Герман выныривает из дремы, разбуженный Вериным поцелуем. За окном еще темень. Спальня освещена лишь уличным фонарем, в свете которого тонкие девичьи черты выглядят неземными. Мужчина ворочается, притягивает к себе для ответной ласки, ощущая, что хоть сам толком не проснулся, часть его готова вовсю стахановскими темпами выполнять и перевыполнять план любовных задач.

Сонная Вера податлива и нежна. Томная, доверчивая, сразу обвивает ногами и руками, едва он оказывается сверху. В этот раз Герман медлителен и размерен. Глаза в глаза, кожа к коже, погружается в нее и сам тонет в ответных ласках. Нарочито долго, мучительно сладко. Пока румянец не заливает нежные щеки, и стоны не превращаются в несдержанные требовательные приказы: «Еще! Да. Так…»

То, как Вера, кончая, произносит его имя, заводит на еще один круг. Но у организма есть и другие потребности.

— Жрать хочу, как медведь бороться, — смеется, высвобождаясь из объятий и натягивая боксеры. — Вот только ресторанными изысками холостяцкая кухня не богата.

Из еды — несколько банок тушенки, пакет макарон и жухлая луковица на подоконнике, пустившая зеленый росток, решив, что весна близко.

— Макароны по-флотски сойдут? — он уже поджигает газ, крупно крошит на чугунную сковороду лук, выворачивает мясное варево и, дождавшись, пока белый жир расходится в прозрачный и жидкий, высыпает туда же пакет «рожков». Перемешав и залив почти до бортов водой из чайника, довольный собой Варшавский подмигивает вошедшей на кухню Вере. В доходящей до середины бедра мужской рубашке, накинутой на голое тело, она чертовски притягательна и желанна. Скажи ему кто полгода назад, что он влюбится в девчонку рэкетира, мужчина бы скривился и поднял на смех фантазера. А теперь как зеленый курсант сгорает от желания и потребности видеть ее как можно чаще, а после сегодняшней ночи так и вовсе запереться от всего мира и недельку-другую не вылезать из постели.

Верка идет, качая бедрами, наслаждаясь отражением своей красоты в глазах смотрящего на нее мужчины.

— Какие ваши планы на девяносто пятый, а, Герман Павлович? — губа игриво прикушена, хитро-прищуренные глаза провоцируют. Дважды уговаривать не приходится — Варшавский уже рядом, усаживает прямо на стол, забирается ладонями под рубаху, целует ложбинку груди в глубоком вырезе — и целой жизни мало ей насытиться.

— Сперва ужин или уже завтрак, учитывая, что на часах семь утра. А после…, — обещанием ладони стискивают округлые холмы, перекатывая между пальцами упругие шарики сосков.

— Как ты съездил? — Вера согласна подождать. Есть тоже хочется нестерпимо, а простое блюдо уже шипит на сковороде, наполняя кухню слюновыделительными ароматами.

Герман пожимает плечами, мгновенно переключаясь на серьезный тон. Взгляд леденеет, а черты лица ожесточаются:

— Ты читала тот договор, что я просил отправить по факсу в Москву?

Читала. Но толком не разобралась, что в нем привлекло внимание Варшавского: обычная поставка стройматериалов через логистическую фирму Ингвара Даля, для какого-то объекта на Черноморском побережье.

— Тебя не смутило, при чем тут швед?

Вера пожимает плечами — в дела конторы она толком вникнуть не успела, хотя в последнюю неделю корпит над переводом кучи документов. Кажется, Шувалова решила сэкономить на дипломированных переводчиках. Работы так много, что копии она берет домой, чтобы уже в офисе перепечатывать на компьютере. От мыслей о доме Смирнова морщится — придется вернуться хотя бы за папкой с бумагами. Герман между тем продолжает, отойдя к окну и рассуждая вслух:

— Море и даже название строительного объекта в договоре указаны правильно «отель Парадайз», вот только ни слова, что находится этот «рай» на черноморском побережье Турции, в городе Трабзон. И тоже, ничего такого — Турция сейчас активно строится. Вот только Трабзон один из перевалочных пунктов для живого товара, который поступает туда на катерах из Сочи и автобусах из Грузии и Азербайджана. И еще маленький нюанс — Ингвар не ведет дела на юге и в Азии. Финляндия, Швеция, Норвегия, даже север континентальной Европы — это да, там он как рыба в воде. Южный же темперамент вступает в конфликт с его нордическим характером. Начав проверять Радкевича и Саныча, я копнул и под Даля. Просто на всякий случай, чтобы быть уверенным в непричастности хотя бы одного из лучших друзей. И тут всплыла эта сделка. А еще владельцем отеля «Парадайз» является питерская турфирма во главе с Михаилом Феоклистовичем Черновым. Никого не напоминает?

— Отчество как у Радкевича, — Вера все равно не может уловить связь.

— Именно. Как думаешь, много ли в наше время Феоклистовичей? Можешь не отвечать, это риторический вопрос. Мишка Радкевич младший брат Вовки, а Черновы они по матери. Предполагаю, смена фамилии произошла, когда старший брат, работая в органах начал мутить бизнес и, чтобы не привлекать внимание, записал его на Михаля.

— И? — схема запутанная и на первый взгляд вполне безобидная.

— И Саныч строил бордель в Турции, который принадлежит братьям Радкевич и где содержат секс-рабынь.

— А Ингвар?

— Международная фирма Игорька — ширма, прикрытие, причем сфабрикованное без его согласия. Договор фальшивка. Да и потом, в торговлю людьми Даль бы не полез — на наши законы он, конечно, клал большой и толстый, но мировые блюдет свято. В нем я уверен на все сто. Перед тем как забрать тебя сегодня вечером мы долго общались. Надеюсь, что этот неудержимый борец за правду не наделает глупостей. С него станет рвануть выяснять отношения даже в новогоднюю ночь.

— Получается, Граф и Шувалов, заодно?

— Получается, что я пока не выяснил, насколько алчен или слеп Саныч. Но жажда бабла втянула Шурика в весьма грязные махинации.

Следующий вопрос дается девушке с трудом. Горло сводит, а язык отказывается поворачиваться, произнося ненавистное:

— А Ильич, как он с ними связан?

— Не знаю, Вер, — в голосе Германа усталость и злоба человека, давно бьющегося о непрошибаемую стену. — Все улики косвенные. Я могу связать Ульянова с трупами на «Просеке» и с исчезновением баб из клубов и притонов, могу найти его след в Сочи и провести взаимосвязь с появлениями лысого и модельными отборами в провинциальных городах. Но не все, кто подались в модели, или воспользовались услугами турфирмы Радкевича исчезли или проданы в рабство. Процент настолько мизерный, что даже веди я дело официально, никто бы и слушать не стал. Из всей нашей банды в органах остался только Шувалов, но теперь огромный вопрос насколько он в этом увяз и можно ли ему верить. Ладно, не забивай себе голову, давай поедим.

Варшавский не заморачивается насчет тарелок, просто бахает сковороду в центр стола и выдает Вере ложку.

— Так вкуснее, — сообщает мужчина, подавая пример и отправляя в рот первую порцию. Смирнова согласна — полдня без еды отзываются урчанием живота и обильной слюной от простых ароматов. Едят они молча. Вера то и дело поглядывает на Германа, но тот отстранён — мысли явно далеко, пытаются собрать головоломку, которая девушке пока непонятна. Горячая жирная пища насыщает быстро, опьяняя и расслабляя не хуже алкоголя. Хочется обратно в постель и точно не одной. Вероятно, Варшавский приходит к таким же выводам, потому что, вернув сковороду на плиту, тут же притягивает Веру к себе, целуя совсем не невинно. Сама не понимая как, через секунду она уже сидит на столе, скрестив лодыжки на мужских ягодицах и позволяя сильным рукам ласкать грудь, а настойчивым губам покрывать поцелуями шею и ключицы. До кровати они, вероятно, добраться не успеют — стояк топорщит трусы, проверяя прочность материала, а Верка и так под рубашкой совершенно голая. Герман успевает спустить резинку боксеров и коснуться головкой половых губ, как звонит лежащий на подоконнике сотовый.

— Нахер, — рычит Варшавский, уже направляя член во влажное лоно, — перезвоню!

Он входит, срывая с Вериного языка продолжительный согласный стон, в этот раз не распаляясь на прелюдии, сразу глубоко погружаясь и двигаясь размашисто и резко. Вера вцепляется в плечи и сильнее обхватывает ногами. Телефон звонит второй раз.

— Да бля! — возмущается Герман, продолжая вбиваться в податливое тело под мелодию звонка.

— Может что срочное? — робко замечает девушка. Прерываться ей не хочется, но трезвонящий мобильный мешает сосредоточиться на удовольствии.

— Я быстро! — мужчина выходит, оставляя ее сидеть на столе, и рявкает, приняв вызов:

— Алексей, ты чертовски не вовремя! — но лицо Германа тут же меняется, из раздраженного, раскрасневшегося, становясь сосредоточенным, выточенным из камня.

— Когда?! Он жив? — динамик кричит, но Вера не может разобрать слов.

— Алекс, стоп паника! — командует Варшавский, — вези его в больницу. Какого хера «не хочет»?!

Слышно, как голос в трубке меняется, на смену громкому и взволнованному приходит другой.

— Будет тебе водка и сисястая медсестра, а еще дрын по жопе, когда приеду! Игорь, кончай браваду, тебе нужен врач, — кажется, или Герман чуть успокаивается, услышав речь Даля?

— Ок, езжайте туда. Я буду через двадцать минут.

Варшавский прерывает разговор и порывисто оборачивается к Вере:

— Шведа подстрелили. Этот идиот не мог подождать.

* * *

— Знаешь, почему Даля окрестили д'Артаньяном? — джип Варшавского мчит через нежелающий посыпаться город.

— Любит драться? — Вера предполагает наугад.

— Постоянно находит приключения на задницу. Не человек — магнит для разной херни. Причем в равной степени позитивной и негативной. Правда, всегда умудряется выбраться не только живым, но и извлечь выгоду.

Задавать вопросы о происходящем девушка избегает. Достаточно того, как Варшавский смотрел, когда она отказалась остаться на квартире. Ждать в неведение — худшее, что можно себе представить. Одной — нервно и страшно, а рядом с ним и все зло мира кажется не таким уж непобедимым. Потому большую часть дороги они едут под радио:

— Черные сказки белой зимы

На ночь поют нам большие деревья

Черные сказки про розовый снег

Розовый снег, даже во сне

А ночью по лесу идет Сатана

И собирает свежие души

Новую кровь получила зима

И тебя она получит, — поет в динамиках «Агата Кристи». Смирнова вслушивается в слова, чувствует, как дурное предчувствие поднимает дыбом волоски. Трясет головой, прогоняя дурацкие мысли — это просто песня, ничего личного. Но когда джип Варшавского сворачивает в знакомый проулок, девушка вжимается в сидение и бледнеет, точно увидела призрака.

— Куда мы едем? — в голосе дрожь.

— Ты все правильно поняла, — Герман останавливается перед двухэтажным бараком на Кленовой. Тем самым, где обитал Шланг и его бригада. Вера не успевает спросить или впасть в истерику — Герман уже разворачивает к себе лицом:

— Там безопасно. Братва сидит, лежит в могиле или свалила от греха подальше. Кравчук мертв. Здесь будут искать в последнюю очередь. Поняла?

Конечно, она кивает. Вот только эти несколько шагов до двери с кодовым замком стоят всей чертовой силы воли, какая у Смирновой есть. Варшавский терзает сотовый, пытаясь дозвониться до Лехи или Даля. Никто не снимает трубку.

— Да чтоб вас! — Герман наугад давит кнопки кода.

— Двенадцать ноль три, — на автомате подсказывает Вера, — мой день рождения.

— Жди здесь, — мужчина вытаскивает пистолет, одновременно распахивая дверь и отталкивая девушку за спину. Внутри никого. На лестнице свет. Двери в квартиры на первом закрыты. Герман толкает их по очереди, убеждаясь — заперто.

Наверху орут громко и явно нецензурно, хотя смысл не уловить — не по-русски. Стараясь не шуметь, Варшавский шагает на лестницу.

— Стой, где стоишь! — командуют со второго. В обычно задорном мальчишеском голосе внезапная сила, правда с львиной долей истеричной нервозности.

— Спокойно, свои, — плечи Германа расслабляются, но ствол в карман он прятать не спешит.

— Лешка, это мы, — подает голос Вера.

Вздох облегчения звучит громче звука шагов. В бывшей хате Кравчука разгром — обыск перевернул все вверх дном, а прибираться некому. Поперек прорезанного в нескольких местах матраса (похоже, проверяли нет ли чего внутри) на животе со спущенными до колен джинсами лежит Ингвар Даль, а над ним колдует молчаливая медсестра, знакомая Верке по неделе заточения в квартире напротив. Мужчина периодически шипит и матерится на шведском, а женщина обрабатывает антисептиком его кровоточащую ягодицу.

— Серьезно? Тебя подстрелили в задницу?! — с порога оценив происходящее, Варшавский облегченно ржет:

— Либо тебе достался самый косоглазый и криворукий киллер в мире, либо это намек засранцу держаться подальше.

— Его Алекс спугнул, — с неохотой отвечает швед и раздражается длинной тирадой на родном языке, когда медсестра заливает в пулевое отверстие шипящую жидкость.

На вопросительно выгнутую бровь Варшавского Алексей нехотя поясняет:

— Да терся хмырь какой-то непонятный у подъезда. На свет не лез, шапка до глаз натянута, в черном весь. Игорь Викторович уже из машины вышел, а я как жопой почуял — за ним следом…

— Теперь и ты, Игоряш, жопой чуять сможешь — вон, две лишние дырки как раз появились, — Герман хмыкает, а Лешка кратко ржет, кривясь и хватаясь за бок.

— Покажи! — в голосе опять командные нотки, не терпящие возражения. Парень подчиняется, и Верка не сдерживает сдавленный вздох — кожанка водителя простреляна, черная футболка мокрая от крови. Герман задирает ткань, кривится — в боку Алексея дырка от огнестрела.

— Я в норме, — парень пытается отстраниться, но вырваться из рук Варшавского не так-то просто.

— Бросайте голозадого симулянта. Здесь извлекать надо!

Медсестре дважды говорить не приходится — быстрое пальпирование, укол обезбола и длинный тонкий пинцет, введенный в рану.

— Органы не задеты, вроде, — шипит, превозмогая боль, бледный как полотно Леха.

— Молись, чтоб так, — Герман вовремя замечает схлынувшую с лица Верку. От вида крови и запаха медикаментов ее шатает. Приходится схватиться за барную стойку, чтобы не бахнуться в обморок.

— Вер, присядь. Не бойся, опозоренная жертва киллера приставать не будет. Верно я говорю, Игорек?

Ингвар пытается занять более приличную позу, что со спущенными штанами удается с трудом.

— Я с вами не закончила! — неожиданно властно рявкает медсестра, пресекая попытку Даля хотя бы натянуть трусы на голую задницу.

— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа. Быть может нам пора обсудить стоп-слово? — мужчина подмигивает девушке, скалясь в улыбке опытного соблазнителя. Куда девать глаза Верка не знает — с одной стороны бледный, но держащийся в сознании Леха и гора кровавых тампонов у его ног, с другой голая поджарая задница шведа, и разглядывающие ее с явным интересом голубые глаза. А между всеми этими подстреленными собранный, резкий Герман, раздающий четкие указания, но не задающий вопросов. «Ждет, когда уйдет медик, чтобы не было лишних ушей?» — доходит до Смирновой, поднявшей с пола барный табурет и устроившейся у самой двери.

Полчаса спустя все промыто, зашито и заклеено несколькими слоями марли и пластыря. Лишь вручив молчаливой медсестре солидную пачку зелени и проводив ее до низа, Герман замирает в дверях статуей бога праведного возмездия.

— Ну?! Я готов насладиться всей глубиной твоей тупости! — серые глаза метают молнии, способные испепелить на месте. Ингвар в ответ злобно щурится и сопит, как обиженный малец.

— С кем встречался? Кому звонил? Шувалову? Радкевичу?

— Обоим, — нехотя бухтит швед.

— Нда, как ты вообще дожил до сознательных лет с таким шилом в заднице?!

— Отлично дожил. Весело, — кривясь и придерживая штаны, Даль поднимается с кровати, с вызовом встречая ледяной взгляд Варшавского. — Но они мне оба за этот ответят!

— Око за око, жопу за жопу? — усмехается Герман.

— Именно, мой скучный рассудительный друг.

— Тебя почти прибили из-за твоего безбашенного веселья.

— Nära skjuter ingen hare* (шведская поговорка «почти подстрелил — значит кролика нет», в русском аналоге «чуть-чуть не считается»). Еще поглядим, чьего кролика подадут к обеду.

* * *

На Кленовой Верка больше молчит и даже слушает в пол уха. Все здесь напоминает о прошлом. Зеркала, где отражалось многократно повторяющееся насилие, кровать, помнящая ее жертвенную покорность и жестокие ласки Кравчука, пол, ползая по которому она молила о пощаде. Ее личная Голгофа. Мучения, которые почти остались в прошлом. Почти, потому что один лысый урод еще продолжает топтать землю.

— Вер? — голос Германа выдергивает из пучины памяти. Судя по мягкости тона, Варшавский понял ее состояние, не задавая вопросов. Впрочем, как и всегда. С ним можно просто молчать, оставаясь на одной волне. — Посмотри, может опера не все растащили. Я бы не отказался от чая или кофе.

Смятая, наполовину рассыпанная банка Нескафе отыскивается в пенале, вместе с кубиками рафинада. Чайник кто-то забрал, зато есть ковшик с недавно отколотой эмалью. В нем Смирнова и кипятит воду — на всех. Обещание кофе и действие обезболивающего взбодрило раненых, теперь наперебой вещающих Варшавскому, как было дело.

— Ощущение, что хотели припугнуть, а не убить, — Герман задумчиво стучит ложкой, размешивая сахар. — Надо быть совсем ебнутым, чтобы связаться с твоим отцом, устроив смерть единственного сына и наследника.

— А кто он? — Веру слегка отпустило. Дело в кофе? Или в том, что Варшавский обнимает за талию, притянув к себе?

— Меньше знаешь — меньше разболтаешь, — подмигивает Ингвар.

— Достаточно знать, что он крупный бизнесмен и влиятельный человек. При этом подданный Швеции. Прилети пуля Игорьку не в нижнее, а в верхнее полужопие мозга, разразился бы дипломатический скандал, замять который взятками и запугиванием не выйдет. Так что, тебе просто доходчиво дали понять — не лезь, куда не следует.

— Ага, щас! — Даль чуть не расплескивает кофе, эмоционально бахая кружкой о барную стойку.

«А говорят — спокойная нация», — успевает подумать Вера, как Герман поясняет:

— Игоряша у нас из Петербурга.

— Из Ленинграда? — непроизвольно вспоминается отец, не признававший новое название.

— Нет, из того Петербурга, где кареты, дворцы и в Зимнем живет царь. Русские корни не дают покоя, прорываются в жажде бессмысленного и беспощадного бунта или веселья. Что в его случае одно и то же. Потому в Россию и приехал дела вести — на историческую родину потянуло. Верно говорю?

Ингвар кивает:

— Здесь я больше дома, чем в Стокгольме. Да и потом, такого как в России сейчас нет нигде в мире — это страна гигантских возможностей!

— Например, возможности, получить пулю в жопу, — мужики ржут, а Веру отпускает окончательно.

— Что дальше? — заданный вопрос обрывает смех, возвращая серьезность на лица.

— Увидим. Времени на подумать ты нас лишил, — Герман салютует Ингвару кофе. — Но в любом случае парням надо отсидеться и зализать раны, а тебе…

Пауза, которой хватает, чтобы теплая ладонь погладила по щеке, а палец мимоходом очертил линию губ.

— Тебе лучше уехать на время, Вер. Намечаются разборки, а ты… — Варшавский медлит, подбирая верные слова, — ты — мое слабое место.

* * *

В салоне жарко. Джип стоит на опушке леса, Вера курит в приоткрытое окно, а Герман совершает уже десятый по счету звонок. Она давно перестала вслушиваться в смысл разговоров — какие-то номера дел, расписания рейсов, незнакомые фамилии и имена. Удивительно, что первого января Варшавскому отвечают. Последним звонит Шувалову — после долгих гудков трубка отзывается раздраженным, но как всегда неторопливым: «Слушаю».

— С Новым годом, Сань, — по лицу Германа видно — вслушивается в каждый звук, ловя любой намек на причастность лучшего друга к происходящему беспределу.

— С Новым, — ворчит Александр. — Год новый, а дебилы вокруг старые. Что вам с Далем на пару не спится?! Сперва эта буржуазная морда в пять утра отвлекла меня от лучшего траха в жизни, теперь ты ни свет ни заря решил осчастливить.

— Ты уверен, что Ингвар звонил в пять утра? — Варшавский подобрался, как ищейка, учуявшая след.

— У меня часы напротив дивана, забыл? Я как раз натягивал аппетитную брюнеточку, пока не менее фигуристая блондинка помогала нам своим длинным язычком, — судя по звукам, доносящимся из динамика, Шувалов отвлекается от разговора на ласки жриц любви. — Ты бы тоже трахнул уже свою потерпевшую, может, дури бы поубавилось.

Герман пропускает замечание мимо ушей.

— Что хотел Даль?

— В душе не ебу! — владелец «Стойинвеста» явно хочет побыстрее закончить разговор. — Какой-то договор, поставки в Турцию, отель с блядями. Похоже, он хорошо нажрался и словил белку.

— Ты такого контракты не помнишь?

— Палыч, не трахай мне мозг! Спроси Лидку, она больше в курсе, где мы строим и куда поставляем. А теперь свали, у меня встал, нельзя заставлять дам ждать.

Отложив сотовый, Герман прикуривает и молчит. Вера исподволь смотрит на точеный профиль и огонек сигареты, постепенно приближающийся к фильтру.

— Думаешь, он правда не в курсе? — решается нарушить тишину.

— Думаю, сейчас он не врет. Ингвара встречали у подъезда в шесть утра. При всех связях Шувалова найти стрелка за час маловероятно. Но кое в чем он прав, — взгляд Варшавского проходит по девичьей фигуре.

— И в чем же?

— Секс с тобой отлично просветляет сознание. К тому же, мы кое-что не закончили утром, — серая радужка темнеет на глазах. Теперь жарко уже не от печки — огонь разгорается внутри, тягучей лавой скапливаясь внизу живота.

— Иди сюда, — Герман откидывает спинку сидения в положение лежа и приглашающе хлопает ладонью по своим бедрам.