Всю дорогу до дома ладонь Германа проводит на Верином колене. Гладит, сжимает, то и дело заходит выше, проверяя глубину бокового разреза. Нетерпением вздрагивает стрелка спидометра, ушедшая за отметку в сто, ожиданием томятся искусанные девичьи губы, то поджатые, чтобы сдержать неуместные слова, то приоткрытые вздохом томительного ожидания.

Она ловит его краткие улыбки и быстрые взгляды — то хищные, обещающие страсть, то лукавые, таящие игру и веселье. Вера молчит. Позволяет ладони скользить по ноге, а на подъезде к хрущевке сплетает пальцы — она согласна на все, что будет дальше. Она верит ему. Полностью. Безоговорочно. Но все равно страшно. Не от возможных действий Германа, тут никаких сомнений, но вот в себе Смирнова не уверена. Кажется, есть отдельно она — с желаниями, эмоциями, и чувствами, а есть ее тело — помнящее унижение, боль, ужас. Хочется вновь стать единой, собраться из тысячи осколков, научиться опять любить и жить.

У подъезда Герман не выдерживает. Едва заглушив мотор тянется к ней, накрывает губы поцелуем — пока поверхностным, легким, без глубины и языка, лишь намекающим на ласку:

— Идем? — иллюзия последнего выбора, шанс сказать «нет». Которым она, разумеется, не воспользуется. Но серые глаза ждут, точно у Веры и в самом деле есть возможность отказаться. Она улыбается и молча открывает дверь. К чему слова?

Ладони сцеплены, а пальцы переплетены. В его движениях нетерпение, в ее — согласие. Три оборота ключа в замке. Узкий темный коридор за металлической дверью.

— Добро пожаловать в мой мир, — шепот, прерванный поцелуем в шею, пока руки стягивают пальто и замирают на плечах.

— Вера? — они стоят в темноте, не ступая в полосу лунного света, идущую из кухни. Спиной Вера чувствует его дыхание. Как вздымается сильная грудь, как шумно воздух покидает легкие, как жарко становится в тонком платье, мешающем близости тел.

— Герман? — она не оборачивается, лишь прижимается ближе, выражая согласие, легко трется ягодицами о его пах.

— Не торопи, — ладони сильнее сжимают плечи, а голос хрипит. — Я полдня за рулем, воняю как собака. Сперва в душ.

Она втягивает воздух. Герман пахнет собой — лесом и кожей, табаком и сандалом, уверенностью и заботой. Миром, в котором ей хорошо.

— Все равно, — Верка склоняет голову, проводит щекой по обветренной коже руки и целует пальцы — один за другим, медленно, долго, ощущая, как сбивается дыхание держащего ее мужчины, как возбуждается его естество, и сама возбуждаясь в ответ.

— В ванну, марш! — Варшавский одновременно грозно рычит и смеется, увлекая ее за собой.

Раздевается он молниеносно, с отлаженной годами четкостью движений складывая одежду в аккуратную стопку на табурет у раковины. Верка замирает в дверях, откровенно пялясь на тренированное, поджарое тело, на подтянутые мышцы пресса и дорожку темных волос, идущих от пупка вниз. Герман на нее смотреть избегает. Боится не сдержаться или ждет следующего шага? Вера переступает порог и прикрывает за собой дверь. Лейка душа проливается горячими струями, разбивающимися в теплый пар о белую эмаль ванны.

— Раздень меня, — слова едва слышны за звуком льющейся воды, но потому, как напрягается спина, ясно — Герман просьбу уловил. Дважды просить не надо — Варшавский уже рядом, обхватывает ладонями лицо, вынуждает поднять взгляд, что сложно — эрекция, усиливающаяся прямо на глазах, завораживает.

Пока Вера вскидывает ресницы — нарочно долго и томно, пальцы ее бесстыдно ложатся на мужскую грудь, чтобы двинуться ниже, пересчитывая кубики пресса, замирая на линии коротко постриженных лобковых волос и, дождавшись шумного вздоха Германа, дальше — по твердому напряженному стволу члена.

— Видит Бог, я хотел замучить тебя нежностью! — слова едва можно разобрать меж поцелуев, которыми Варшавский сплошь покрывает ее лицо — не сдерживаясь, с яростной страстью, втягивая губы, прикусывая мочку уха, толкаясь языком в приоткрытый рот. Вера не успевает толком отвечать, поощряя стонами и ответными ласками — легкими и робкими на фоне сметающего все преграды желания партнера. Платье задрано выше пояса, а мужские руки уже под резинкой капронок, стягивают вниз заодно с бельем. Герман на секунду опускается на колени, позволяя выбраться из колготок, а после прокладывает путь из влажных поцелуев — от колен, вдоль бедра и выше, раздвигает языком половые губы, ласкает клитор, вынуждая Веру стонать и течь от жажды продолжения, но лишь она подается навстречу, мужчина отстраняется, вставая и стягивая трикотаж платья через голову.

Теперь и она почти обнажена. Осталось только кружево бюстгалтера, которое Герман снимать не спешит. Отступает на шаг, смотрит затуманенными от страсти глазами:

— Это — самое красивое, что я видел в жизни.

Без его теплых рук и жарких поцелуев становится холодно. Озноб мурашек бежит по телу, вынуждая ежится, заостряя соски, топорщащиеся через тонкую ткань.

— Сними его, — Варшавский смотрит восхищенно, одновременно смущая и будоража. Вера покорно заводит руки за спину, щелкает застежкой и позволяет бретелькам соскользнуть с плеч, лишая последней одежды. Он видел ее нагой, она уже была в этой ванной комнате абсолютно голая перед ним, но тогда не было чувств — лишь страх и готовность на все ради жизни. Сейчас все иначе — хотя, кажется, она опять готова на все, не ради выживания, но ради него.

— Убью этого урода, — внезапно помрачнев, рычит Герман, вновь рядом — откидывая длинные волосы, которыми девушка пыталась прикрыться.

Над левой грудью, почти у самого плеча — еще один след зубов Ильича. Жуткое прошлое врывается в настоящее, портит чистоту взаимной страсти, мрачным пятном ложится на их отношения. Так будет всегда — осознание необратимости произошедшего, вечной печати позора судорогой кривит Веркины губы. Но мужчина не дает погрузится в переживания, берет за руку и тянет за собой под струи воды. Горячие брызги вынуждают жмуриться, а скользкая эмаль ванны цепляться за широкие плечи. Герман не возражает, лишь заводит под душ, фыркая, когда вода попадает в нос и бережно отводя с лица девушки прилипшие мокрые пряди.

— Это в планы не входило, — мужчина улыбается, а ладони его уже на ее груди, ласкают, округлые холмы, покачивают между пальцами соски, обводят ареолы, сминают, усиливая напор.

— А что входило? — Вера осваивается быстро, в ответ сжимая крепкие ягодицы Варшавского.

— Вот это, — поцелуй на вкус отдает хлоркой, но лишь в первое мгновение, дальше врывается язык — нахально лезущий в глубину, требующий ответа, вымогающий жадные стоны. Ладонь Германа уже между ног, не спрашивая, втискивается, толкает пальцы внутрь. Смирнова напрягается всем телом.

— Сегодня я не сдержусь, — в этот раз Варшавский не отпускает и не перестает, лишь не торопится, массируя клитор и размазывая выступившую смазку по узкому входу.

— И не надо, — шепчет Вера, подставляясь поцелуям, спустившимся к груди.

— Надо, — Герман втягивает сосок, чуть прикусывая, вынуждая одновременно стонать и пытаться отодвинуться. Ей хочется близости, но вместе с тем напор пугает, а несдержанность отзывается эхом пережитого.

— Надо научить тебя не бояться моих прикосновений, — мужчина не пускает, напирая сильнее, прижимая к холодному кафелю. Бежать некуда, она там, где хотела быть. И по-прежнему хочет, вот только не может контролировать испорченные рефлексы.

— Я не боюсь, — Вера надеется звучать убедительно, в доказательство пытаясь расслабить сжатые колени и обнять с нежностью. Но пальцы сами собой впиваются ногтями в спину Варшавскому.

— Хорошо, — он даже не говорит — шипит, со свистом втягивая воздух. — Тогда не бойся и дальше.

А после резко разворачивает ее спиной к себе, вздергивает вверх обе руки и ставит чуть наклонившись, упираясь руками о белую плитку.

— Герман! — Вера взвизгивает, вспоминая как грубо ее брали сзади Шланг и Ульянов.

— Ты мне веришь? — хриплый шепот у самого уха должен успокаивать, но он лишь заставляет дрожать, наслаивая на страх, возбужденное предвкушение. Язык не слушается, а горло сводит, когда Герман вспенивает в ладонях белый обмылок и размазывает пену по ее спине, постепенно опускаясь ниже талии, к напряженным, сведенным ягодицам.

— Веришь? — пальцы раздвигают половинки, скользят к узкому анальному кольцу.

— Не надо, — Вера сглатывает комок подступивших слез, — Герман, не надо…

— И сюда тоже?! — в голосе гнев и возбуждение. Он все понял — от этого жутко. Неужели и Варшавский захочет трахнуть ее так же, как Ильич?!

— Подобное лечится подобным, — мыльные пальцы уже гладят напряженный вход, вырывая из девичьей груди умоляющий всхлип.

— Герман, пожалуйста….

— Шшшш, — шипит ей на ухо, одновременно прикусывая мочку. — Я понял.

Он прижимается всем телом так, что член толкается между сжатых ног, задевает клитор, размазывает мыльную пену и вагинальную смазку.

— Скажи, ты мне веришь, Вер? — он больше не трогает ее зад, наоборот, обе руки уже ласкают грудь, а упругий горячий хер внизу постепенно ускоряется, не входя в нее, но имитируя акт.

— Верю, — девушка стонет, когда пальцы подкручивают соски, — но мне страшно.

— Я хочу, чтобы ты думала только обо мне. Хочу стереть с твоего тела чужие следы. Хочу обладать тобой, так, чтобы ты забыла о прошлом. Хочу любить тебя всю ночь, — безумные слова, разбавленные поцелуями.

— И я хочу любить тебя, — Вера шепчет в ответ, подхватывая ладонью член, сжимая мошонку, ведя вверх-вниз по стволу, усиливая нажим. Головка то и дело задевает клитор, отзываясь в теле вибрацией удовольствия, трение по нежной коже промежности импульсами наслаждения расходится по телу. Герман по-прежнему не входит внутрь, но толкается все сильнее, сминая грудь, вжимая в стену, ускоряясь так, что хлопки тела о ее зад звучат громче звука воды.

— Прости, не сдержался, — выдает он через минуту, и в руку, сжимающую член, выливается вязкая сперма.

— Ничего, — она сама дышит прерывисто, хотя в этом петтинге ей до финала далеко.

— Зато теперь можем вернуться к исходному плану, — Герман усмехается, разворачивая девушку и сцеловывая с влажного лица слезы недоумения и гримасу недовольства.

— Какому? — она удивленно выгибает бровь, не спеша отвечать на извиняющиеся ласки.

— Медленно и неторопливо доводить тебя до оргазмов.

— Оргазмов? — теперь удивленно вздернуты обе брови.

— А-то. Легко не отделаешься.

* * *

Вера вся в мыльной пене. Герман не пропустил ни сантиметра кожи, только лицо оставил. Ласкающие сильные руки скользят по телу, массируют каждый палец, стирают отпечатки всех, кто когда-либо касался ее. Девушке непривычно — ее брали, использовали, трахали, не считаясь с желаниями и чувствами, но сейчас впервые дарят, ничего не требуя взамен. Робкие стоны, румянец желания, голос, дрожащий от возбуждения — все, что она отдает, когда Герман вынуждает балансировать на одной ноге, приподнимая другую и проглаживая шершавой мочалкой внутреннюю сторону бедра от колена и выше, а там, отбросив вспененную люфу, накрывает ладонью треугольник светлых волос, гладит круговыми движениями, не переставая смотреть в глаза — ловит каждую ее реакцию. Вера стонет, вцепляясь в плечи. Мучительно тянет ощутить его внутри, но Варшавский пытает вожделением, для и для неторопливые ласки. Верино тело реагирует податливо, кажется, превратившись в сплошную эрогенную зону. Его прикосновения, его поцелуи, даже его взгляд — все отзывается колким огнем мурашек, рассыпается дрожью по коже, требует еще и еще. Она не выдерживает — накрывает ладонь, массирующую пах, своей, направляет, надавливая. Пальцы Германа помнят путь — раздвигают губы, обхватывают клитор, срывая громкий стон. Но хочется большего — пустота внутри требует наполнения, проникновения вглубь, силы и близости. Вера направляет мужскую руку, насаживается на указательный и средний, толкается навстречу.

— Моя девочка, — усмехается Варшавский, прижимает, целуя, совершая языком те же движения, что и пальцами внутри. Больше она не думает о прошлом — есть только Герман, не дающий опомниться, окруживший со всех сторон, спрятавший от мира за пеленой влажного пара, есть его губы, срывающие стоны, есть язык, говорящий без слов и есть ладонь, чьи пальцы нашли уже все точки «джи», чем бы это ни было. Вера закидывает ногу на крепкие ягодицы — еще ближе, еще плотнее…

— Еще! — шепчет, прикусывая влажную губу и ловя кончиком языка довольный смешок:

— Ишь какая!

Пусть говорит и думает, что хочет, только не останавливается! Она подгоняет темп, подаваясь всем телом, требуя быстрее, глубже, сильнее и… чуть не падает, не удержавшись на одной ноге, когда перед глазами темнеет, а тело пронзает судорогой удовольствия.

— Гера… — впервые бормочет короткое имя, повисая на любовнике, не в силах даже стоять. Так быстро она не кончала ни разу.

— Сейчас продолжим, Вер, — Варшавский осторожно прислоняет ее к стене и снимает душ, — надо только смыть пену.

— Продолжим? — происходящее в сладком вязком тумане, где лениво даже говорить. Ни сил, ни мыслей — только блаженная нега.

— Я только начал лечение.

Она не успевает удивиться — Герман выкручивает кран, и вместо горячей из лейки хлещет не ледяная, но прохладная, будоража и бодря, заставляя кожу мурашиться, а девушку взвизгивать от неожиданности.

— Ай! Что ты…?! — Вера визжит и хихикает, вмиг пробуждаясь от разнеженной томности.

— Тонизирующий контрастный душ, — Варшавский безумно доволен собой — на губах мальчишеская улыбка, а в глазах черти пляшут джигу. — Ты вся в мыле.

Несмотря на ее слабые и несерьезные протесты, быстро ополаскивает всю, задерживаясь на груди, встопорщившей от холода упругие соски. Здесь Герман прислоняет душ вплотную, обводя ареолу пульсирующими струями воды. Вера жмурится и прикусывает губу — хорошо, хотя только что казалось, лучше не будет. А после мужчина так же использует душ ниже:

— И тут еще мыло осталось, — хитро улыбаются серые глаза, и сильный напор воды омывает набухший клитор. Приходится вновь схватиться за плечи Варшавского. Тело предательски дрожит, а ноги подкашиваются.

— Держу! — с поразительной ловкостью Герман подхватывает ее на руки, умудряясь при этом выключить душ. Мокрую, очумевшую от происходящего и льнущую к груди несет в спальню. Там Верка ежится от прохлады комнаты, усиленной влажным телом. На теле мужчины волоски тоже встопорщиваются. Желая согреть и согреться, девушка обнимает за шею, притягивает и целует, теперь уже сама проявляя инициативу — сразу предельно откровенно, вторгается в рот языком, ласкает губы, втягивая, прикусывая, наслаждаясь каждым моментом и не останавливаясь, даже когда Герман ставит ее на пол, выпуская из рук.

— Погоди, — приходится приложить усилие, чтобы оторваться от Вериных ласк. — Надо тебя обсушить.

Но даже пока он открывает шкаф и достает полотенце, она рядом — в поцелуях, скользящих по скине, в пальцах, сцепленных на широкой груди, в жажде шумного прерывистого дыхания и в алеющих щеках, благодарно трущихся о мужское плечо.

— Еще немного и замурчишь, — улыбается Герман, накидывая на девичье тело полотенце и обхватывая раскрасневшееся лицо обеими ладонями.

— За что ты мне досталась? — шепчет, целуя влажные ресницы.

— В наказание за грехи, — смеется Верка в ответ.

— Согласен так грешить всю жизнь, — она вновь в его руках, податливая, заводящая одним взглядом фиалковых глаз, одновременно порочных и невинных, доверчивых и горящих огнем встречного желания. Герман целует, отбрасывая явно лишнее полотенце, подхватывает под ягодицы, и довольно хмыкает, когда стройные ноги обвивают в ответ, смыкаясь на поясе. Стояк опять такой, что хоть гвозди забивай и, садясь на кровать, лишь остатками силы воли он удерживается на краю пропасти. В этот раз «нет» не принимается, и откладывать дальше — некуда. Последняя преграда их близости должна вот-вот рухнуть, но… Он еще может не торопиться — выдержки хватит на несколько минут. Если бы не Веркино прошлое, она бы давно стонала под ним — яростным, жадным, ненасытным. Он бы не спрашивал, не медлил — брал, со всей силой одолевающего желания. Вот только с этой девочкой с невозможными фиалковыми глазами и поразительной стойкостью к перенесенной жути хочется быть лучшей версией самого себя.

Верка ластится, ошалевшая от ласк, пьяная от поцелуев, податливая умелым рукам. Больше нет преград — ладони сжимают ягодицы, скользят, размазывая по промежности вязкий сок. Пальцы то и дело массируют клитор, вибрируют, вырывая сладкие, будоражащие душу стоны. Она впивается в его плечи, обжигает шею прерывистым дыханием, подается навстречу ласкам, но сама лишь целует, хотя явно чувствует всю силу его возбуждения.

— Вера… — дальше тянуть — преступление против природы. Герман разрывает поцелуй, отстраняется, заглядывая в девичье лицо. Прикусанная губа, а в глазах испуг и предвкушение. Миг — и он повалит ее на спину на покрывало и войдет в жаркое лоно. Один краткий миг. Вера все читает в потемневшем от страсти взгляде и успевает первой. Чуть приподнявшись, помогает рукой, направляя в себя гладкий эрегированный хер. Замирает, когда входит головка, слышит едва уловимый одобряющий вдох и седлает, глубоко и полностью принимая мужчину в себя.

Варшавский тут же толкается в ответ, больше не в силах сдерживаться, но девушка сжимает бедра, обвивает самыми крепкими и самыми требовательными объятиями, выдыхая в поцелуй:

— Подожди… — ей нужно время. Принять, привыкнуть, позволить себе жить в удовольствие, а не в страх. И Герман терпит — целует, гладит, шепчет какую-то ерунду. Кажется, называет «сладкой», «хорошей», «своей». А когда мышцы влагалища расслабляются, отпуская хватку, начинает двигаться — размеренно, неторопливо, давая возможность выбрать темп.

— Смотри на меня, — просит, вынуждая открыть глаза, и Вера проваливается в омут желания, сливается в единое целое с мужчиной, спасшим ее от всего мира и заново открывшем самой себе. Все ее чувства на пределе. Каждая фрикция — откровение, каждая ласка — принятие не мужчины, но новой жизни. Так хорошо ей не было давно, а то и вовсе никогда. Первая любой и первый опыт остались так далеко — не вспомнить.

Внутри жарко. Остужают лишь поцелуи, на которые Герман щедр — он припал к заострившейся груди, посасывает, прикусывает соски, облизывает упругим языком, а руки тем временем на ягодицах помогают ей двигаться в приятном обоим ритме.

— Нравится? — спрашивает очевидное, а Вера мычит в ответ. Говорить уже не получается, каждая попытка слова оборачивается в громкий стон.

Варшавский внезапно меняет позу, подхватывая и ловко укладывая на спину. Он не выходит, но задирает ноги выше — на плечи. Под таким углом Верка ощущает его в полном размере и на всю глубину.

— О-ох, — успевает она одобрительно выдохнуть, прежде чем движения мужчины становятся резче, размашистее, позволяя члену то полностью погружаться в жаркое, текущее лоно, то почти выходить, задевая головкой клитор и вынуждая подаваться бедрами следом, желая продлить контакт.

В глазах Германа больше нет нежности — только страсть и желание. Черный лед жжет, но не пугает — Вера и сама горит, подмахивая в сумасшедшем темпе, становящимся все быстрее.

— Еще, — хрипит, когда мужчина, складывая ее почти пополам, впивается в губы. — Сильнее!

Так надо. Больше не страшно. Не больно, а чертовски хорошо. Демоны прошлого повержены и бегут прочь. Герман не задает вопросов. Вдалбливается так, что кровать стучит спинкой о стену. Тонкие пальцы впиваются ногтями в спину, дыхание перехватывает, внизу — пожар. Верка горит, взрывается сотнями фейерверков, безудержно шепча:

— Да, Герман, да. Да!

Он отпускает ее, распластанную, обессилевшую. Выплескивает семя в белый хлопок пододеяльника и вытягивается рядом, целуя подрагивающее плечо. Вера льнет, обвивая руками, пристраивает голову на грудь. Шепчет благодарно:

— С Новым годом, Герман.

— С новым счастьем, Вер…