— Уйди, Вер… — голос Варшавского звучит глухо. Внешнее спокойствие как тяжелое одеяло сдерживает пожар, полыхающий в серых глазах. Страшный, опасный, какого она не видела в его взгляде с ночи в клубе, когда обдолбанная ползала у ног, готовая отсосать за стакан воды.

— Уйди, или я за себя не ручаюсь! — рычит через сжатые губы, а взгляд рыщет по ее телу, почти физически ощупывает с головы до пяток и обратно, задерживается там, где кончается разрез, упираясь в скрытое кружево чулок, впивается в губы, которые Верка кусает, решая, что дальше.

— Нет! — и откуда только берется сила на короткое слово?! Упрямство, смешанное с желанием, подспудная нежность, рожденная из благодарности за спасение, жажда, терзающая душу, испившую чашу страданий до дна, требующая заполнить пустоту, раздирающую изнутри.

— Нет, — Вера встряхивает завитыми кудрями, и светлые локоны ложатся на плечи.

— Никуда я не пойду, — шагает вперед и каблуки отбивают марш по белому мрамору пола.

Герман не шевелится, лишь ладони сжимаются в кулаки, а напряженные желваки превращают резкие черты в точеность каменной статуи. Останавливается, когда подол платья касается мужских колен. Что дальше? Обнять? Коснуться? Что-то сказать? Задать вопрос? Девушка знает только одно — сейчас она нужна ему так же, как он был нужен ей весь этот месяц. Эта робкая близость меньшее, чем можно отблагодарить. Тонкие пальцы с алым маникюром подрагивают, губы приоткрыты эхом несказанных слов…

— Блять, Вера, — и пока она мнется, боясь и желая продолжения, руки Германа подхватывают ладони, тянут на себя, вынуждая сделать последний шаг — вплотную, так, что живот обжигает горячее дыхание, а лоб Варшавского упирается в ее тело, чуть ниже груди.

— Зря, — шепчут губы, обдавая жаром через ткань платья, а сильные, чуть шершавые пальцы уже сплетаются с тонкими, дрожащими, решая за них двоих.

— Почему? — вопрос срывается с губ, не ради ответа. Просто молча ждать — боязно и мучительно. А тело сводит адским коктейлем страха и предвкушения. Руки Германа уже выше — сжимают талию, скользят по спине, медлят на лопатках, путаются в распущенных волосах. И сам Варшавский больше не сидит — вскакивает, возвышаясь над ней, смотрит в глаза, опаляет чувствами — адреналин недавней схватки, ярость гнева, похоть страсти — все это в воздухе, в запахе, в порывистых движениях, в животном аромате кожи, перебивающем стойкий парфюм.

Она прекрасное знает «почему». Чувства Варшавского как на ладони, горят в расширенных зрачках, будоражат неосторожными ласками, подчиняют лавиной подавляющего желания.

— Я тебя хочу, Вер, — шепчет очевидное, сжимая в горячих ладонях ее лицо. — Пиздец, как хочу.

Его пальцы гладят по щекам, очерчивают подбородок, брови, губы, стирают помаду, требуют, но… Но глаза Германа ждут, медлят в нескольких сантиметрах от Веркиного лица, ловят каждое движение ресниц, каждый едва уловимый вдох… Она видит, чувствует, как мужчину разрывает потребностью близости, и все же Варшавский ждет, сам не свой от желания, медлит из последних сил, позволяя ей — отступить, сбежать, струсить? Или поддаться, решиться, принять, несмотря на боль и страх?

Ее тело давно знает ответ. Сердце бешено стучит в висках, огонь течет в крови, стекая к низу живота, и разум сдается, уступая природе чувств. Девичьи губы приоткрываются, позволяя мужским пальцам скользнуть по влажной внутренней стороне, оттянуть, вымогая стон, и обезуметь, ощутив мимолетное касание кончика языка.

Герман вспыхивает, прижимается, поглощая, накрывая несдержанным, подавляющим поцелуем — глубоким, властным, требовательным, бесконечным до потери дыхания. Веркин ответ робок и слаб, но руки ее, сплетенные на мужской спине, говорят о многом. А ладони Варшавского точно одержимые гладят сквозь платье: обхватывают грудь, опускаются на талию и ниже, туда, где на бедре начинается разрез. Герман неудержим и это пугает и заводит почти в равной степени. Почти, потому что Верка вздрагивает, когда рука мужчины задирает ткань и скользит по кружеву чулок вверх, до голой кожи.

Едва заметная дрожь, неуловимая пауза в трепете языка, ладони, внезапно не лежащие на груди, а упирающиеся, чтобы оттолкнуть и… Герман отстраняется — чумной от раззадоренных чувств, не способный полностью оторваться от ее губ.

— Мне не сдержаться… — тяжелое дыхание жжет щеку, но бесконтрольные слезы холодным контрастом текут, соленой горечью приправляя их страсть. — Зря ты осталась, Вер….

— Нет, — упрямо повторяет, сдерживая всхлип. И добавляет искренне: — Я тоже тебя хочу, Герман… Но не знаю…. Не знаю, как… смогу ли я….

Больше говорить нет сил, рыдания душат, портят макияж, искажают лицо, и хочется убежать, лишь бы он не видел этого позора.

— Сможешь, — голос внезапно мягок, хоть и хрипит от подавляемых эмоций. — Ты сильнее многих. Прости, что я…

Герман приподнимает ее лицо, стирает слезы подушечками пальцев:

— Прости. Ты такая красивая. Сложно сдерживаться рядом с тобой…

— Ты неплохо справлялся. До сегодняшнего дня, — Верка улыбается сквозь слезы. Криво, кратко, неестественной, но Герману хватает этой странной, похожей на гримасу улыбки.

— Был на взводе. Забылся, что ты…

— Испорченная? — она сама подбирает слово.

— Не то, — Варшавский прижимает к себе — в этот раз бережно, как хрупкую вазу горного хрусталя. — Ранимая. Нежная. Чувственная и чуткая, а я, как грубый варвар — способен только разрушать красоту, — последняя фраза звучит едва слышно на ухо. Герман обнимает с нежностью, шепчет тонкой коже над воротником, вдыхает запах светлых волос, ведет ладонью по руке — медленно, осторожно, в этот раз никуда не торопясь, хотя Вера видит — он все еще возбужден, да так, что чудом не рвется молния на брюках. Но осторожен и ласков — ради нее.

Благодарно сплетаются пальцы и высыхают слезы. Отступает паника — она в безопасности, здесь и сейчас. Рядом с ним. А мужчина опускается все ниже, продолжая обнимать — талию, бедра, ноги, пока не оказывается стоящим перед ней на коленях, вопросительно смотрящим снизу вверх.

— Что ты задумал? — звучит вслух или остается невысказанным в мыслях? Неважно, потому что Герман будто слышит, отвечая:

— Буду тебя приручать. Приучать к себе. Можно? — губы усмехаются, а в глазах пляшут черти.

— Но… — не хочется возражать. Даже когда ладонь Варшавского начинает обратный путь, обхватывая лодыжку, вверх. Гладит колено, поднимается вдоль линии разреза до кружевной резинки.

— Чулки, Вер? — смеется снизу Герман, подмигивая и провоцируя. — Уверена, что не замышляла слегка пошалить?

Она краснеет, прикусывая губу, чтобы сдержать стон, когда горячие пальцы медленно движутся вдоль линии шелка к внутренней стороне бедра, приподнимают платье, открывая черный треугольник стрингов.

— Сюда могут зайти… — цепляется за соломинку, зная, что уже не выплывет из этого омута, чувствуя, что хочет утонуть в накатывающей страсти — всем телом и всей душой.

— Не бойся. Дверь открывается изнутри, а ты закрыла защелку. Все продумано для комфорта ВИП-гостей, — в голосе Германа нежность, а в глазах пожар.

— Не бойся, — повторяет мужчина, а после подталкивает, усаживая на стол. — Я не сделаю тебе больно, но постараюсь сделать очень хорошо…

* * *

Под ладонями белая скатерть, в голове сумбур, у ног — Варшавский. Перед ней никогда не стояли на коленях, а вот она за последние месяцы — регулярно. Но то было унижение и горечь, а сейчас…

Герман предельно нежен и мягок, хотя взгляд устремленных на Веру серых глаз темен — желание расширило зрачки, съело радужку. Интересно, ее глаза сейчас такие же? Потому что — она хочет, хоть и боится до смерти того, что вот-вот произойдет. Ладонь мужчины уже между ног, лаская, вымогает раздвинуть колени, подпустить ближе, позволить больше. Но Вера ждет, глядя как платье задирается все выше, уступая умелым движениям соблазнителя. Каждое касание вызывает дрожь, отзываясь в теле электрическим разрядом. А когда губы Германа, помогая ладоням, прокладывают дорожку поцелуев от колена по внутренней стороне бедра — кожа мурашится, реагируя то ознобом, то жаром. В остальном же — Верка, как истукан, лишь вскидывает ресницы и сильнее вгрызается ногтями в стол. Одно то, что не убегает и позволяет себя касаться, уже достижение. От происходящего неловко — нет бы броситься к нему на шею! Сидит куклой, даром, что дышит прерывисто. Но мужчина и не думает торопить, хотя пальцы обеих рук уже под кружевом чулок, приспускают, давая губам пространство для поцелуев. Не кусает, не тянет, не оставляет засосов. Как читает мысли, избегая всего, что может причинить не столько физическую, сколько душевную боль. Лишь ведет кончиком языка по горячей коже, возбуждая все сильнее, так что бедра поддаются, раздвигаясь, уступая неумолимому приближению сладкого, неведомого ранее.

Как девственница! Откуда столько скромности и стеснения?! Вера злится на себя, но ничего не может поделать. Краснеет, бледнеет, не знает, как вести. Варшавский решит, что она бесчувственное бревно!

От путаницы мыслей отвлекает настойчивая ласка. Девушка шумно вздыхает, когда Герман целует ткань трусиков — уже влажных от ее желания. Поддевает указательным тонкую материю и отодвигается в сторону, вынуждая затаить дыхание. Девичье тело непроизвольно напрягается от предвкушения, губы поджаты, а ресницы дрожат. Язык Варшавского касается половых губ, задевает едва выступающий клитор, а ладонь накрывает пах.

— Как тебе нравится? — спрашивает, стоя на коленях между ног, внимательно изучая реакцию.

— Не знаю, — Верка шепчет, а щеки горят от смущения. Она не врет, действительно не знает. По любви в ее жизни был лишь Димон, а тот брал чувствами и непринужденной радостью бытия, особо не заботясь специально угодить. Им было просто хорошо от первозданных, ранее неизведанных чувств. Сейчас же Герман, кажется, искреннее хочет знать ее желания.

— Меня никогда не…

Лизали? Ласкали орально? Делали куннилингус? — пока она подбирает слова, Герман усмехается, а руки мужчины не медлят, стягивают белье, лишая последней защиты. И тут же, не давая опомниться стремятся к самому нежному естеству, раздвигают складки внешних губ, позволяя языку уже не легко касаться, а изучать, надавливая и вылизывая каждый миллиметр.

— О-ох, — бесконтрольно срывается с губ, когда ласка задевает чувствительную точку.

— Нравится? — Варшавский облизывается, отрываясь на миг, но не прекращая ласкать уже пальцами, постепенно подбирающимися к входу в вагину.

— Ммм, — мычит Верка, закрывая глаза, и чувствуя, как к ладоням вновь присоединяется рот. В этот раз целуя, вбирая в себя и набухающие от возбуждения губы, и клитор, вибрирующий от прикосновений, Герман уже не так сдержан — движения языка сильнее, глубже, проникают внутрь, готовя путь пальцам. Сначала одному, а следом двум, трем….

— А-ах! — Вера дергается от внезапной резкости, настойчивости прикосновений. Не к месту память выдает на опущенных веках кадры множественных изнасилований. Пальцы Варшавского внутри вызывают не удовольствие, а фантомную боль прошлого. Девушка дергается, пытаясь отстраниться, сорваться с крючка. Напрягается, стараясь сомкнуть колени.

— Тсс, тише-тише. Все хорошо, — возвращается к ней фраза, сказанная давным-давно в темной спальне на ухо дрожащему от душевного холода и мучительной памяти Варшавскому. Только теперь шепчет Герман, уже вынувший из нее пальцы, и взволнованно смотрящий, как Верка дрожит, готовая опять разрыдаться.

— Мне остановится? — спрашивает серьезно, а она в ответ сильнее мотает головой, отрицая:

— Нет-нет, продолжай. Только… — впервые говорить вслух о желаниях непривычно и сложно. Сквозь смущение звучит, — только без рук, можно?

— Хорошо, — в голосе Германа довольство и поощрение, а ладони покидают девичий пах, чтобы устремиться выше, туда, где сквозь тонкую ткань наметились твердые вершины сосков.

— А так можно? — прищуривается с легкой усмешкой, обхватывая грудь и массируя чувствительные ареолы. Вместо ответа Вера стонет, неожиданно громко для самой себя.

— Будем считать это «Да», — последнее, что срывается с языка мужчины прежде, чем он возвращается к пытке сладким удовольствием, растекающимся волной наслаждения по девичьему телу.

Клитор пульсирует, отзываясь на ускоряющееся, интенсивное вылизывание. Грудь ноет восхитительной истомой, требуя еще и еще вибрации пальцев, ласки сильных ладоней, уже не столько осторожных, сколько настойчивых — сминающих платье, втирающих кружево бюстгалтера в заострившиеся эрегированные соски.

— Да, — хрипло стонут губы. Сдерживаться невозможно. Пальцы впиваются в скатерть, сжимают белый хлопок, пронзают ногтями, кажется, насквозь.

Внизу мокро. От слюны Германа, или это сок ее возбуждения? Поцелуи Варшавского, изредка сменяющие интенсивные движения языка, пошло хлюпают. Но звук этот возбуждает еще сильнее — теперь Верка дрожит не от страха, а от невероятного, не испытываемого ранее желания, сильного настолько, что любое прикосновение отзывается удовольствием, приближающим к оргазму. Но ей жадно хочется большего, растянуть наслаждение, продержаться у самой вершины, куда ее вознесли ласки этого невероятного и такого горячего мужчины с ледяными глазами и выточенным из мрамора лицом.

— Еще! — требует, когда Герман замирает на миг, и улыбается, не видя, но зная — на его губах знакомая усмешка от ее ненасытности. Варшавский медлит, смотрит на нее — взлохмаченный, раскрасневшийся, не спешащий продолжать.

— Пожалуйста… — почти скулит Вера, шире раздвигая бедра, подставляясь магии искусного языка, волшебству чутких губ.

— Ты красиво кончаешь, — улыбается Герман, и едва девушка успевает возразить:

— Я еще не…, — как пальцы сжимают, чуть подкручивая, напряженные соски, а язык сливается с клитором в неистовой пляске огненного танца страсти. Тело пронзает, сводит судорогой сильного оргазма, выгибая дугой навстречу коленопреклоненному мужчине, срывая с губ неразборчивое сквозь протяжный стон имя:

— Герман… — Вера шепчет, распластавшись на скатерти, чувствуя, как под кожей мириады звезд взрываются и рассыпаются фейерверками восторженного наслаждения.

— Вера, — он уже стоит рядом, откидывает с влажного лба прилипшие локоны, очерчивает приоткрытые губы, смотрит безотрывно так, что, кажется, она сейчас кончит второй раз от одного взгляда. А потом целует, оставляя на губах влажную сладость. Теперь девушка отвечает — податливо, откровенно, не таясь более. Куда теперь прятаться и бежать? Сейчас она готова на все — нет прошлого, нет боли, есть настоящее вне времени и пространства, а в нем Герман, понимающий без лишних слов.

Лежащей на столе Вере открывается прямой обзор на ширинку Варшавского, все еще бугрящуюся эрекцией. Не спрашивая, девушка тянет руку к ремню, отщелкивает пряжку, но мужчина останавливает, накрывая ее ладонь своей:

— Что задумала?

— А ты? — очевидный вопрос понятен без уточнений. Она должна, точнее нет, она хочет отблагодарить, но Герман не спешит принять предложенное.

— Это не рынок, Вер. И не обмен. Ты не обязана. Принцип «ты мне — я тебе» отдает гнилью и эгоизмом. Не чувствами…

— Но… — пальцы расстегивают пуговицу и тянут молнию вниз, — если я этого хочу? Ты будешь изображать недотрогу?

Теперь усмехается уже девушка, перевернувшись на живот и наблюдая, как в серых глазах борются разум и желание, а в штанах напротив — все очевидно и однозначно. Варшавский избегает ответа, наклоняется и целует, точно благословляя — трижды — в лоб и обе щеки:

— Мой падший ангел.

И Вера плывет от этого «мой» …

* * *

— Удачно не успели еду подать, — в Вере откуда-то берется игривая легкость или это волшебное преображение от подаренного Варшавским оргазма? Она лежит, упираясь на локти посреди стола, где действительно, лишь салфетки, да солонка с перечницей. Хороша бы она была распластанной посреди тарелок с салатом и мясной нарезкой. От представленной картинки девушка хихикает, вызывая удивленный изгиб брови Германа.

— Между заливным и оливье, — поясняет она, уже с трудом сдерживая смех. Теперь улыбается и Варшавский, вот только его улыбку стирает кончик языка, быстро облизывающий пересохшие губы, а ладонь непроизвольно касается ширинки. Конечно, с таким стояком не до смеха. Вера подвигается ближе, и глядит снизу вверх, так же как он на нее несколько минут назад. Отчего-то волнительно. Не к месту вспоминается Кравчук, называвший ее королевой минета. Прогоняя мерзость прошлого, качает головой, тут же ловя мимолетное недовольство на лице Германа. Вероятно, он решил — она передумала, но не хочет подавать виду, что разочарован. Исправляя ситуацию, стремится ближе и тянет к себе, схватив за ремень, чтобы тут же потереться щекой о выпирающий бугор в штанах.

Шумный глубокий вздох. Прикрытые на миг серые глаза. И ладони на ее плечах — не давящие, удерживающие от следующего шага. Герман молчит, но теперь и Вера освоила чтение мыслей. «Ты точно хорошо подумала?» — спрашивает пристальный взгляд.

«На хер мысли!» — отвечает ее улыбка — чумная, безбашенная, подкрепленная поцелуем в выемку пупка, видную сквозь расстегнувшиеся пуговицы рубашки. Варшавский вздрагивает. Неужели не верил, что она действительно настроена серьезно? Или что-то не так? Дальнейшим мыслям мешают действия Германа — он резко расстегивает молнию и высвобождает член из трикотажа трусов. Гладкая головка едва не касается приоткрытых девичьих губ. Верка улыбается. То, что Герман сделал с ней, то, что она планирует сделать с ним — доверительная близость, а не пошлое потреблятство, как до этого. Прочь! Она гонит ненужные мысли и сравнения, не желая портить миг — страсть и ожидание в устремленных на нее глазах, горячая кожа, просвечивающий узор вен. Мимолетное касание губ — не поцелуй, но легкие штрихи, намеки будущих ласк по всему стволу до темных коротко постриженных волосков в паху. Ни Димон, ни Кравчук на такое не заморачивались. Интересно, готовился к встрече с ней или всегда следит за собой?

Обратно по члену Вера ведет языком, обводя все больше набухающие вены, с наслаждением отмечая учащающееся дыхание Германа. Ей нравится, адски нравится эта реакция на ее действия. Возбужденный, подвластный ее ласкам, покорный едва уловимому движению губ. Единственный, кого она готова подпустить близко, тот, кому она отдалась, сумевший через страх и боль привести ее к удовольствию, и которого теперь с не меньшим удовольствием она подчиняет себе.

Верка облизывает головку, как самый вкусный леденец, то и дело взволнованно косясь на реакцию Варшавского. Тот ловит ее взгляды, все больше пьянея от страсти. В какой-то момент не выдерживает — вздергивает под руки вверх, вынуждая сесть на стол, лишь затем, чтобы впиться в ее губы.

— Ты с ума меня сведешь, — шепчет между поцелуями, покрывающими лицо, шею и даже грудь сквозь платье.

— Сведу? — на Веркиных губах улыбка победительницы. Давно забытая улыбка королевы. Дальнейшие слова принадлежат той, старой Смирновой, не знавшей горечи и поражений:

— Мне казалось — уже свела.

Герман смеется в ответ, а девушка понимает, что никогда до этого момента не слышала его искренний смех, низкий, грудной, счастливый, идущий из глубин самой души.

— Так вот что может растопить ледяное сердце, — Вера мурлычет под нос, слезая со стола, прижимаясь к мужчине вплотную так, что член до боли давит в живот, а после девушка скользит вниз нарочито медленно, чтобы он чувствовала упругость ее груди. Все ниже и ниже, пока не оказывается на коленях.

— Тебе удобно? Может сядешь на стул или под ноги что подложить? — голос хрипит, но забота в нем настоящая. Но Верка уже готова на все, или почти на все. Хотя, реши Варшавский ее сейчас трахнуть, кажется, возражать она уже не будет. Но Герман слишком порядочен и чуток.

— Замолчи, — командует, удивляясь, откуда столько внезапной смелости. Власть над мужчиной, чье достоинство она сжимает в обеих руках, опьяняет лучше шампанского. Герман усмехается, но слушает, внезапно подхватывая ее ладонь, ведя по члену до мошонки — показывает, как надо. Указательный и большой сами собой смыкаются в кольцо, а губы, не медля больше, обнимают головку, посасывая.

— А-ах, — стонет любовник, подтверждая верность движений. Вера постепенно все глубже берет в рот, то чуть усиливая, то слегка ослабевая нажим, а стоны Германа благословляют на продолжение. Она принимает на всю глубину — хоть какая-то польза от длинного шланга — оказался неплохим тренажером. А после медленно отпускает, имитируя легкие покусывания, от которых Варшавский буквально впивается ладонями в ее плечи и всасывает воздух через сжатые зубы:

— Боже, Вера… Так, да!

Девичьи пальцы ласкают мошонку, скользят по влажному от слюны стволу, дублируют движения губ, снующих туда-сюда по члену. Язык надавливает и вибрирует, усиливая нажим на каждое несдержанное «да» Германа. Она ускоряется, чувствуя, как трется головка, стирая нежную мягкость губ и мысленно благодаря, что Варшавский, хоть и держит ее крепко, не толкается в самую глотку, позволяя избежать рвотных позывов. Выдержке этого мужчины может хватить на десяток — он отзывчиво принимает, подсказывая свои желания и привычки словами, направляет легкими касаниями, но при этом не делает ничего, что может доставить ей дискомфорт.

— Не останавливайся, — просит, когда Вера начинает чувствовать покалывание в затекших ногах. Губы горят от непрерывного трения, движения все быстрее. Эрекция на пределе, член занял весь рот, ладонь сжимает яички, одновременно гладя промежность. И Герман кончает и с громким, похожим на сдерживаемое рыдание стоном, изливается чуть сладковатой спермой, дрожа и склоняясь к девушке для крепких объятий.

Они сидят на полу, раскрасневшиеся, взлохмаченные. Она в задранном платье, он с выбившейся из расстегнутых брюк рубашкой. Их поцелуи нежны, их ладони сплелись пальцами, и весь мир за пределами ВИП-зала перестал существовать. Герман расслабленно нежен, и Вера ластится в ответ, чувствуя, как внутри расправляет крылья новое чувство, пока безымянное, но очень похожее на счастье.

* * *

Первые тосты и закуски Герман и Вера пропустили, вернувшись в зал напоенный ароматами котлет по-киевски и свинины по-французски.

— Как я выгляжу? — в который раз спрашивает девушка, перед тем как откинуть бархатную портьеру и предстать перед любопытными взглядами коллег.

— Лучше всех, — улыбается Варшавский, приобнимая за талию и оставляя на щеке легкий поцелуй, — но лимон бы тебе съесть не помешало — лицо больно довольное.

— Тебе тоже, — смеется Верка, жалея, что невозможно дольше задержаться в полумраке ВИП-зала. В толпу людей и шумный праздник совсем не хочется.

— Мне придется тебя оставить, — Герман вновь собран и по-деловому серьезен. — У нас с партнерами не закончен разговор.

— Разговор о сломанном носе?

— Сломанный нос, надеюсь, в наш бизнес больше не сунется. Хотя, зная Радкевича, можно ждать любой подставы. Держись от него подальше, Вер.

— Почему? — она вспоминает с какой готовностью Алинка нырнула в объятия малинового пиджака Владимира Феоклистовича. Если он опасен — не стоит ли предупредить помощницу юриста?

— Пока я могу только носы ломать, но не доказывать причастность Вовки к…, — Герман осекается, обводит зал подозрительным взглядом, а после еще раз целует ее — жарко в губы, при десятке устремленных на них взглядов. Верка столбенеет на долю секунды, не готовая к такому публичному признанию близости, а после отвечает, обвивая за шею руками, отдаваясь поцелую со всей силой еще не угасшей страсти. По хер на всех. Пусть смотрят. Пусть перемывают кости. Пусть шепчутся за спиной. И без этого поцелуя давно ползут слухи, а сплетники их с Варшавским в курилке перетрахали во всех позах, в таких подробностях, точно свечку держали. Теперь будет что обсудить за кофе. Она с ним. Остальное не имеет значения. И губы открываются, позволяя языку любые вольности.

— Не сейчас, — усмехается Варшавский, отстраняясь, — а то придется запереться с тобой до конца застолья. Вернусь, продолжим, обещаю. Еще захочешь, чтобы я отстал.

— Не захочу, — на выдохе в губы, а после едва слышное, — ты вернешься?

— Постараюсь. Но если нет — езжай с остальными. Развозка доставит до дома.

Он уходит стремительной походкой, не реагируя на вопросительный взгляд Лидии Шуваловой, резкостью движений вынуждая официантов вжиматься в стены, уступая дорогу. Когда за Варшавским закрываются стеклянные двери, ведущие в зал, все внимание переключается на Верку — оно буквально жжет сквозь платье, заставляет щеки алеть, а руки мучительно стискивать сумочку. Под защитой Германа ей нипочем целоваться на виду, но сейчас хочется спрятаться от расспросов и любопытства. Вера с трудом гасит порыв кинуться к выходу. Нет! Такого удовольствия наблюдателям она не предоставит. Плечи расправлены, грудь вперед, длинные волосы отброшены за плечи — от бедра! Все-таки, она — королева. Хоть и падшая, хоть и бывшая, но после того, что только что произошло в ВИП-зале, она, кажется, может пройти с высоко поднятой головой с десяток метров по гладкому мраморному полу — ровно столько нужно, чтобы выйти на широкий, выходящий на набережную балкон. Там — никого, лишь Питер в огнях и спасительная сигарета в дрожащих пальцах.

— Быстро ты его охомутала, — высокомерный, застающий врасплох голос — Шувалова собственной персоной! Вера от неожиданности давится дымом, попавшим не в то горло.

— Это не то… — начинает она.

— Что подумали все собравшиеся восемьдесят человек? — продолжает Лидия Александровна, подходя ближе и опираясь о перила. Ее движения неторопливо медлительны, точь-в-точь как у младшего брата.

— Меня не ебет, кого ебет Варшавский, — сообщает женщина, и до Веры доходит — начальница пьяна в мат. Иначе бы выбирала выражения цензурнее и приличнее. — Но стервец ловко пометил территорию от других кобелей.

Даже спрашивать о ком она не надо. Шувалову несет по рельсам алкоголя — поток слов не остановить.

— Такие девки, как ты не знают, что такое холодная постель. А на таких, как мой Сашка сами запрыгивают.

Эту реплику Вера не может оставить без ответа:

— Я не на кого не запрыгивала.

— Ой, не пизди! С тех пор, как у брата появились деньги, он редко спит один. Всегда найдется шалава, которой толщина кошелька важнее длины хера и красивой хари. И это при том, что любой боров в свинарнике Сане даст десять очков форы. А про Ингвара и Володю что говорить — мужики видные, неудивительно, что у обоих член в штанах бывает реже, чем в щели какой-нибудь фотомодели. На хер ему не всрались чувства, верность, мудрость — подавай доступную тупую куклу на ночь.

В голосе Лидии — обида и горечь отверженной женщины, но Вере нет дела до личной жизни начальницы. Волнует ее другое:

— А Варшавский?

— Герка-то? Временами, трахает каких-то простипом, конечно. Надо же куда-то сливать. Но никого близко не подпускает. Однолюб. За Любкой своей еще в училище бегать начал. Для курсантов и училок тогда мода была — танцы устраивать, ну или для будущих военных и медсестричек. Логика такая — мужика распределят в самую жопу страны Советов, а жена учительница или медработник в любом военном городке пригодится. Любава как раз в педагогическом училась. На танцах и познакомились. Тогда же он Володе первый раз нос сломал. Подрался с лучшим другом из-за девки. Ты на нее похожа, кстати.

Вера удивленно вскидывает ресницы, пытаясь отделить истину от потока пьяного сознания. Шувалова на нее не смотрит. Покачивается, держась за перила, и плывет по волнам прошедшей молодости.

— Такие же глазки яркие в пол лица и волосы светлые. Только его Любовь была статная, попородистее что ли, настоящая русская красавица и сразу видно из приличной семьи. Отец тоже военный, а мать — учитель биологии и географии.

Девушка едва слышит дальнейшее. «Его Любовь» — эти слова ранят в самое сердце. Глупо ревновать к прошлому. Его не переделать, не победить — эта схватка будет проиграна даже не начавшись. И все-таки упоминание жены Германа царапает незажившие шрамы. У них обоих разбиты сердца. Каждый скорее мертв, чем жив от перенесенных потерь. Но, Вера в этом почти уверена, сегодня у них получилось обрести свободу от демонов прошлого. Пусть и на очень краткий миг.

А Шувалова продолжает исповедь вечернему Петербургу под алкогольной сывороткой правды:

— Когда Люба пропала три года назад, Герка был сам не свой. Помню, морозы были страшные, я курицу за окно вывесила утром, а к вечеру ее сперли уже. И вот я злая как собака, ору на вечно голодного Сашку, а тут дверь входная без звонка и стука распахивается, мы тогда еще запирать не привыкли — всех соседей же знаешь. Так вот вваливается Герман бледный как полотно — Любаша, говорит, домой не пришла, в школе нет, и подруги не знают где. Поначалу мы всерьез не восприняли, думали, зря панику разводит — объявится к ночи, может в очереди, где застряла. Я тогда еще начала ему вещать, как сама намедни три часа ждала в мясном отделе привоза. А он все одно заладил — пропала… Когда она и на следующий день не появилась — пошли в милицию. Герман всех своих на уши поднял, сперва город вверх дном перевернули, а потом и весь район. Ориентировки по всей стране разослали. А нашли только весной.

Шувалова замолкает надолго. Вера успевает докурить и взять следующую сигарету. И только когда и та догорает до половины, женщина продолжает:

— Как сугробы растаяли, так тело ее и нашли на просеке, почти у самой Москвы. Той самой, где за год до этого откопали несколько женских трупов. Герман вел это дело. Экспертиза установила групповое изнасилование и убийство с особой жестокостью. Бедную девочку пытали несколько месяцев.

Вера ахает:

— Нашли, кто?

Лидия качает головой:

— Герман подозревал торговлю людьми, говорил, что вышел на след, но начали поступать угрозы, требования отступить. Варшавский считает — Любу убили из-за него, как предупреждение не лезть. Но доказать не смог, а после его сняли за конфликт интересов. Тогда он второй раз Володьке нос сломал. Сегодня вот третий был. Шарше-ла-фам, как говорят французы. Прямо народная примета: если у Варшавского проблемы с бабой, жди сломанного носа Радкевича.

— При чем здесь Радкевич?

— Вовка не нашел убийц Любы и других девушек. Так глухарь и висит. А Герман вбил себе в голову, что Радкевич сознательно слил дело, испугавшись за свою жизнь или получив взятку. Той дракой в управлении завершилась карьера Варшавского и многолетняя дружба их троицы мушкетеров.

— Мушкетеров? — предчувствие заставляет Верку всем корпусом развернуться к Шуваловой.

— Да, они еще с учебки так себя называли — Атос, Портос и Арамис — Вовка, Санька и Герка.

Сердце бешено стучит в висках. Недокуренная сигарета падает на мрамор балкона. Неужели она подозревала не того?! Атос — Владимир Радкевич — чертов граф де Ля Фер!