В участке Вера проводит всю ночь. Ее по очереди допрашивают два мента — один довольно молодой, лет тридцати с короткой стрижкой и такими же ледяными глазами, как у Варшавского, только злыми, вымораживающими душу; второй чем-то похож на покойного отца — такое же широкое лицо и проступающие на носу линии капилляров — от высокого давления или запоев. Дальше — по классике американских фильмов — хороший/плохой коп. Старший называет ее по имени, приносит мутный, безвкусный кофе в пластиковом стаканчике и даже позволяет курить. Сменяющий его младший давит криком, стучит кулаком по столу и грозит соучастием во всех грехах Германа. А она бы и рада разделить с ним все грехи, потому что с ним — хоть в Рай, хоть в Ад, хоть к черту на рога. Главное, чтобы вместе. Но их разлучили еще на трассе, запихнув мужчину в машину с мигалками. Она же ехала с комфортом, в джипе Варшавского под косые взгляды и тупые шутки младшего лейтенанта, севшего за руль.

Раз за разом Вера повторяет прошедший день: спали, ели, занимались сексом, смотрели фильм. Не расставались дольше, чем на полчаса — она уходила в душ, он до магазина за продуктами. Нет, точно не отсутствовал дольше — она уверена, потому как, поцеловав провожая, успела только помыть голову и смыть пену, как уже оказалась в ванной не одна. Ей не верят, пытаются поймать на лжи, перефразируют вопросы, заводят отвлеченные разговоры, внезапно выдергивают сказанное и пытаются вывернуть наизнанку. Но у правды нет полутонов и потаенных тайн. С нее не сбиться. На рассвете, когда она уже едва ворочает языком от усталости, тот следак, что помоложе, кладет перед ней протокол допроса:

— Подпиши и свободна.

От усталости хочется просто поставить подпись и покончить с этой душной комнатой, пропахшей потом, страхом и адреналином. Но Герман не зря верит ей, так же, как и она верит ему. Смирнова собирается, вчитываясь в казенные формулировки, разбирая заковыристый, сродни врачебному, почерк.

— Не так было, — откладывает листы, выдерживая злой холод взгляда. — Вот здесь «когда я проснулась около полудня, Герман был дома». Он был дома со мной всю ночь, а не только когда я проснулась. И в полночь, и в три, и в шесть утра он тоже был рядом. И вот здесь «в середине дня отлучался в магазин». Уточните, как я и говорила, что отсутствовал он меньше получаса. Иначе не подпишу.

— Подпишешь! — мент нависает, подавляя властью. — Не рядовым шлюхам меня работе учить!

— Нет, — она чертовски устала. От допроса, от физического и морального насилия, да и просто устала бояться.

— Смотри, — мент внезапно отступает, садясь напротив, — есть легкий, выгодный для всех путь. Ты подписываешь протокол, в котором все правильно с твоих слов, и тотчас покидаешь участок. Или, продолжаешь, как дура, качать права, докапываясь до запятых и формулировок. Тогда и мы продолжаем и задерживаем тебя, как имеем право, скажем, за причастность к деятельности ОПГ на тридцать суток.

— Задерживайте. Герман невиновен, и вы это знаете.

Вера не успевает договорить — кулак с грохотом бахает о стол в паре сантиметров от ее ладони:

— Любишь жестко, да?! Так тебе устроят — во все щели, круче и чаще чем ты со своим дружком еблась! — ее выдергивают из-за стола, прижимают к стене.

Желтые зубы щелкают у самого лица, обдавая запахом протухшей еды и дешевых сигарет. От дальнейшего девушку спасает второй напарник, по полной отрабатывая роль хорошего копа.

— Влад, отпусти свидетельницу. — Вошедший что-то шепчет на ухо злобному, Смирнова разбирает лишь «позвонили сверху» и «новые данные». Молодой нехотя ослабляет хватку, и Вера, точно и в самом деле напрашиваясь, обдает его самым презрительным взглядом, на который способна, берет со стола протокол допроса и разрывает его в мелкие клочья.

— Да как ты…?! — рычит мент, порываясь вновь приложить ее об стену, но старший удерживает, бросая девушке:

— На три минуты зайдите в мой кабинет — это дверь напротив. А ты, иди, остынь! — это уже вышедшему из себя коллеге.

В протоколе, составленном похожим на отца следователем, придраться не к чему. Даже время и количество половых актов указано верно. Мужчина смотрит на нее с какой-то то ли завистливой, то ли печальной улыбкой, бормоча под нос:

— Эх, молодость, молодость. Когда-то и я так мог.

А Вера внезапно густо краснеет.

* * *

На часах семь тридцать. Она кутается в пальто, стоя на ступенях центрального отделения полиции. Припорошенный снегом Ленин на центральной площади указывает светлый путь, но куда идти и деваться Верке непонятно. К Варшавскому ее не пустили. Домой в их маленькую, полную взаимных чувств, квартирку сейчас нельзя — она разрыдается на пороге и спрячется под одеяло, вдыхая всей грудью запах Германа, затерявшийся в складках постельного белья. Истерика — худшее, чем можно помочь любимому. Позвонить Ингвару или Лешке она тоже не может — не догадалась, пока была возможность записать номера, а теперь остается рассчитывать только на то, что у парней-то ее мобила есть. Вариант к матери Смирнова даже не рассматривает — дверь на шестом этаже она закрыла если не навсегда, то очень надолго. Не к месту вспоминается Наташка — еще несколько месяцев назад Вера без раздумий заявилась бы на порог к лучшей подруге и всхлипывала бы, размазывала слезы, пока та веселила ее глупыми шутками и подбадривала не менее дурацкими планами на жизнь. Вот только с Наталой они теперь враги, а в планах на жизнь ничего веселого не намечается. Единственный свет сейчас за решеткой и выйдет ли оттуда — вопрос.

Приняв решение, Верка голосует и ловит частника — белая девятка, обвешенная освежителями воздуха, как новогодняя елка лихо отмораживается и столько же рьяно мчит до офиса. Мужчина за рулем то и дело бросает взгляд в зеркало заднего вида на пассажирку, но, к счастью, молчит, лишь пару раз уточняя дорогу. Доезжают минут за двадцать — девушка даже успевает подправить макияж и придать волосам более-менее приличный вид. Короткая юбка с дресскодом вяжется не особо, но Шуваловой сейчас явно не до соблюдения секретарем офисных приличий. Жива ли вообще Лидия Александровна, или уже отправилась на тот свет за младшим братом? Вера ежится от нахлынувшего озноба и скребущего сердце дурного предчувствие, прогоняя их единственной условно хорошей мыслью: теперь точно известно кто Граф.

* * *

В здании «Стройинвеста» переполох — мужчины в строгих костюмах со сведенными сосредоточенной серьезностью лицами, новые охранники и автоматчики на каждом этаже. В кабинетах все вверх дном — какие-то люди выворачивают папки с документами, ходят по пятам за перепуганными экономистами и бухгалтерами, сидят за компьютерами. Тишина и покой только в приемной, где на Веркином рабочем месте переполошенная Алина, с красными от недавних слез глазами.

— Ты в курсе? — вместо приветствия спрашивает помощник юриста, вероятно списав не самый лучший вид Смирновой на шок от гибели владельца. Вера кивает, отмечая свет за приоткрытой дверью кабинета Шуваловой.

— Там кто? — так же, не утруждая себя вежливостью, указывает на дверь. Рыжая отчего-то краснеет и мнется, отвечая не сразу:

— Последний из оставшихся учредителей, — и поясняет на удивленно поднятые брови, — Радкевич.

Граф?! Вера замирает, не дойдя двух шагов до шкафа. Расстегнутое пальто остается на девичьих плечах, не спеша отправляться на вешалку.

— Разве он — учредитель «Стройинвеста»? — спрашивает максимально спокойно, надеясь ничем не выдать нахлынувшую панику.

— Ну да, — Алина не смотрит в глаза, внезапно заинтересовавшись бумагами на столе.

— И давно? — Вера отлично помнит Устав — там три фамилии, те же самые что на свежем протоколе собрания учредителей, лежащем в квартире у Германа в синей спортивной сумке. Накануне праздников она взяла на дом документы для перевода, копию устава и протокол среди прочих. Шувалова Л.А., Шувалов А.А. и Варшавский Г.П. — трое со дня основания и до 94го включительно, не считая Даля И.В., проскальзывающего в качестве совладельца шведского подразделения.

— Да. Лидия Александровна выделила Владимиру Феоклистовичу долю еще в прошлом году, — Алинка либо врет, либо действительно владеет какой-то скрытой от большинства сотрудников информацией. Уточнять Вера не берется — происходящее и без того пахнет гнилью и смахивает не рейдерский захват.

— А эти, кто? — Смирнова кивает в сторону коридора, где снуют незнакомые мужчины в строгих костюмах.

— ОБЭП*(отдел по борьбе с экономической преступностью) и аудиторы — проверяют факты хищений и уклонений от налогов. Ты знала, что Варшавский проворачивал за спиной Шуваловых махинации, в том числе валютные, с помощью Даля?

Теперь зеленые глаза смотрят испытующе, проверяя. Вот только что? Сдаст ли Вера любовника? В курсе ли она дел Германа и Ингвара? Или это попытка выбить почву под ногами и вывести на эмоции? Вот только все эмоции Смирновой остались ночью в отделении милиции. Здесь и сейчас она в стане врага, которому нельзя выболтать ничего ценного, но можно попытаться узнать что-то, способное помочь Варшавскому.

— Мы не говорим о делах. Некогда. Рты чаще заняты другим, если ты понимаешь, о чем я, — Вера подмигивает Алине с максимально развратной улыбкой, надеясь, что получается естественно. Рыжая выдавливает смешок — фальшивый, как и вся эта беседа. Но цель достигнута — расспросы о Германе сошли на нет.

— Алиночка, попроси Смирнову зайти ко мне, и организуй нам кофе, да покрепче, — голосом Радкевича включается интерфон. Помощница юриста аж подпрыгивает от неожиданности и бросается к капельной кофеварке.

— Вер, а кофе тут где лежит? А сахар и сливки? — девушка суетится, заглядывает в тумбу, одну за другой открывает полки.

— Алин, я сделаю, — Вера вставляет бумажный фильтр и щедро сыпет кофе, жалея, что нельзя добавить яд или ту наркоту, которой ее накачивал Шланг, чтобы была сговорчивее. Глядишь, и Граф бы выболтал свои секреты. Выкладывая в хрустальную вазочку печенье и выставляя на поднос чашки, девушки не замечают, как в дверях кабинета появляется мужчина в малиновом пиджаке. Обе одновременно вздрагивают от сказанного низким голосом:

— Хозяюшки-хлопотуньи, услада для глаз, — Радкевич разглядывает их, не таясь. Колени, бедра, грудь — откровенно раздевает взглядом, даже облизывает кончиком языка губы. Вера отворачивается, лишь бы не выдать как мерзко и противно у нее на душе. В каждом движении Владимира, в жесте, слове ей теперь видится и слышится безнаказанная вседозволенность хозяина жизни, ни во что не ставящего остальных — холопов, рабов. Просто живой товар — если можно продать, удобная обслуга — если выходит использовать, и никчемная пыль под ногами, если не находится применения. А они с Алинкой обе в отличном товарном виде и более чем многофункциональны. И кофе сварить и выебать сгодятся.

— Это я сам донесу, — голос над ухом прерывает раздумья и заставляет вздрогнуть. Радкевич рядом, прижимает к груди вазочку с печеньем и не сводит с Верки глаз:

— Сахара побольше. Сладкое люблю, она знает, — пренебрежительный кивок в сторону рыжей, от которого Смирнова брезгливо морщится, а Алина, наоборот, заискивающе улыбается. Кажется, любое внимание Радкевича ей в радость. Влюблена? Или выслуживается ради выгоды? В мотивах коллеги Вере разбираться недосуг — хватает других проблем, одна из которых обдает тяжелым парфюмом и стоит над душой, контролируя каждое движение.

— Поставьте на журнальном, — командует обеим и ждет у двери кабинета. Вера привычно собирает на поднос две чашки, молочник, сахарницу, салфетки. Алина не успевает подхватить, как раздается приказ:

— Вероника принесет. А ты, красотуль, проследи, чтобы ближайший час меня никто не беспокоил. Нам с Верой Сергеевной есть что обсудить.

Алина мерит девушку ревнивым взглядом, но боссу не перечит, отдергивая руки от подноса, как от горячего.

Вера мысленно считает до трех, на секунду прикрывает глаза, собираясь с мыслями, и глубоко вдыхает. С ровной спиной и высокой поднятой головой заходит она в директорский кабинет. Так идут на эшафот или встречают последний рассвет перед решающей битвой. Двери за спиной закрываются, а в замке поворачивается ключ.

— Присаживайся, Вероника. Нам предстоит серьезный разговор, — Радкевич снимает малиновый пиджак и небрежно бросает на кожаный диван, сам садясь в соседнее кресло.

* * *

— Ставку секретаря мы сократили. Но я могу повысить тебя до личного помощника. Загран командировки, служебное жилье в центре, премии за сверхурочные часы и ночные переработки… Ты понимаешь, о чем я? — Радкевич расслаблено развалился в кресле. Пожирает Верку глазами, умудряясь одновременно курить и крутить в распальцованной ладони дорогую мобилу.

О, Смирнова прекрасно понимает — о чем. Закрытая на ключ дверь кабинета и постоянные взгляды в глубину выреза блузы и на едва прикрытые короткой юбкой ноги открывают мысли мужчины без телепатии. Взаимные гляделки длятся без малого десять минут, но к сути разговора Владимир Феоклистович перешел только сейчас, до этого пространно излагая далеко идущие планы и грандиозные перспективы международного развития холдинга «Стройинвест» под его чутким руководством. Ни слова о Германе, лишь краткое соболезнование о внезапной кончине давнего друга.

— Ты знала, что мы с Сан Санычем и Варшавским вместе учились? — испытующий взгляд и снисходительное на ее короткий кивок, — конечно, ты знала.

Мясистые пальцы непроизвольным жестом трут переносицу, под глазами едва заметны следы проходящих гематом. Вера невольно улыбается, а Радкевич подмечает и без труда расшифровывает причину улыбки:

— У Герки хороший удар правой. Как и вкус на баб.

В кабинете и без того душно, натоплено и накурено, а теперь и вовсе становится нечем дышать. Кажется, она совершенно голая перед этим монстром в костюме крутого бизнесмена — все как на ладони — тело, мысли, чувства. Она — раскрытая книга, у которой нет шанса сохранить интригу. Но Верка молчит, чтобы не сболтнуть лишнего и, чтобы не выдать, как ей жутко не по себе.

— Давай начистоту, Вероник. Про вас знает вся контора. Но Палыч больше не на коне, а в воронке* (Воронок — слэнговое название автомобиля для перевозки арестованных) и небо в клетку светит ему на много лет.

— Он невиновен, — промолчать невозможно. Молчание — сродни предательству, а она должна заступиться за любимого, даже если ничем другим не может ему помочь.

— А это решать не нам с тобой, — Владимир встает, возвышаясь над ней, подавляя не только авторитетом, но и масштабом широкоплечей фигуры. Снизу вверх не мигая, глядят фиалковые глаза. Сверху вниз льется смесь высокомерной вседозволенности и похотливой расслабленности. Мужчина неторопливо обходит диван, останавливаясь за спиной девушки. Вера вздрагивает и перестает дышать, когда тяжелые ладони ложатся ей на плечи и принимаются массировать:

— Ты слишком напряжена. Расслабься, — не просьба, но приказ. За которым неминуемо последует то, ради чего в замке кабинета повернут ключ. Вот только Верка теперь лучше сдохнет, чем позволит кому-то кроме Германа касаться себя. Та покорная Смирнова, готовая отсосать ради жизни, осталась на дне мрачной бездны прошлого.

Узкие плечи резко сбрасывают гнет чужих рук. Она вскакивает, не заботясь о пролитом чае, не утруждаясь одергивание юбки — лишь бы отстраниться, отойти подальше. А он просто стоит и смотрит, уверенный в своем преимуществе и ее бессилии. Только ухмылка на губах и наглый прищур выдают настрой.

— Я увольняюсь! — звучит истерично громко, но ей плевать. Хочется быстрее прочь — сбежать от унижения и принуждения, вырваться из очередной ловушки, вздохнуть полной грудью после этой тяжелой, удушливой атмосферы.

— Хорошо подумала? — Радкевич скрещивает руки на груди. Теперь он раздражен и на взводе. Ей не победить, реши он взять силой. Но Владимир не двигается, позволяя дойти до двери. Лишь когда ладонь Веры ложится на ручку, а пальцы касаются холодного металла ключа, в спину звучит:

— Вся наша жизнь — череда сделанных выборов. Каждый шаг отмечает путь, но отсекает другие возможности. Если ты повернешь ключ — назад дороги не будет, а во всем, что произойдет дальше, вини только себя.

Угроза, к которой не прикопаешься. Даже не запугивание, а так — философское замечание, но от холода в голосе бьет озноб.

Она поворачивает ключ и открывает дверь. Пальца дрожат, ноги не слушаются, но все-таки выносят в коридор сведенное судорогой страха тело.

Позади слышится негромкое:

— Забирайте товар. Мне не зашло, — сказанное Радкевичем кому-то в мобильный.

* * *

В приемной из Веркиных вещей только туфли — лодочки на невысоком каблуке. Алинка глядит испытующе, покусывает колпачок шариковой ручки, но вопросов не задает. Только когда Смирнова уже надевает пальто и подхватывает сумочку на плечо, а сменную обувь в руку, помощница юриста спрашивает:

— Ты куда?

— Уволилась.

В зеленых глазах смесь облегчения и недоумения:

— Почему?

— А ты почему с ним? — утруждать себя вежливостью не тянет. Тем более, Вера почти уверена — Радкевич в директорском кабинете оказался не без помощи рыжей.

— Перспективы, — Алина пожимает плечами, будто ответ подразумевается сам собой.

— Вот и у меня — перспективы. Кроме прочего — остаться человеком, а не продажной сукой, — и, не дожидаясь ответа, бывшая секретарша выходит, напоследок от души хлопая дверью.

* * *

В зеркале лифта отражается девушка в расстегнутом пальто и потемневшими от сдерживаемой истерики глазами. Черные «лодочки» в руках смотрятся комично и неуместно. Зачем вообще решила их забрать? Теперь тащить с собой, хоть бы в пакет положила! Вера кусает губы, нервно расстегивает сумочку, прикидывая, войдут ли внутрь туфли. Кошелек переезжает во внешний карман, а телефон во внутренний. Сумка вздувается, молния еле-еле сходится, но обувь убирается с глаз долой.

Смирнову никто не останавливает, не задерживает и не окликает. Только охранники на входе переглядываются, оценивая стройные ноги. Вот и весь интерес, который она вызывает у окружающих. Никому нет дела, что там — под внешней оболочкой. Хотя нет — не так. Многие хотели бы развернуть обертку, использовать и выбросить. А что до души — разве она есть у красивых кукол?

Верке обидно, мерзко, тяжко и жаль себя. Но надо быть сильной. Нельзя подводить Германа. Вот только что она может сделать? Менты слушать не будут, тем более что молодой, похоже, куплен или просто хочет побыстрее закрыть громкое дело. Копии документов в сумке дома тоже бесполезны — к бумажкам нужно подкрепить что-то повесомее слов уволившейся секретарши, проработавшей в фирме без году неделя. Остается только барак на Кленовой и надежда, что Ингвар с Лехой еще не свалили из временного лазарета.

Размышляя так, Вера доходит до пустой остановки. Автобус, видимо, только что ушел, а следующий можно ждать больше часа. Холодный ветер задувает под пальто, ноги в тонких капронках леденеют почти мгновенно. И, как назло, машин мало, а те, что есть, спешат по своим делам — явно, не таксующие частники.

— Подвезти, красавица? — шестисотый притормаживает бесшумно, тонированное стекло опускается, демонстрируя мордатого короткостриженого мужика в темных очках. Вера инстинктивно отступает на шаг. Заговоривший с ней — на пассажирском, а садиться в машину, где двое, а может и больше незнакомцев — плохая идея. Приключения такого рода Смирновой точно не нужны. Девушка отрицательно качает головой и отворачивается, давая понять, что разговор окончен.

— Не бойся, не тронем! — настаивает мордатый, сильнее опуская окно и высовывая руку с сигаретой. На пальцах — золотые гайки, фаланги в синих наколках, таких же как… Воспоминание не успевает оформиться в слова — там самая ладонь — четыре сине-черных печатки — с черепом, могильным крестом, ножом, воткнутым в погон и знаком треф ложится на плечо говорящему. Верка пятится, бледнея, от ужаса забывая дышать.

— За себя говори, — усмехается жуткая лысая рожа из ее кошмаров. За рулем мерса скалится Ильич:

— Скучала по мне, бикса?

Бежать! Не разбирая дороги, куда угодно лишь бы подальше отсюда! Но Вера успевает лишь развернуться, и открыть, в не успевшем оформиться крике, рот, как тут же упирается в чью-то широкую, обтянутую кожанкой грудь.

— Цыц, цыпа. Не так быстро! — в ноздри бьет резкий дурманящий эфир хлороформа, в лицо вжимается тряпка, приторно-сладкая на вкус. Девушка отбивается, стучит кулаками, пытается зарядить сумочкой, старается не дышать, но…

Раз — ее держат крепко, будто совсем без усилий.

Два — сумочка вырывается из сжатых пальцев.

Три — удар приходится в солнечное сплетение.

Четыре — сердце сбивается с ритма, перед глазами меркнет свет.

Пять — хрупкое тело повисает в руках громилы.

Шесть.

— На заднее грузи. Следи, чтоб не рыпалась, — звучит приказ из салона.

Семь.

Со стороны он почти нежен. Подхватывает под ноги, несет до машины. Старается случайно не задеть дверцу болтающейся из стороны в сторону головой. Заботливый кавалер упаковывает в авто перебравшую лишнего даму.

Восемь.

Тонированные окна подняты. Шестисотый рвет с места, наполняя морозный воздух выхлопом сизого дыма.

Девять.

На пустой остановке — женская сумка с разошедшейся молнией. Из проема торчит черный мысок туфли-лодочки.

Десять.

Окурок «Мальборо» гаснет на льду у канализационного стока.

Ни случайных прохожих. Ни проезжающих машин. Никаких лишний глаз. Вера Смирнова исчезла. Никто не заметил. Никто не будет искать.