Черное платье с воротом-стойкой и разрезом до середины бедра навсегда будет у Верки ассоциироваться с сексом, лучшим за всю ее пока что недлинную жизнь. Даже в салоне авто, явно спроектированном не для плотской любви, с Германом комфортно и хорошо. Хотя «хорошо» недостаточное слово. С Варшавским охуенно. В задранном до пупа платье, сидя наездницей, когда ручник упирается в ногу, а длинные волосы то и дело норовят зацепиться за ремень безопасности, она кончает так, что весь мир меркнет на пару секунд. Остается только его прерывистое дыхание, разбавленное глухим стоном.

— Пора подумать о контрацепции, — замечает Герман, гладя подрагивающую спину. — Иначе радости любви грозят обернуться тяготами родительства.

Вера млеет от этого оброненного вскользь «любви».

— Я пью таблетки, — шепчет, утыкаясь в широкую грудь, не уточняя, что начала предохраняться, после первого изнасилования, чтобы случайно не залететь от отморозка. Благодарный поцелуй в растрепанную макушку прогоняет мысли о прошлом. В настоящем она принадлежит Варшавскому от кончиков ногтей до самой сокровенной глубины. Там внизу он подходит ей как ключ от замка — идеально, на все сто. С каждой секундой, проведенной рядом с Германом, чувства все ярче и сильнее, они заполоняют изнутри, занимают все мысли, заставляя сердце биться чаще. Он долбанное цунами, слизавшее прошлое, ураган, перевернувший жизнь с ног на голову, и он ее тихая гавань в океане штормов.

Расставаться не хочется. Она соглашается лишь потому, что Варшавский умеет убеждать. Именно по этой причине они молча поднимаются в лифте на ее шестой этаж.

— Интересно, этот дома? — мысли вслух срываются с языка, пока Вера открывает дверь своим ключом.

— Ему же лучше, если нет, — лед и камень в голосе Германа выносят Георгию приговор.

Но в квартире тихо и темно. Они проходят не разуваясь, лишь тщательно вытирают обувь о коврик в прихожей. В большой комнате не собран раскладной стол, но на нем ваза с мандаринами и открытая бутылка шампанского. Все последствия вчерашней стычки тщательно убраны. На кухне тоже пусто. Только из-под двери Веркиной комнаты выглядывает полоска света. Глубоко вздохнув, девушка открывает дверь и замирает на пороге.

Она готова была к скандалу, к разборкам с усатым Жорой, к нескончаемым материнским крикам, обвинениям и претензиям. Но никак не к виду зареванной Анна Николаевны, спящей прямо в домашнем халате на Веркином диване в обнимку с затасканным плюшевым медведем, который в далеком детстве был любимцем дочери. На материнских щеках подтеки туши, на столике рядом стакан с водой и флакон валерьянки.

— Ма-ам, — шепчет девушка, садясь на край постели. В горле ком и почему-то очень стыдно за сказанное вчера в сердцах «ненавижу». Хотя она по-прежнему злится и обижается, но жаль все же больше. Смирнова-старшая ворочается, медленно пробуждаясь от дремы и не сразу соображая, что Вера ей не снится.

— Доченька, — бормочет, тут же разражаясь слезами, — Вероничка, солнышко…

Пухлые материнские руки обнимают, прижимают к теплой мягкой груди. Губы шепчут, оставляя на щеках горькую влагу слез:

— Прости меня, маленькая моя. Прости, дуру безмозглую…

Еще чуть-чуть и Вера сама зарыдает в ответ. Ей так это было нужно. Все долгие месяцы с конца лета, когда день за днем она переживала одна глубинное личное незамеченное матерью горе, раз за разом ломаясь внутри и разбиваясь на осколки только для того, чтобы вновь и вновь сращивать, склеивать и подниматься, жить несмотря ни на что.

— Выгнала я урода. Так, что дорогу сюда забудет. Он же тебя не… — Анна смотрит в глаза, умоляюще, прикусывает губу, боясь услышать ответ.

Вера отрицательно качает головой.

— Слава Богу, слава Богу, — причитает мать, заводя по новому кругу бесконечное, — прости, прости, прости…

— Думала, что любит меня. Так хотела женского счастья. Просто, чтобы чувствовать себя желанной. Верунь, ты понимаешь, да?

И она кивает, просто потому что уже хочется закончить эту покаянную исповедь — слишком позднюю, но оттого не менее болезненную.

— Все хорошо, мам, все хорошо. — Непонятно, кто кого успокаивает — дочь, едва не ставшая жертвой очередного насилия, или мать, потерявшая возлюбленного, которому доверяла. Герман в их бабские душеизлияния не лезет, благоразумно не отсвечивая из коридора. Вроде, ушел на кухню, где, судя по легкому свисту, начинает закипать чайник.

— Мам, мы за вещами приехали, — «мы» вместо одинокого «я». Старшая Смирнова тут же собирается, вытирает слезы и уже привычным чуть пренебрежительным выдает:

— Твой Варшавский здесь?

— На кухне, — в этот раз насчет «твой» Вера не возражает, воспользовавшись мгновением отстранённости, чтобы вытащить из шкафа давным-давно собранную спортивную сумку.

— К нему переезжаешь? — детский медвежонок отложен в сторону, в материнских глазах смесь интереса и осуждения. Девушка пожимает плечами — все и так очевидно.

— Хорошо подумала? — Анна Николаевна понижает голос до шепота, — он же старый, лет на пятнадцать тебя старше. Это сейчас хорошо, а потом? Ты молодая, полная сил и желаний, а у него энурез и песок сыпется.

— Герману тридцать один.

— Ясно, — женщина недовольно поджимает губы. — До пенсии он вряд ли дотянет, с его-то деятельностью.

Теперь уже Вера с вызовом смотрит на мать, чувствуя, как внутри закипает злость:

— Какой деятельностью?

— Знаешь какой! Такой, что уже Королева с Кравчуком в могилу свела. Или тебе понравилось своих мужиков хоронить?! — сболтнув это, Анна тут же зажимает ладонью рот. Ужас сказанного повисает в комнате тяжелой тишиной.

— Вера, прости, я…

— Спасибо за поддержку, мам, — молния на сумке застегивается. Девушка направляется к выходу.

— Доча, постой. Давай вместе в отпуск съездим, а?

Предложение обескураживает. Не успевает Вера ответить, как из кухни доносится:

— Дамы, чай готов!

— Вот и отлично, сейчас все вместе почаевничаем и все решим. Я уже билеты в Турцию для нас отложила. Это новогодний подарок должен был быть, — Анна Николаевна суетливо вскакивает, одергивает халат и скрывается в ванной со словами:

— Вер, побудь хозяйкой — там в холодильнике салаты, колбаса — накрой к столу.

* * *

Анна Смирнова уже пять минут не затыкается, расхваливая ни разу не виденные ею турецкие красоты. Вера и Герман молча сидят рядышком на угловом диванчике — он отстранён, она с интересом, несмотря на затяжную обиду на мать. Загадочная заграница с теплым морем и пляжами манит.

— Сейчас зима, — разрушает Варшавский иллюзию роскошного пляжного отдыха. — Наших морозов и сугробов там, конечно, нет, но плюс десять и море, как любят моржи.

— В отеле бассейн с подогревом, — отмахивается женщина, — можно заказать экскурсию по Стамбулу и посещение хамама.

— Хама — что? — незнакомое слово интригует.

— О, мне рассказали! Это такая турецкая баня с бассейнами и паром. Тебя кладут на каменный стол и…, — Анна ни с того ни с сего густо краснеет и продолжает на пол тона тише, косясь на Германа:

— И хамамщик намыливает тебя и массирует все-все тело. Говорят, райское удовольствие.

Варшавский кривится, но молчит. Только ладонь под столом находит Верину коленку и собственнически сжимает. «Ревнует к какому-то безымянному турку?» — удивляется девушка, а после одаривает мужчину благодарной улыбкой: «Ревнует!» От этого осознания на душе тепло — он считает ее своей. Не игрушкой, не подстилкой или забавой, но своей женщиной.

— Я у Танюхи узнала все пароли и явки, где рынки, где магазины — справим нам шубки, куртки, ну и по мелочи, чтобы не тяжело тащить. Я уже договорилась — на Апрашке* (разговорное название Апраксина двора в Петербурге, где в 90ые находился самый крупный товарный рынок) у знакомых палатка, они готовы на продажу взять.

— Ты челночить собралась? — Вера заглядывает в горящие авантюрным огнем глаза матери.

— А что? Тут ловить нечего. Заяву на отпуск я уже написала. Чартер забронировала. Говорят, многие туда сейчас на работу едут. Мне-то уже поздно, но ты могла бы хоть официанткой, английский знаешь. Главное же зацепиться, а потом можно и в Америку. Как сказала в турфирме, что со мной дочь едет, так нам скидку хорошую на отель сделали. Считай, вообще даром!

— Сколько? — подает голос Герман.

— Копейки! — с гордостью советской женщины, ухватившей дефицитный продукт, сообщает Смирнова-старшая. — Вонючий пансионат под Питером дороже. А там — цивилизация, Европа…

— Азия, — голос Варшавского низок, а тон холоден. Ладонь сжимает колено почти болезненно. Вера удивленно поглядывает на мужчину — чем он недоволен? Ей самой в кои-то веки очень хочется составить компанию матери. Путешествие за границу звучит как заветная мечта, даже без пляжей и теплого моря. — Турция большей частью в Азии, не в Европе.

— Смотри, какой роскошный номер! — Анна Николаевна вытаскивает из сумочки уже изрядно помятый рекламный буклет — видно, что она его замусолила, таская с собой, разглядывая и хвастаясь подругам.

На фотографиях счастливые лица, яхты в лазурном море, белоснежные лежаки у бассейна, элегантная мебель новеньких номеров. Восторг предвкушения покалывает в кончиках пальцев, с необъяснимым благоговением Вера разворачивает проспект и вздрагивает от неожиданности, когда Герман выдергивает глянцевую бумагу из ее рук.

— Сколько? — повторяет он, уже рыча и сверля взглядом Анну.

— Я заработала! — женщина гордо скрещивает руки на пышной груди и принимает вызов серых глаз.

Молча Герман выкладывает перед Верой буклет обратной стороной вверх: «Отель «Paradise», г. Трабзон» значится под фотографией. Доходит до девушки только после заданного Варшавским вопроса:

— Директора турфирмы случайно не Михаилом Черновым зовут?

— Да-а, — возмущенный пыл старшей Смирновой утихает, — у него еще отчество такое старинное, труднопроизносимое…

— Феоклистович? — подсказывает Вера.

— Точно! Знаешь его?

— Доводилось общаться, — напряженные желваки добавляют резкости лицу Варшавского. — Сколько вам посулили за Веру?

Анна Николаевна хлопает ресницами, пожимает плечами и переводит взгляд на дочь, точно в поисках поддержки. Ей явно непонятно, в чем ее обвиняет Веркин хахаль.

— Посулили чего? — старшая Смирнова искренне не понимает того, что до младшей уже дошло. Но девушка судорожно вздрагивает, скидывает горячую руку с колена, шипит, развернувшись к мужчине:

— Герман, как ты можешь?! Она же моя мама…

— О чем вы? — Анна щурится — Пытается разглядеть ускользающий смысл.

— Ты удивишься, узнав, сколько родителей, дядь, теть, сестер и братьев продают своих родственников в рабство.

— ЧТО?! — женщина визжит, подпрыгивая на табурете так, что чашка скачет на блюдце, выплескивая еще не успевший остыть чай.

— Мам! — Вера пытается успокоить, схватив мать за руку, но та отбивается, крича и брызжа слюной:

— Думаешь, я на такое способна?! Продать свою кровинушку, свою единственную радость?!

— Мы мало знакомы, — голос Варшавского профессионально спокоен и опасно тих, — но того, что мне известно достаточно для определенных выводов.

— Да как ты смеешь?! Я, может, и не идеальная мать, но…. — Анна задыхается от возмущения, краснеет, кашляя и хватаясь за край стола, с трудом добавляет, — но не тебе меня судить!

— Судить не моя работа. Я делаю выводы.

Вот он какой — старший следователь Варшавский Герман Павлович. Собран, спокоен, лишь глаза способны прожечь насквозь.

— Герман, перестань! — Вера не знает к кому бежать — успокаивать мать или урезонивать мужчину, явно планирующего продолжать допрос. После секундного замешательства, решает, что Анне помощь нужнее и усаживает ее обратно на табурет, вручает в трясущиеся руки стакан воды и лезет в ящик за валерьянкой. Матерится, вспоминая, что флакончик у нее в спальне, но не решается выйти из кухни и оставить этих двоих наедине.

— Мам, расскажи, как было, — ластится, присаживаясь на корточки, заглядывая в заплаканные глаза. Минуту пожевав губы и более-менее уняв праведный гнев, Анна Николаевна отвечает:

— Нечего особо рассказывать. Танька мне эту фирму порекомендовала. У них свои чартеры — говорит, только с ними летает — надежная и проверенная контора. Ну, я как паспорт получила, сразу к ним поехала — узнать, что да как. Ну и про тебя там сказала….

— Что сказала, мам? — Вера пресекает жестом открывшего было рот Варшавского. Это их семейное дело, а он… Он пока еще не семья.

— Что дочь тоже скоро загран получит.

— И все?

— Ну… — женщина мнется, отводя взгляд. — Кажется, упомянула, что ты хорошо английским владеешь, и я поеду, считай, что с личным переводчиком.

— И?

— Что «и»?! — Анна глядит раздраженно, — И мне предложили заполнить анкету, где я указала наши данные, чтобы забронировать места.

— Что за анкета, мам? — Вера старается говорить мягко, но дается ей это с трудом. Кратко глянув на Германа, замечает след едва уловимой ироничной улыбки — кажется, его забавляет, как девушка примеряет на себя роль следака.

— Анкета, как анкета: фамилия, имя, отчество, родители, ближайшие родственники, дата рождения, прописка, образование, место работы. Фотографии твоей не было, я обещала потом принести, вместе с деньгами, но девушка сказала, что может снять копию и с любительского фото. А у меня в кошельке твой портрет с выпускного. Помнишь, ты там такая серьезная, точно не пятнадцать, а все двадцать уже. Его отксерокопировали. А потом пришел этот Микаил Фео…, как его там и сказал, что у них сейчас семейная акция — скидка на гостиницу и билет на самолет в подарок.

— И вам не показалось это странным? — подает голос Герман.

— С чего бы? Я что, каждый день туры за границу покупаю? Мало ли, как у них там заведено! — огрызается Анна Николаевна, высвободив ладонь из Веркиных рук, — фирма надежная, люди приличные, вежливые. А вы какую-то херню городите. Если бы они народ дурили, давно бы их наказали и закрыли уже. Это ж не скрыть.

Варшавский хмыкает и кривится:

— А про работу за границей они говорили? Или это ваши фантазии?

Смирнова отвечает с явной неохотой:

— Никакие не фантазии. У Татьяны вон племяшка так уехала. Сейчас в Амстердаме уже, деньги матери регулярно шлет. Хорошо устроилась. Но этот Чернов упомянул, что у брата модельное агентство международное и такой красивой девушке, как Вероника, грех не попытать счастье в роли модели. Русские красавицы сейчас в цене. А если не сложится, так у них филиалы по всему миру, легко можно найти занятие поперспективнее, чем спину в Рашке гнуть. Обещал в следующий раз и для меня подобрать какие-то вакансии, вроде в богатых семьях есть спрос на хозяйственных экономок и поварих.

— Анна Николаевна, вы им платили? Оставляли какие-то документы, кроме анкет?

Теперь Вере становится страшно — о Германа можно порезаться — так остер взгляд и резок тон.

— Аванс и загранпаспорт, а что?

— А то, что вы поедете и потребуете их назад. И Вера, разумеется, с вами ни в какую Турцию не полетит.

— С чего это вы, молодой человек, за мою дочь решать надумали?! — Смирнова-старшая встает, упираясь кулаками о кухонный стол.

— С того мам, что мы вместе, — Вера подходит и кладет ладонь на мужское плечо. Надо остановить и успокоить его и самой разобраться в растрепанных чувствах.

— Ясно. — Анна неприязненно смотрит на дочь, и поднявшегося вслед за ней мужчину. — Была бандитская подстилка, стала ментовская.

Это больнее пощечин и кулаков. Вера несколько раз открывает и закрывает рот, сдерживая крик, слезы, мат — все эмоции, которые готовы вот-вот выплеснуться на злобно сверлящую ее взглядом мать. Впивается в руку Варшавского, одновременно сдерживая его и себя от необдуманного. Но Герман удивительно спокоен. Обнимает за плечи и бросает почти равнодушно (если не знать, что так ровно и без эмоционально в его мире звучит ненависть):

— Спасибо за беседу. Мы уходим. Всех благ, Анна Николаевна. Прощайте, — он подает Вере пальто, подхватывает спортивную сумку и, отворив дверь, первой выпускает девушку.

— Вероника! — кричит вслед мать, но замолкает, остановленная взглядом Германа:

— Вы сказали и сделали достаточно. Не стоит продолжать, — он закрывает дверь. Слои ДВП* (древоволокнистая плита — самый распространенный материал для входных дверей в СССР), утеплителя и рваного дерматина не могут заглушить истерические крики из двухкомнатной квартиры на шестом этаже панельной высотки.

— Поехали домой, — Варшавский наклоняется и целует влажное от слез лицо.

* * *

Пятого января она должна уехать — отец Ингвара Даля организовал для сына и его друзей домик где-то в Карельской глуши, в надежде уберечь единственное чадо от необдуманных поступков. Пока двоих подстреленных Герману удается каким-то чудом держать в узде. Возможно дело в запасе алкоголя, привезенного на Кленовую или в раздобытой где-то Варшавским новенькой «Денди»*(игровая приставка к телевизору) с двумя джойстиками. Леха с Ингваром временно отложили реальные разборки и режутся в «Mortal combat». А Верке рядом с Германом все проблемы кажутся пустяковыми — он справится, разберется со всем и спасет ее, как делал уже не раз. О матери девушка старается не вспоминать, хоть скандал при расставании и скребет на душе, отпуская лишь в объятиях мужчины. Варшавский как чувствует, обнимая при каждом удобном, и не особо удобном случае. В маленькой двухкомнатной квартире почти не осталось мест, где они бы не любили друг друга: на кухонном столе и в ванной, стоя в прихожей, не успев добраться до постели, на диване в зале и даже на полу, свалившись с неудобных подушек и решив не прерываться. В мире за дверью — жестокость и боль, на каждом шагу опасность, предательство, смерть. Но здесь, в ограниченных стандартными панелями сорока четырех квадратных метрах можно позволить себе быть просто счастливой и любить взахлеб. Она еще не готова произнести заветные три слова вслух, но уже знает — между ними не просто страсть. Сильное всеобъемлющее чувство наполняет каждый день особым смыслом и дарит необыкновенные эмоции каждому прикосновению, взгляду, слову.

Вечером третьего января, загадочно улыбаясь, Герман протягивает ей миниатюрную картонную коробочку — внутри ключи.

— Что это? — Вера удивленно разглядывает пластиковое сердечко брелка, в котором переливаются золотые блестки. Точно такое же у нее было в детстве — все девчонки двора завидовали черной завистью и умоляли подарить.

— Ключи от квартиры, чтобы ты знала — тебе всегда есть куда вернуться. А брелок можешь выкинуть, в ларьке не из чего было особо выбирать.

— Ты предлагаешь жить вместе? — девушка заглядывает в серые глаза — там веселье и такая теплота, что хочется зацеловать, повиснув на шее.

— Мы уже живем. Разве нет? — Варшавский гладит по щеке.

— Это другое, — Вера нерешительно протягивает руку, касаясь ключей.

— Думаешь? — губы изгибаются в ироничной улыбке. — Мы вместе. Сейчас не время усложнять. Только если ты… — на короткий миг на лице мужчины проступает тень сомнения, но девушка тут же прогоняет ее нежным благодарным поцелуем.

— Я согласна. Конечно, я согласна, — улыбается, думая про себя, что счастлива так, точно ее только что позвали замуж.

— Тогда поехали, отпразднуем. Завтра начнется рабочая неделя — будет не до того. Я столик в «Тет-а-тет»* (открывшийся в 1993 м культовый ресторан в Петербурге, где столики были только на двоих, а пианист за роялем играл «Tea for two») заказал.

Но до ресторана они не доезжают. На выезде из городка дорогу джипу перегораживают две машины с мигалками. Еще одна поджимает сзади.

— Не высовывайся! — командует Герман, вытаскивая из бардачка ствол.

— Откройте дверь и медленно выйдите из машины, держа руки на виду! — звучит по громкоговорителю.

— Что происходит? — Вера в панике хочет услышать ответ от Варшавского, но мужчина пожимает плечами, один за другим набирая в сотовом номера. Впустую — все без ответа.

— У вас пять секунд или мы откроем стрельбу за сопротивление при аресте! — хрипло надрывается матюгальник. Герман сует свой телефон Смирновой:

— Дозвонись Игорю, скажи, меня повязали. А сейчас без глупостей. Делай, что прикажут, на рожон не лезь, чтобы я не сказал и не сделал, поняла?

Вера молча впивается пальцами в сильную мужскую руку — не пустит! Она его ни за что не отпустит.

— Три. Два. — Ведет отсчет громкоговоритель.

— Я разберусь. Верь мне, — вырвав ладонь и не взглянув на прощание, Варшавский открывает дверь и выбрасывает на дорогу пистолет:

— Я без оружия! — кричит, выходя с поднятыми руками. Вера в ужасе смотрит, как в свете фар возникают темные фигуры с автоматами наперевес. Сквозь сковывающий ужас и страх за любимого пробивается последний отданный им приказ — позвонить. Пальцы дрожат, нажимая кнопки в поисках нужного контакта. Даль не отвечает. Раз. Второй. На дороге Германа уже роняют лицом в асфальт, выкручивая за спину руку, светят фонарями в салон.

Третий звонок и из динамика слышится:

— Гер, даже в сортир сходить не дашь! Что случилось?

— Его повязали! — Вера тараторит с предельной скоростью. Ее уже увидели — двое идут к машине, тянут руки к пассажирской двери, наставляют ствол…

— Машины милицейские, все с автоматами. Мы на западной дороге в сторону Питера. Я не знаю… — Даль что-то спрашивает, но она уже не слышит. Незнакомый мужик вырывает телефон из рук:

— Заканчиваем базарить, гражданочка. С ним еще девка! — кричит, обращаясь к кому-то за полосой света.

— Выходи давай, и без фокусов, или как кавалер твой рожей в сугроб ляжешь, — это уже Смирновой. Она слушается, прижимая к груди сумочку, где подаренный Германом телефон и ключи от их дома.

— Что за баба? — спрашивают из темноты.

— Ничего. Просто снял на вечер, — через разбитую губу цедит Варшавский уже на ногах. От сказанных слов Вере больно, но она молчит. Лишь смотрит в серые глаза, не в силах оторвать взгляд.

— А чего пялится на тебя влюбленно? — рыкает мент, стоящий у Германа за спиной.

— Таких легко влюбить. Надо просто быть чуть меньшим мудаком, чем окружающие, — Варшавский сплевывает на дорогу и равнодушно отворачивается. Молодой ржет, а старший толкает задержанного в спину:

— В участке поговоришь. Ишь, шутник нашелся, — а после меряет Верку пристальным взглядом:

— Вспомнил тебя. С рэкетирами терлась — сперва с Королевым, а после с его дружком-отморозком Шлангом. Что такая видная девка в бандитах нашла? Бабла или преступной романтики захотелось? Ну, теперь-то у тебя карьерный рост — легла под киллера.

— Он не… — девушка не сдерживается, осекаясь только под пристальным взглядом ледяных глаз.

— За что меня задерживают? — голос спокоен и собран, — вы должны предъявить обвинение.

— Это легко, — старший хмыкает, а младший вытягивает по стойке смирно, придавая нелепую торжественность моменту.

— Варшавский Герман Павлович, вы задержаны за покушение на убийство Шуваловой Лидии Александровны, а также за убийство Шувалова Александра Александровича.

— Когда?! Как?! — новость о смерти друга рушит железную выдержку.

Старший мент недоверчиво кривится, а младший, нарушая субординацию говорит тихо, больше для Веры, чем для Варшавского:

— Сегодня в пятнадцать ноль восемь у дома Шуваловых в пригороде Петербурга был взорван автомобиль марки BMW. За рулем находился Александр Шувалов, скончавшийся на месте. Его старшая сестра Лидия Шувалова в реанимации в состоянии крайней тяжести. Незадолго до взрыва очевидцы видели на месте этот внедорожник и мужчину, подходящего под описание Германа Варшавского.