Вера в пол уха слушает тосты, не чувствует вкуса ресторанной еды и не пьянеет от шампанского. Постоянно поглядывает на дверь — не вернется ли Герман. Но Варшавского след простыл. Не видно так же Радкевича и Алины. Сан Саныч Шувалов нарисовывается уже в самом конце корпоратива — для финальной речи и раздачи подарков. Внутри пакетов с логотипом фирмы — коробка бельгийского шоколада в форме ракушек и флакончик Chanel. В мужских подарках — вместо духов — фляжки с ароматом от Кельвин Кляйна* (имеются в виду мужские духи CK one, популярные в 90ые и ставшие первым в мировой истории ароматом унисекс), вместо шоколада — французский коньяк. «Стройинвест» ценит своих сотрудников, у партнеров и руководства вообще гигантские корзины с какими-то немыслимыми деликатесами, чьи названия, не говоря уже о вкусах, загадка для простых смертных. Большинство сотрудниц не могут удержаться — тут же вскрывают бело-черные коробочки и помещение наполняется густым цветочным ароматом. Вера вдыхает, думая, что вот так пахнет роскошь. Свои духи она оставляет нетронутыми — запах кажется ей слишком тяжелым для молодости, зато точно понравится матери. Анна Смирнова будет вне себя от счастья, получив настоящий импортный парфюм, а не подделку.

Развозка до дома тоже пахнет Шанелью, шоколадом и перегаром от шампанского. На заднем сидение микроавтобуса разве что не трахается пара — кажется, это кассирша из бухгалтерии и кто-то из охранников бизнес-центра. Предновогодний Петербург за окном сменяется темнотой трассы и снегом, летящим в лобовое стекло. Вере странно. Настроение меняется волнами — то накатывает возбуждение от воспоминаний о ласках Германа и тогда низ живота тянет желанием повторения, то внезапным холодом обдают мысли о графе — близка ли она к истине? Действительно ли Радкевич глава преступной группировки? Или все-таки Шувалов имеет свою долю в незаконном бизнесе? Единственный, кто может помочь разобраться — Варшавский, но куда он пропал и чем занимается — вопрос.

— Загадала желание на Новый год? — врывается в мысли нетрезвый голос соседки. Круглое лицо в веснушках девушке смутно знакомо — вроде бы сметчик или инженер из проектного отдела, пару раз они пересекались в столовой за обедом.

Желание… Вера отвечает не сразу. Можно обойтись коротким «нет» и пресечь разговор, но девушке и самой хочется понять — чего же она ждет от грядущего года? Сбежать подальше от городка, полного жутких воспоминаний, сменить квартиру, где из ее чашки пьет усатый Гоша, попробовать начать новую жизнь? Что из этого выбрать? Разум тормозит, а тело шепчет — Герман. Но загадывать Варшавского она точно не будет. Он лекарство, способ выживания, но не цель. Верка пока не готова признать большее.

— Хочу съездить в отпуск заграницу, — ей действительно интересно — как оно там. Тем более, что мать настояла сделать загран и для дочери — «лишним не будет».

— Еще не выезжала из Совка? — хихикают веснушки, покровительственно добавляя, — запасись валерьянкой и корвалолом. Первый раз от шока может случится нервный срыв. Это вообще другая планета!

— А где вы были? — в фиалковых глазах неподдельный интерес и собеседница подсаживается ближе, с готовностью делясь завидным опытом:

— В начале года нас в служебную командировку в шведский офис отправляли. Неделю жили под Стокгольмом. Там такая чистота, все тебе улыбаются, на завтрак красная рыба, автобусы новенькие, ходят точно по расписанию до минуты, прямо как поезда, а в магазинах выбор — я даже представить такого не могла. Одним словом — Европа. Но климат типа питерского — тоже то снег, то дождь. А вот в Турции, — женщина мечтательно закатывает глаза, — море теплое, пальмы…

— Как в Крыму? — Верка вспоминает поездку в летний лагерь.

— Да ну, нет конечно! — презрительно кривится веснушчатое лицо, — в тысячу раз круче! Ты слышала про «ол инклюзив»?

— Не-ет, — удивленно тянет девушка.

— Переводится как «все включено». Ешь, пей сколько хочешь. Креветки, кальмары, вино, пиво, мясо, фрукты — все без ограничений.

— Да ладно! — верится в подобную щедрость с трудом, но круглое лицо смеется над серостью:

— Сама бы не поверила, если бы не проверила лично. Послушай моего совета — слетай в Анталию! Это рай на Земле.

Вера беззвучно повторяет незнакомое название, запоминая. Всю оставшуюся дорогу она слушает про заграничные чудеса, укрепляясь в желании обязательно в отпуске обновить загранпаспорт.

* * *

Знакомый джип ждет у подъезда. Вдохновленная разговором с коллегой Верка едва не выпаливает идущему навстречу Герману: «Ты был в Турции?!», но осекается, наткнувшись на ледяной взгляд. Сосредоточенное лицо серьезно и все игривое безрассудство рассыпается о камень.

— Что случилось? — Вера замирает в шаге, не решаясь прикоснуться, но Варшавский тут же сгребает ее в объятия:

— Рад, что ты в порядке.

— Я ехала на развозке, как ты сказал. Что случилось? — напряженность мужчины заразительна, и в девичье сердце заползает страх.

— Все нормально, Вер, — голос спокоен, но крепость рук на ее спине говорит другое.

— Герман! — сжатые кулачки упираются в широкую грудь, требуют правду.

— Ничего нового. Я опять ничего не смог доказать. Саныч считает меня свихнувшимся параноиком и грезит господством на мировом рынке. Ингвар его восторгов не разделяет, но решающего голоса у шведа нет.

— И?

— И Шувалов планирует пустить голодного лиса в наш курятник.

— Лис — это Радкевич?

Герман кивает, сильнее прижимая девушку к себе. Вера льнет, вдыхая знакомый аромат, ставший гарантом безопасности и надежды. Сцепляет руки на поясе, чувствует мягкость губ на щеке и решается:

— Я кое-что от тебя скрыла…

Варшавский молчит. Лишь перестает целовать и усиливает хватку. Отчего-то страшно повернуть голову и заглянуть в серые глаза. Он не тронет, не причинит боль, но все равно внутри скребет то ли стыд, то ли совесть.

— В клубе, где ты меня нашел, был один разговор. Кравчук спрашивал, когда приедут Ильич с графом, — Вера спотыкается о молчание Германа. Медлит, слушая размеренное дыхание, представляя кару за запоздалое откровение, а после оправдывается:

— Сначала я решила, что граф — это Шувалов. Но Атос — это же Владимир Радкевич, да?

— Да, — ответ короток и холоден. Холодно становится и ей — Герман больше не обнимает. Отстраняется, скрестив руки на груди и смотрит — изучающее, подавляя силой взгляда, точно пригвождает к месту.

— Ты думала, я собственноручно вручил тебя врагу? — таким тоном можно пронзить насквозь.

— Я не знала, что думать, — Вере хватает сил выстоять под напором и заглянуть в глаза. — Я не знала тебя.

— А теперь знаешь? — в голосе вызов, руки по-прежнему скрещены на груди. — Кем я был для тебя целый месяц — подлецом или идиотом?

— Герман… — так больно ей не было очень давно. Эта сталь во взгляде, этот холод в груди.

— Довольно, Вера. — Варшавский обходит ее, направляясь к машине, — это все меняет.

— Между нами? — губы шепчут в падающий снег. Позади хлопает дверь автомобиля. Неужели он уедет? Вот так просто бросит ее одну у подъезда, оставит леденеть посреди зимы, только за то, что она утаила часть правды, не доверилась ему, как спасителю? Холодно. Так холодно, словно вечная мерзлота прогрызла тонкую подошву туфель и подбирается к сердцу. Которое еще несколько часов назад почти поверило в ласку и тепло, а сейчас, кажется, вновь разлетается на миллион осколков.

— Нет, в подходе к делу, — он обнимает со спины, прижимает к груди, а в ладонях под самым ее носом — коробка. — Открой.

Вера слушается не сразу. Просто впивается замерзшими пальцами в сильные, держащие ее руки и дышит, закрыв глаза. Он рядом. Он не ушел.

— Неужели не интересно, что внутри? — в голосе знакомая усмешка, а губы ласкают ухо, почти целуя.

— Прости, я… — договорить девушка не успевает. Герман разворачивает к себе, вынуждает смотреть в лицо.

— Других секретов нет? Еще случайных фраз, забытых деталей?

— Нет, — Вера мотает головой, но вдруг замирает, оторопело приоткрыв рот, — Это вряд ли важно, но перед смертью отца я встретила Радкевича в здании Политеха. Мы ехали в одном лифте. Я тогда устраивалась на курсы, а он проводил смотр моделей для своего агентства и дал мне визитку. Приглашал на отбор. Больше ничего не было — одна встреча, короткий разговор…

Зачем-то хочется оправдаться перед Германом, но Варшавский не обращает внимания — смотрит, прищурившись и будто неосознанно гладит пальцами по щеке.

— Когда это было?

— В конце сентября.

— В октябре ушла первая партия, — мужчина задумчиво кивает своим мыслям. — Возможно, ты вывела меня на след.

— Так Радкевич — граф? — услышать ответ страшно, но неопределенность еще страшнее.

Герман не торопиться с выводами. Вместо слов открывает коробку — там новенькая Nokia, которая стоит как годовая зарплата. Девушка ахает — сотовый телефон ей не по карману, на одних звонках можно разориться. Но даже просто подержать трубку в руках — очень круто. Мобильный размером с ее ладонь и весит почти как буханка дарницкого.

— Полчаса разговоров предоплачено. Мой номер вбит, как экстренный под цифрой один. Не надумывай лишнего — это не просто подарок. Это эгоистичный поводок и средство слежения. Хочу, чтобы ты всегда была на связи, и носила его с собой. Если что можно по данным вышек вычислить примерные координаты. Поняла?

Вера кивает, а Варшавский продолжает:

— Теперь насчет Шувалова и Радкевича. Кто граф — я не знаю, но выясню. Причин сомневаться в Саныче до сегодняшнего дня у меня не было, но деньги меняют людей, а большие деньги меняют сильно. Я считал Вовку продажной тварью и оборотнем в погонах, но если ты права, и он не просто брал взятки или имел долю, а стоит во главе, тогда нам всем надо быть очень осторожными. Я не могу еще… — голос Германа становится глуше, хрипит, превозмогая глубинную боль:

— Не могу потерять еще и тебя.

* * *

Последние дни девяносто четвертого проходят как в тумане. Герман уехал «собирать доказательства», в офисе аврал, точно все документы надо срочно перепечатать, отксерить и перепрошить. Шувалова, вероятно, мстит за пьяную откровенность и не дает ни секунды продыха, а Алина после корпоратива сыплет вопросами про Варшавского, но отводит глаза и молчит на любое упоминание Радкевича. Вера не настаивает, но выглядит это весьма странно.

Покоя нет и дома — Георгий перебрался окончательно, в качестве новогоднего подарка притащив почти новый телевизор «электроника», который установил на кухне на холодильник. И теперь ужины и завтраки проходят под новости. Там сплошь Чечня и рассказы про свержение режима Дудаева, которое никак не хочет следовать заветам Президента и становиться быстрым и эффективным. Впрочем, Верке до происходящего нет дела. Она тревожно поглядывает на экран во время криминальных сводок, опасаясь услышать знакомую фамилию. Варшавский изредка звонит — кратко, тратя не больше минуты, спрашивая про нее и отшучиваясь про себя. Один раз просит найти какой-то контракт «Стройинвеста» и, не привлекая внимания и никому не говоря, отправить его на номер факса в Москве.

— Когда вернешься? — спрашивает Смирнова, закрывая тридцатого декабря дверь кабинета и стуча каблуками по уже опустевшему офису.

— Уже мчу на санях с Дедом Морозом. Первого числа проверь под елкой.

Она улыбается, успевая выйти за стеклянные двери бизнес-центра и даже сказать: «До встречи!», как внезапно ахает и чуть не роняет сотовый. Машин на парковке мало, но в салоне одной горит свет — жуткий лысый мужик из постоянных кошмаров ухмыляется, глядя на нее.

— Вера! — кричит в динамике Герман, через расстояние почувствовав испуг.

— В-все в п-порядке, — заикаясь, отвечает Смирнова. — Показалось.

Иномарка проезжает мимо — в салоне уже темно, но за рулем какой-то незнакомый хрен с горбатым носом и явно богатой растительностью на голове.

— Что показалось? — Варшавский настаивает, выходя за лимит отмеренной на разговор минуты.

— Ильич. Но я ошиблась, просто устала, наверно, — вот только в ее голосе нет уверенности и Герман это слышит. Лишь когда Вера без происшествий садится в автобус развозки, мужчина заканчивает разговор.

* * *

Последний день года потерь и боли на удивление спокоен и тих. Обе Смирновы строгают салаты на кухне, изредка подпевая песням по радио. Вера готовит «мимозу» — любимую еду покойного отца. Анна Николаевна поначалу протестовала, убеждая дочь попробовать что-то новое, но в итоге сдалась. В конце концов это просто салат, а не упрек в неверности. Хотя Веру потряхивает от одной мысли, что усы Георгия будут всю ночь отсвечивать там, где девятнадцать лет подряд в Новогоднюю ночь сидел Сергей Федорович. Материнский любовник таксует на своих жигулях, «снимая сливки» с щедрых клиентов, спешащих в гости в праздничный канун. Появляется мужчина уже в одиннадцатом часу, изрядно подшофе и вручает обеим по букету подмороженных хризантем. Свою Нюту целует звонко и в засос, норовит так же приложиться и к Вере, но девушка уворачивается, протягивая вазу для цветов. В пьяных глазах Георгия разочарование, но при матери целоваться к ее дочери мужчина больше не лезет.

— Майонез кончился! — всплескивает руками Анна Николаевна над тазом оливье. — Говорила я тебе, Вероник, не надо эту мимозу было делать. Ты туда сколько, всю банку извела?!

Вера пожимает плечами. Последний провансаль старшая Смирнова сама потратила на стоящую в духовке пиццу, но возражать матери, значит провоцировать скандал, которого в Новогоднюю ночь совсем не хочется.

— Гош, сходишь? Ты еще не успел раздеться? — но любовник уже скинул ботинки, забросил на полку норковую ушанку и стягивает свитер.

— Анют, может сама? А мы как раз с Верочкой на стол накроем. Честно, устал как собака туда-сюда мотаться.

Отца Верки за подобное предложение Анна Николаевна обложила бы трехэтажным, но сейчас улыбается покорно и без лишних разговоров запрыгивает в сапоги, бросая на ходу:

— Пиццу через двадцать минут вытащи, Вер.

Дочь кивает, отправляясь в зал, где на разложенном столе-книжке уже постелена вышитая скатерть и стоит бутылка Хванчкары. Взгляд Георгия девушка чувствует спиной. Между лопаток аж жжет, настолько откровенно на нее пялится материнский любовник. Вытащив из стенки стопку тарелок бело-синего Ломоносовского фарфора, Вера резко спрашивает:

— Чего тебе?

— Что так неласково, Вероник? Мы уже почти одна семья. Вот Новый год вместе встречаем.

— И близко нет, — пока она расставляет тарелки, мужчина раскладывает приборы — столовые ножи и вилки, подходит ближе, внезапно перегораживая проход.

— Я тебе не нравлюсь? — звучит глухо, недобро, но Вера старается игнорировать однозначную похоть в пьяных глазах.

— Дай мне пройти, — она пытается протиснуться между любовником матери и стеклянной дверцей книжного шкафа, но Георгий не дает, упираясь руками — одной в стол, другой в полку на уровне собрания сочинений Маяковского.

— Ответишь — пущу, — от склоненного к ней лица разит алкоголем и нечищеными зубами.

— Нет, — ей не сдержать неприязненную ухмылку, — нравится мне не твоя забота. Я — не моя мать.

— И чем я хуже твоих ебырей? Или ты только за лаве даешь? Так у меня есть! — перед Вериным лицом возникает кулак, а в нем зажаты мятые деньги: зеленые баксы, оранжево-красные рубли.

— Дай мне пройти. — Тарелки поставлены на стол, губы сжаты, в фиалковых глазах ненависть, которой можно убить.

Но взглядом подпитого Гошу не остановить. Кулак все раскачивается у самого лица, купюры падают под ноги на протертый палас.

— Чо ты ломаешься? Под своих бандосов-молокососов, небось, без капризов ложилась. А нормальному мужику западло дать? На тебе ж пробу ставить негде, во все щели уже каждым рэкетиром выебана, а все строишь из себя целку.

— Жора, отвали по-хорошему! — не хватало еще чтобы всякое мудачье в ее же собственном доме ее домогалось! Вера резко отбивает кулак с баблом. Деньги летят на праздничный стол, падают в тарелки с салатом, прилипают к холодцу.

— А то что? — мужик перехватывает тонкое запястье и тянет на себя, — мамке жаловаться побежишь? Так Нюра меня любит, а про тебя давно ей все известно.

Мерзкая рожа близко, усы щекочут висок, лапища больно сжимает и выкручивает руку, а вторая ладонь уже норовит задрать платье — то самое с вырезом до бедра, которое надевала на корпоратив.

— Пусти! — терпеть насилие над собой Вера не готова. Она больше не жертва и не терпила. Никто ее против воли больше не тронет, уж точно не это бухое чмо, непонятно за какие заслуги оказавшееся в материнской постели.

— Пущу, вот только трахну по-бырому, чтобы неповадно было дальше жопой крутить. А то ходит вся из себя королева! Щас проверим, может у тебя пизда золотая? Или просто дырка, как у обычной бляди?

Разум покинул Гошины глаза — в них азарт, почуявшего добычу, и жажда насильника, уверенного в безнаказанности преступления. Но сдаваться без боя Вера не готова:

— Хер тебе по самые гланды, Жора! — колено бьет в пах, а Ломоносовский фарфор разлетается на бело-синие осколки, столкнувшись с усатой физиономией «нормального мужика». Георгий скрючивается от боли. Вера успевает протиснуться между ним и столом и почти добежать до двери из зала, как ее хватают за платье и тянут назад. Ткань трещит по швам, натягиваясь, затрудняя движения.

— Стой, шлюха! Я тебе покажу как настоящие мужики с такими поступают!

Она спотыкается, успевает схватиться за край стола — скатерть сползает на пол, сдернутая девичьей рукой.

— Откуда тебе знать, как поступают настоящие мужики!? Ты-то — дерьмо! — Вера дергает вышитый лен и весь праздничный стол летит под ноги Гоге — разбивается Хванчкара, желто-оранжевым пятном окрашивает брюки «мимоза». Кругом осколки и грязь, удивительным образом только ее вечернее платье не пострадало. Георгий воет что-то нечленораздельное, кидается следом, поскальзываясь на вывалившемся из миски холодце и врезается в едва прикрытую девушкой стеклянную дверь.

Звон стекла, мат, крики боли и, кажется, брызнувшая кровь остаются в большой комнате. Вера не оборачивается свериться с состоянием очередного насильника. Она хватает сумку, где лежит сотовый, впрыгивает в сапоги, срывает с вешалки пальто и кидается прочь из квартиры.

— Убью, сука! — воет вслед окровавленный Георгий, на четвереньках выползая в коридор, но девушка уже летит вниз по лестнице, на ходу нажимая экстренный вызов — кнопку «один».

— Герман! — кричит в трубку, едва услышав краткое «Да». — Забери меня отсюда! Забери сейчас! Забери!

И бежит, перепрыгивая за раз по две-три ступени, меньше чем за минуту оказываясь с шестого на первом.

Варшавский еще не вернулся. Он приедет только завтра — это осознание накрывает, когда звонок разрывается короткими гудками, распахивается дверь подъезда и Верка врезается в мать, волокущую пакет с майонезом, шампанским и зелеными мандаринами.

— Вероника? — Анна Николаевна пытается удержать дочь, схватив за руку, но та уворачивается, грубо отталкивает старшую Смирнову и вылетает из подъезда.

— Что случилось? — кричит вслед женщина.

— Ты случилась! — Верка в истерике не подбирает слова, кричит на весь двор, — и ебырь твой больной на всю голову! Изнасиловать меня хотел!

— Гоша бы не стал… — трясет головой Анна, но дочь не слушает недоверчивые бормотания. Вера бежит прочь, как можно дальше от этого проклятого дома, где не осталось ничего, чем бы она дорожила и никого, кто бы ее действительно любил.

— Ненавижу! — выплевывает она напоследок, громко, горько, и давится рыданиями, давно накопленных, но так и не пролитых слез.

Зажатый в руке сотовый звонит, когда Вера уже сворачивает за угол дома и бредет в распахнутом пальто через сугробы, не разбирая дороги.

— Вера, ты где сейчас? — Герман краток и собран. А она тщетно пытается подавить всхлипы, называя адрес.

— Цела?

— Да, — не считая нервов и синяка на запястье, она не пострадала. По крайней мере ничего не болит, только трясет так, что зубы стучат, а руки с трудом удерживают телефон и сумочку.

— Жди там, через десять минут за тобой приедет мой водитель. Узнаешь его. Мне до тебя добираться около часа. Сейчас отключусь, чтобы его вызвать, но после сразу тебя наберу. Поняла?

Она кивает.

— Вера, ты меня услышала? — вот теперь Герман на взводе и почти кричит из динамика. Конечно, он же не видит ее согласных кивков.

— Да. Я тебя услышала. Кто водитель?

— Шумахер. Твой малолетний Ромео.

* * *

Ездит Лешка по-прежнему, как гонщик формулы один. О том, что эта «девятка» за ней, Верка понимает по безумному форсажу с едва контролируемым заносом, с которым авто входит в поворот.

— Вижу его, — говорит в трубку.

— Даже я его вижу, а точнее слышу, — усмехается с другой стороны Герман. — Понты родились раньше Лехи. Тихо и незаметно — это не про него. Телефон ему дай, чтобы я убедился, что ты села в машину.

«Девятка» резко оттормаживается у автобусной остановки, пассажирская дверь распахивается, а из салона выглядывает знакомое веселое лицо:

— Лимузин подан! — парень улыбается во все тридцать два, а Вера едва не бросается ему на шею. Живой! Но вместо приветствия протягивает сотовый, где серьезный голос Германа дает какие-то указания в миг переставшему лыбиться Алексею:

— Да. Понял. Скоро будем, — Лешка будто в раз взрослеет лет на десять — краткие ответы, сосредоточенный взгляд и даже морщинка между бровей. По всему выходит — Варшавский для него авторитет. Но только Вера подмечает эту метаморфозу, как на мальчишеское лицо возвращается румянец, а выражением становится по-детски обиженным:

— Постараюсь, — бубнит, точно его только что отчитали за шалость и возвращает телефон девушке. Разговор завершен — на экране продолжительность вызова — двенадцать минут и тридцать две секунды. Она почти потратила получасовой лимит за эти шесть дней разлуки. Страшно представить, что вообразил Герман из ее невнятного бормотания, перемежающегося матом и истеричными всхлипами. Но, кажется, усатому Жорику лучше ходить оглядываясь и запираться на все замки.

Леха трогается медленно и едет до светофора со скоростью черепахи, на Веру при это смотреть избегает и продолжает оттопыривать губу.

— Что надулся, как мышь на крупу? — Смирнова, наоборот, не может отвести от водителя глаз — если бы не Лешка, гнить ей сейчас в каком-то притоне, служа подстилкой, таким как Гоша или Шланг.

— Сказано, ехать осторожно. Палыч ясно дал понять, что оторвет и куда засунет, если с тобой что случится.

— Так ты теперь работаешь на Варшавского?

— Не, бери круче, — Леха оживает и, забываясь, рвется с места на не успевший позеленеть желтый. — Я теперь с Шведом!

— Ингваром? — уточняет Вера.

— Вообще-то он Игорем Викторовичем представляется, но да. Обещает взять с собой личным водителем, представляешь? — голубые глаза горят мальчишеским восторгом. Она и забыла, какая у Лешки искренняя и заразительная улыбка. С ним легко, и усатый Георгий в салатах и холодце уже смешон, а не страшен. Десять минут они не говорят о прошлом, но болтают так, словно не расставались и не проходили вместе через ад на Кленовой.

— Вер… — парень смущается, отчего ямочки на порозовевших щеках выделяются еще ярче, — ты круто выглядишь. И это… В общем, я рад, что ты жива.

— Я тоже рада, и… — она подбирает верные, подходящие для всей глубины благодарности слова, но не находит, а просто накрывает ладонь на рычаге передач своей и говорит, срывающимся от искренних чувств голосом, — Спасибо тебе, Алеш. Если бы не ты….

— Да, ладно, — водитель тушуется еще больше, отдергивает руку и добавляет, — это ж я тебя в ту сауну привез. Так что, считай, просто пытался извиниться за….

Лехе еще труднее, чем ей облачать чувства в фразы. Избитая, истерзанная до неузнаваемости Верка навсегда в его памяти. Девушка понимающе кивает:

— Извинения приняты, — и переводит тему, — как ты собрался заграницу, тебе же еще восемнадцати нет?

— Летом будет! Игорь Викторович обещал учебную визу организовать.

— Ты же не хотел учиться? — иронично хмыкает Вера.

— Так-то в Рашке! Что может тут путяга дать? Ни знаний, ни перспектив. А там меня в колледж устроят, потом где угодно в мире смогу работать. Круто же, да?!

— Круто, — соглашается девушка, внезапно мрачнеющая от туманных перспектив своего будущего. Но грустным мыслям не дано в этот раз разбередить душу. Машина на обочине мигает дальним светом и Леха останавливается, взметая фонтаны свежего легкого снега.

С пассажирского выпрыгивает высокая фигура в короткой дубленке — знакомая смутно, точно не Варшавский. Вера напряженно достает сотовый — вокруг лес и, хотя Леха она доверяет, мало ли что? Но не успевают сомнения укрепиться, как распахивается водительская дверь и Герман Павлович, высунувшись по пояс, машет ей.

Едва бросит на бегу: «Спасибо, Лешка!», Смирнова вылетает под снег, чуть не врезаясь в высокого незнакомца

— Смена пассажиров, — усмехается мужчина в дубленке, старомодно кланяясь и протягивая руку. Вере не до реверансов — взгляд и все внимание приковано к Герман. Он не по погоде раздет — только футболка и джинсы, из салона джипа идет тепло, оборачиваясь клубами пара в холодном воздухе.

— Сударыня, приятно познакомиться. Наслышан и приятно поражен, — тем временем Ингвар, а то, что это он Вера уже догадалась, целует тыльную сторону ладони и смотрит в глаза. Она мямлит в ответ что-то дежурное, а затем вырывает руку, и, не заботясь о приличиях и производимом впечатлении, мчит к Варшавскому. В целом мире только он один — гарантия безопасности и только его прикосновений ждет ее тело.

Герман распахивает объятия, прижимает к груди, целует, не разбираясь: волосы, щеки, лоб, избегая только губ, которые так несвоевременно дрожат от нахлынувшей слабости.

— Я рядом, Вера, рядом. Все позади, — шепчет, делая за ее спиной прощальный знак Ингвару и Лехе, которые уезжают, не дождавшись пока девушка оторвется от своего спасителя.

— Едем! Мы еще можем успеть! — Герман почти принудительно разрывает кольцо ее рук и вынуждает сесть в машину, а после жмет по газам и джип несется сквозь ночь куда-то на городскую окраину. Они останавливаются на проселочной, на пригорке, откуда открывается вид на район в огнях.

— Что мы здесь делаем? — несмотря на жару в салоне Вера все еще зябко кутается в пальто — промерзла, пока ждала.

— Увидишь, — мужчина загадочно улыбается, крутя ручку магнитолы в поисках нужной волны. Динамики отзываются боем курантов.

— Загадывай желание! — подмигивает Герман, беря Верину ладонь в свою. Мысли мечутся, то и дело возвращаясь к ледяным глазам, способным быть такими жаркими, к высеченному из холодного мрамора лицу, сейчас поражающему своей ласковой теплотой. Она загадывает его — неопределенно, без подробностей и деталей, просто рядом, постоянной частью грядущего года и жизни. Облечь желание в слова не выходит, да и Варшавский не дает сосредоточится. На первых нотах мелодии Глинки*(«Патриотическая песнь» Глинки была официальным гимном России с 1991го по 2000 годы. Утвержденных слов у этого гимна так и не появилось) выскакивает из машины и увлекает за собой.

— Гимн надо слушать стоя! — на полном серьезе Герман вытягивается по стойке смирно и с торжественным лицом поет:

— Славься Отечество наше свободное, дружбы народов надежный оплот…

Исполнив припев, на Веркино растерянное недоумение мужчина поясняет:

— Привычка с детства. Без гимна Новый год не наступает. Раз нового нормального нет, приходится петь старый.

— Ты — коммунист? — с опаской спрашивает девушка.

— Скорее социалист с буржуазными замашками — заботясь об общем благе, не упускаю личной выгоды.

На вопросительно выгнутую девичью бровь Варшавский поясняет:

— Например, ловил бандитов, а поймал тебя.

— Удачно вышло, — улыбается Вера.

— Согласен, — Герман приобнимает за плечи, разворачивает к себе спиной, а лицом к городу, — а теперь смотри.

— На что? — успевает удивиться девушка, и небо взрывается первым салютом.

— На деньги на ветер, — смеется мужчина, — ночь черна, жизнь тяжела, но праздновать с размахом наш народ умеет.

Город гремит. Сотни дешевых китайских фейерверков раскрашивают полотно темных туч. Одиночные залпы и множественные вспышки озаряют дворы и скверы, куда высыпали встречающие новый год люди.

— Что ты загадала? — дыхание Варшавского опаляет шею, согревает мочку уха, будоражит кровь.

— Отпуск заграницей, — Вера почти не врет. Просто не готова признаться Герману в чувствах. — А ты?

— Поехать домой и заняться любовью с одной очень красивой девушкой.