Зимнее утро трещит морозом, щиплет за щеки, окутывает ароматным кофейным паром от зажатой в руках чашки. Сегодня хотелось спать, долго нежится под одеялом, томно потягиваясь и не торопясь начинать день. Вера так бы и поступила, если бы, проснувшись, застала Германа рядом. Но Варшавского нет, зато за стеклом камина ревет пламя, а за окном слышен звук топора, раскалывающего поленья. Не утруждаясь одеваться, лишь сунув ноги в меховые тапки и накинув на плечи лоскутное одеяло, девушка покидает спальню.

В их временной берлоге, затерянной в заснеженных финских лесах, всего две комнаты — маленькая за печкой с кроватью, занимающей почти все пространство, и кухня, совмещенная сразу и со столовой, и с гостиной, и с прихожей. По словам Ингвара, его отец использует эту «хибару», как охотничий домик, и годится она разве что переночевать пару дней. Но Вере временное пристанище кажется самым комфортным жильем на свете. Ей нравится, как булькает чайник, стоящий на печке, как шустрые белки, приходящие на крыльцо, не боясь, карабкаются по ноге и едят орехи с ладони, как пахнет березовым дегтем от волос Германа, когда, обнявшись, они сидят вместе в одном кресле у камина и смотрят по видику черно-белые американские детективы или читают друг другу по очереди вслух русских классиков. У Виктора Даля даже в лесной хижине неплохая библиотека. Правда из современников в ней только Бродский и Солженицын. Шведский аристократ с русскими корнями явно тяготеет к Чехову и Толстому, с небольшими поблажками поэтам и прозаикам русской эмиграции, вроде Саши Черного и Набокова.

Эти вечера — лучшее, что происходило с Верой за всю жизнь. И каждый из них обрывается лаской поцелуев, перерастающих в трепетное взаимное удовольствие. Мысли о вчерашнем тянут низ живота, от того сильнее, что они уже давно не были в полной мере физически близки. Герман ее щадит, ждет, когда полностью пройдут последствия ранения. Руки Варшавского нежны, язык чуток и умел, но Смирновой как сладкоежке, лишенной любимых сладостей, мучительно хочется ощутить своего мужчину внутри, отдаться ему без остатка.

На широком подоконнике — капельная кофеварка, уже сварившая полный кувшин кисловатого финского кофе. Такой можно пить с утра до вечера, но так и не взбодриться для великих дел. Весь этот месяц размерен и нетороплив, но они оба знают — это лишь временная передышка, возможность прийти в себя, «зализать раны» и восстановить силы перед… Вот только перед чем? В Россию пока лучше не соваться — это Герман объяснил ей, как только микроавтобус с Алексеем, Ингваром и Мариной скрылся из вида за поворотом. Они разворошили осиное гнездо и перешли дорогу многим богатым и влиятельным, для которых человеческая жизнь не стоит старых советских пяти копеек. Добровольная ссылка в карельской глуши продлится, пока отец Ингвара выправляет для всей компании то ли вид на жительство, то ли рабочие визы. Благо с последним, по словам шведа, не должно возникнуть проблем — Варшавский все еще совладелец зарубежного филиала «Стройинвеста». Другое дело, Смирнова — ни заграна, ни права находится в Финляндии у нее нет. Как нет и хоть какого-то подтвержденного образования. Неполученный диплом грызет Верку несдержанным отцу обещанием. Ее душевные терзания Герман воспринимает серьезно, хоть и заверяет, что с Вериным упорством и способностью к языкам она быстро освоится, где угодно. Туманное будущее то и дело повисает паузой в их разговорах и отпечатывается обеспокоенными морщинами между сведенных бровей мужчины. Герман все чаще берет сотовый и уходит на пригорок под кривой сосной — только там есть нормальный прием. Сегодня, наколов дров, он опять там — прислонившись к смолянистому стволу,

говорит с кем-то — слов не разобрать, но, судя по каменной сосредоточенности лица, разговор серьезный. Вера замирает на крыльце с двумя кофейными чашками в руках. Варшавский точно чувствует ее взгляд — смотрит в ответ и взгляд ледяных серых глаз тут же теплеет, обволакивая любовью. Заветные три слова все еще не сказаны, но и без них понятно — что между ними.

Закончив разговор, Герман спешит к ней, принимает чашку из рук и целует приоткрытые губы:

— На неделе поедем в Хельсинки. В консульство прислали твой паспорт и диплом. Уж прости, но моей силы убеждения хватило только на оценку «хорошо». Без очной защиты баллом выше ставить отказались. Останется только узаконить пребывание.

— Меня не депортируют? — с опаской спрашивает Вера, подставляясь ладони, ласково скользящей по щеке к шее.

— Есть одно решение. Если, конечно, ты согласишься, — на губах озорная улыбка, но пальцы на шее подрагивают, как от нервов. Варшавский волнуется? Девушка и сама начинает переживать.

— Мне предложили работу, Вер. Такую же, как и раньше — ловить жуликов и бандитов, только теперь на международном уровне. И новое положение дает некоторые преимущества, в виде ускоренного получения гражданства для меня…, — Герман делает паузу, не мигает, словно пытается разглядеть в глубине фиалковых глаз сокрытую тайну,

— И членов моей семьи, — продолжает, склоняясь к девичьим губам, смешивая дыхания и мысли. А она, наоборот, на миг щурится, даже отстраняется, подмечая тень удивленного недоумения на любимом лице.

— Вера? — даже голос Варшавского уже не уверенный, а просящий.

— Я согласна. — Теперь можно позволить слезам радости увлажнить уголки глаз, — Герман, я согласна стать твоей женой.

Белки разбегаются, потревоженные криком радости, а Верка смеется, взлетая в сильных руках чуть ли не под потолок крыльца.

— Ну, ты же понимаешь, что красивой свадьбы пока не будет? Только печати и подписи в нужных документах? — похоже, Варшавский обеспокоен ее беспечностью. Даже опускает на землю и пытливо смотрит в глаза. Но девушка лишь беззаботно улыбается в ответ:

— Неважно. Я тебя люблю, — сказанное вслух пронзает жаром морозное утро. Обжигает паром теплого дыхания, вспыхивает молниями в глубине взгляда.

— Я должен был признаться первым! — Герман рычит, впиваясь в приоткрытые податливые губы, сплетает языки, подхватывает под ягодицы и уносит внутрь.

Две кофейные чашки стынут на припорошенных снегом перилах. А перед горящим камином летит на пол лишняя, мешающая обнаженным чувствам одежда. Губы целуют, а руки не оставляют без ласки ни одного сантиметра тела. Души сливаются в единое целое в ненасытной близости тел. Боль, ставшая нежностью; отчаянье, обернувшееся доверием; страсть на лезвие опасности, переросшая в искреннюю любовь.

— Люблю, — шепчет Герман, каждому шраму на тонкой девичьей коже.

— Люблю, — повторяет, входя на всю глубину несдержанных чувств.

— Я люблю тебя, Вера, — выдыхает в приоткрытые губы, безотрывно глядя в бездонные фиалковые глаза.

* * *

Апрель 97го.

— Дыши! — родной голос прорывается через сводящую тело боль.

— Гера-ааа…, — она стонет, не в силах больше терпеть невыносимую муку.

— Я рядом, Вер, я рядом. Ты — молодец, — теплая ладонь вытирает пот со лба, находит ее руку, сплетает пальцы.

— Осталось чуть-чуть!

Похожий на кошачье мяуканье крик пронзает мир, оглашая начало новой жизни. Маленькое окровавленное тельце орет в руках врача:

— Поздравляю, у вас девочка, — медик профессионально собран, движения точны. — Вы уже знаете имя ребенка?

Вера обессиленно откидывается на кушетку, продолжая сжимать ладонь мужа.

— Да, — голос Варшавского дрожит от захлестывающих эмоций. Таким она не слышала его никогда.

— Да, — повторяет Герман, бережно принимая из рук врача хнычущий сверток:

— Это — наша Надежда.