к груди драгоценную ношу. А Вере больше ничего не нужно от мира — только вдыхать родной запах и чувствовать под ладонью биение сильного, любящего сердца.

* * *

Дальнейшие события вертятся перед глазами стеклышками детского калейдоскопа.

Они вдвоем на заднем сидении машины с мигалками мчат по трассе. Сирена воет, люстра переливается так, что хочется зажмуриться. Что Вера и делает, то и дело проваливаясь в небытие, откуда ее раз за разом возвращают объятия родных рук. Иногда, выныривая в реальность, она вспоминает что-то важное:

— Граф — Радкевич, — голос хрипит, звучит чуждо, ломко. Короткие слова царапают горло, раздражают до кашля.

— Знаю, — Герман целует в висок, — потерпи, родная. Скоро приедем.

Она не понимает, что терпеть? — боли нет. Кровь, кажется, тоже больше не идет. Они вместе. Рядом с ним ей ничего не грозит.

— Сумка моя. Там документы, — вспомнив, хватается непослушными пальцами за рукав кожанки, пытается сказать больше, но шепчет едва слышно, — Устав, протокол. Ты. Ингвар…

— Хорошо, Вер, я понял. Береги силы.

— Ильич? — разворачивается, заглядывает в серые глаза — там ответ на ее самый главный страх.

— Сдох. После контрольных в грудь и в голову еще никто не выживал. Отправился в ад, где подонку самое место.

Она кивает, соглашаясь, находит ладонь Варшавского и сплетает пальцы. Все позади. Злодей мертв. Они вместе. А после вновь темнота, из которой Вера выныривает под яркими софитами операционной, чтобы снова уснуть под обратный отсчет медсестры.

«Четыре. Три. Два…»

Маленькая комната с зелеными стенами. Неудобная больничная кровать и жуткая жажда.

— Пить, — хрипит и тут же получает у губ стакан с водой. Герман рядом. Гладит по щеке, целует в лоб. Сколько так проходит времени Смирнова не знает. Более-менее в себя она приходит, когда за окном темно, а ее мужчина опять куда-то ее несет на руках.

— Ммм? — мычит вопросительно, утыкаясь в широкую грудь и ведя пальцем вверх по обтянутому свитером плечу.

— Мы уезжаем. Идут чистки, — в подробности Варшавский, как всегда, не вдается, поясняя на фиалковый взгляд, — в Карелию на дачу к Далям. Отец Ингвара организовал зеленый коридор.

И Вера вновь доверяет, не спрашивая, лишь льнет плотнее, готовая хоть на край света, лишь бы с ним вдвоем.

За рулем микроавтобуса — Лешка. Сосредоточенный, серьезный, за несколько дней повзрослевший лет на пять — не меньше. Увидев Верку, дергается, чуть не отстегивает ремень безопасности и перевешивается к ней на заднее сидение.

— Спокойно, Ромео. Она в порядке, угроза миновала, — Герман говорит строго, но она видит — мимолетная улыбка прячется в уголках губ.

— Где Ингвар? — теперь голос Варшавского обеспокоен.

— Игорь Викторович сказал — надо одно дело уладить. Мне приказано вас забрать и заехать за ним в клуб.

— Ясно, без приключений мы жить не можем, — мужчина хмурится, а на Верин взгляд лишь крепче прижимает к себе. — Не оставит швед дополнительную дырку в заднице неотмщенной.

Через полчаса или около того микроавтобус паркуется в темном переулке. Дверь отъезжает в сторону и в салон буквально падает зареванная окровавленная девица, следом за которой, матерясь на адской смеси шведского и русского запрыгивает Ингвар Даль.

— Игорь, это что за херня?! — Варшавский не церемонясь, задирает лицо незнакомки, вглядываясь в черты и одновременно оценивая на предмет травм.

— Это не херня, это — Марина. С нами едет, — в руке Даля пахнущий порохом ствол, костяшки пальцев разбиты в кровь. Девка молчит, как немая. Только зыркает на всех из-под растрепанных волос, да откидывает руку Варшавского от лица.

— Ранена? — уточняет Герман, отпуская.

— Кровь не моя, — голос у Марины хриплый, как сорванный от крика, но при этом удивительно ровный. Другая бы на ее месте в истерике билась.

— Рассказывай!

— Уебки наказаны, прекрасная дама спасена, герой съебывает в закат. Все как в сказочке.

— Игорь! — напряженные желваки ожесточают лицо Германа

— Алекс, гони! Ток-шоу по дороге продолжим! — Ингвар зло глядит на друга и перелезает на переднее сидение. Машина трогается, быстро набирая скорость, вливается в автомобильный поток вечернего Петербурга.

— Коридор обговорен на четверых, — смысл фразы Вера уловить не может, разглядывая новую пассажирку со все возрастающим интересом. Вроде, из приличных — одета строго, не вызывающе. Разве что потекший макияж яркий, так и не день за окном.

— Какое сейчас число? — внезапно поняв, что не имеет представления, сколько провела в больнице, спрашивает Смирнова. Марина одаривает ее подозрительным взглядом и безмолвно нарочито медленно выдает:

«Ты в беде?» — Вера читает по губам. Однако! Спасенная Ингваром не робкого десятка — попала не пойми куда и беспокоится не о себе.

— Все в порядке, я с ним, — Вера гладит Германа по напряженной щеке. — Ты в безопасности.

— В безопасности будем, когда пересечем границу! — не оборачиваясь, бросает Ингвар.

— Границу? — девушки задают вопрос одновременно хором, а Смирнова добавляет, — мы разве не на твою дачу в Карелию?

Даль ржет, громко и нервно:

— Да-да, в Карелию. Только в ее западную часть, туда, где мало и плохо говорят по-русски.

— Марина, этот идиот тебя похищает? — судя по тону, Герман Павлович приступил к допросу. Но Марину, кажется, так просто не прошибить.

— Нет, с этим идиотом я еду по доброй воле и находясь в своем уме, — и, точно решив, что беседа закончена, девушка отворачивается к окну. Не привыкший к подобному Варшавский поджимает губы и улыбается, лишь когда Вера, ластится, устраиваясь удобнее, и кладет голову мужчине на грудь. За границу, так за границу. Он знает, что делает, а она ему верит безоговорочно.

— Что ты устроил на этот раз? — Герман переключается на Ингвара, но не успевает Даль разразиться очередным потоком ругательств, как отвечает Марина, не отворачиваясь от окна:

— Он меня спас.

— Мы вернемся к этому разговору, — в серых глазах лед, в голосе сталь, но хватка следователя отпускает, уступая Вериным ласкам. Ей мучительно хочется поцеловать Германа — тело, накаченное обезболивающими, живет своей жизнью — ладони гладят грудь, губы касаются жилки на шее, ловят ритм пульса.

— Поспи, сердце мое, — шепчет он ласково, укутывая в объятия. — Разбужу, когда все закончится. Тебе нужно восстанавливать силы.

Верин сон покорен его приказам, укрывает теплым одеялом, рисует на полотне прикрытых век будущее — их будущее.

Позже. Она обо всем узнает позже.

Как один звонок Виктора Даля открыл сопровождающим его сына безвизовый и беспаспортный режим. Как проселочная, ненанесенная на карты и забытая всеми, кроме контрабандистов, дорога вывела из российского леса на поляну в соседней Финляндии. Как, очнувшись после многочисленных операций, Лидия Шувалова дала показания, свидетельствующие о ее сговоре с братьями Радкевич и имеющихся у них мотивах для убийства Сан Саныча. Как копии документов из Веркиной спортивной сумки подтвердили подлог, совершенный Владимиром с помощью помощницы юриста. Как старший из «графьев», обвиненный в предумышленном убийстве и экономических преступлениях, сбежал из России и залег на дно, а младший пропал без вести. Как бывшие коллеги Варшавского и Шувалова подняли старые дела и вскрыли внутри отдела целую стаю «оборотней в погонах», прибирающих к лапам незаконный, но такой прибыльный бизнес ОПГ. И, конечно, она в деталях услышит рассказ Германа, о том, как старые связи вытащили его из КПЗ, а Веркин короткий звонок позволил определить с точностью до нескольких километров радиус поиска. Как Лешка ткнул пальцем в карту, показывая, где находится сауна с бильярдом и, не надо было быть следователем, чтобы связать два плюс два. Они еще будут не раз вспоминать эту зиму — убийственно страшную, мрачную и жестокую, но подарившую им друг друга.

А пока Вера спит, обнимая во сне того, кто позволил ей вновь почувствовать себя живой и любимой, а Герман гладит по волосам и бережет сон той, кто стала его верой в новое счастье.