Тяжелый черный пистолет тянет сжимающие его девичьи ладони вниз, но Верка держит, чувствуя себя крутой героиней боевика. Оружие добавляет десяток очков ощущению неуязвимости. Она несколько раз картинно вскидывает руки и прищуривается, целясь в стоящую на поваленном дереве бутылку. Герман не шутил — они действительно в лесу и в ее руках самый настоящий ТТ.

— Оружие киллеров, — усмехается Варшавский, наблюдая за ее реакцией. Вот только девушке плевать, даже если этот вытесанный изо льда и камня брюнет окажется наемным убийцей. Точнее, почти плевать. Род занятий Германа спустя неделю знакомства все еще загадка. Бывший мент, а нынешний…? Кто? Но, несмотря на вопросы, она ему верит. Кого бы он не убил, какие демоны и черти из ада не плясали бы в глубине пронзительных глаз, Вера точно знает одно — рядом с Германом она в безопасности. Он не тронет, не сделает больно, не пойдет против ее желаний. Хотя… Это самое «хотя» временами проскальзывает в темнеющем взгляде, проходящем ее с головы до ног, в ладонях, замирающих на плечах дольше необходимого, помогая надеть пальто, в успокаивающей улыбке утром, когда встречает ее у подъезда, в теплом шепоте у самого уха сейчас, рассказывающем устройство смертоносного оружия точно сказку на ночь.

— Это — пневматика, не боевой, но точная его копия. Убить таким можно птицу или мелкую бродячую шавку. Человека разве что выстрелом в упор или попав в глаз, но приятного все равно мало. Самозарядный, для первого выстрела надо взвести. Вот так, — Герман передергивает затвор. Легко, четко, кажется, совсем без усилий.

— Теперь предохранитель и можно стрелять, — Варшавский рядом, стоит в пол оборота. В морозном воздухе его запах — хвои, табака, нового кожаного салона, вплетенный в зимний лес странной гармонией ароматов. Верка невольно косится на мужчину — резкий профиль на фоне припорошенных белым снегом ветвей.

— Не отвлекайся. Целься чуть выше, — Герман приподнимает ее ладони своей, поправляет хват и кладет палец сверху на указательный, лежащий на курке. У Варшавского теплые руки, а в движениях мягкая плавность хищника. Выстрел звучит тише, чем ждет Вера, ладонь с непривычки вскидывает отдачей вверх. Если бы не Варшавский она могла бы и выронить пистолет от неожиданности.

— Испугалась? — мужчина усмехается, но голос звучит почти нежно, или ей уже мерещится в каждом его действии забота? Забота, которая окружила ее спасительным коконом. Забота, к которой она, кажется, начинает привыкать.

— Еще! — ее руки вновь крепко сжимают пистолет.

Два из шести попадают в цель. Сменить обойму оказывается значительно проще, чем взвести курок. С непривычки не хватает ни сил, не резкости, но Герман терпелив, и у нее начинает получаться.

— Кучно кладешь, — хвалит учитель, прислонившийся на капот и раскуривающий сигарету. Верка довольно улыбается, жмет курок — третья по счету бутылка наконец-то разбивается на осколки. Но пальцы уже сводит, а запястья болят от непривычной тяжести ствола.

— У тебя есть боевой? — спрашивает, как бы между прочим, протягивая пистолет, рукоятью вперед. Герман автоматически ставит на предохранитель и убирает в карман кожанки.

— Конечно, — легко срывается с губ вместе с облаком табачного дыма. Мужчина смотрит прямо в глаза, ждет продолжения вопроса, а Вера молчит. Вот так в лоб спрашивать страшно и она мнется, отводит взгляд, изучает серое, начинающее темнеть небо короткого зимнего дня.

— Спроси, о чем думаешь, иначе так и будет грызть, — Варшавский настаивает, уже рядом, вплотную к ней, провоцирует, лишая путей к отступлению.

— Чем ты зарабатываешь? — выпаливает едва ли не быстрее, чем вылетают пульки из пневматики и замирает, боясь честного ответа.

— Консультант по вопросам безопасности, — Герман усмехается, в голосе прямо-таки мальчишеский задор.

Вера кивает, хотя ответ скорее дипломатический, чем правдивый.

— Не киллер, — добавляет мужчина уже без улыбки, — ты же это хотела знать?

И смотрит в душу — насквозь, через смущение и робкий испуг, через растоптанную невинную наивность юности, через перенесенные унижения и боль, в самую глубину той Веры Смирновой, которой, кажется, ей еще только предстоит стать. Можно не кивать и ничего не говорить — Герман и так поймет. Потому она улыбается и просит сигарету, лишь пальцы слегка дрожат, выдавая волнение.

— Руки ледяные! Замерзла? — едва коснувшись ее ладоней, помогая прикурить, Герман притягивает к себе, распахивает куртку и прижимает к груди. От внезапности жеста Вера обалдевает, а мужчина уже пристраивает ее свободную руку у себя на поясе, заставляет обнимать.

— Докуривай и поедем, в машине быстро согреешься, — теплота слов оседает на выбившихся светлых прядях.

Какое там курить!? Она даже дышать забыла как — под ладонью тонкая ткань джемпера, а под ней горячее мужское тело. Сам собой в памяти всплывает их поцелуй и голый Герман, возбужденный, сжимающий ее в объятиях.

— Отпустить? — кажется до Варшавского только дошло ее состояние. Или он ждал другой реакции и сейчас лишь изображает недоумение?

— Нет, — она выдыхает вместе с первой затяжкой, отвернувшись, но зная — напряжение на скуластом лице сменилось краткой радостью. Ничего больше — ни движения, ни слова, ни намека — они просто стоят посреди запорошенного снегом леса и разделяют один на двоих морозный воздух. Молча, пока не кончится сигарета, которую Вера тянет до самого фильтра, хотя могла бросить в любой момент. Но близость Германа — странная, иррациональная, несвоевременная, кажется ей единственно правильной в этом извращенном жестоком мире. А сердце Варшавского бьется уверенно, сильно, и будто отдается в ее груди, даже сквозь плотный драп пальто.

* * *

Жизнь медленно возвращается в подобие нормального русла, где ночь всегда с включенной настольной лампой, а сон короток и тревожен. Где утро на пустой кухне, пока мать (а изредка и Георгий) похрапывают за тонкой стенкой. Вере добираться до работы чуть меньше часа, и она все чаще задумывается о съеме комнаты или квартиры поближе к Питеру. Но первой зарплаты едва хватило отдать Герману долг за одежду и купить маленький подарок.

Красясь перед зеркалом в ванной, Вера невольно улыбается, вспоминая, как резкое лицо Варшавского сперва ожесточилось, окаменело при виде протянутых ею денег, а после оттаяло таким непосредственным удивлением, что девушка невольно задалась вопросом: часто ли в жизни этого сдержанного, собранного мужчины происходит что-то приятное.

— У меня для тебя маленький подарок, — в салоне джипа полумрак, иначе смущенный румянец пробился бы через слой тональника и выдал волнение. В ладонях шуршит сверток из тонкой папиросной бумаги, а под ним двести грамм белоснежной нежности.

— Вера? — Герман все еще зло косится на лежащие на приборной панели баксы, даже руку не протягивая в сторону денег, точно сам факт их наличия оскорбляет до глубины души. Пусть! Они договаривались, и Смирновой не хочется быть должной. Хотя она и так в должниках у Варшавского — пожизненных.

Бумага разворачивается в тонких пальцах, оставляя на коленях невесомый шарф, не колючий из жесткого мохера, как был у отца и до сих пор спрятан на антресолях, средь высушенных мандариновых корочек «от моли». Этот мягкий, из шерсти шотландских мериносов и, как убеждает этикетка, сделан в Англии. Цена у него такая, что в подлинность «made in England» верится на все сто.

— На улице мороз, а ты постоянно нараспашку и с голым горлом, — зачем-то она поясняет свои мотивы, пока зло сжатые мужские губы расслабляются улыбкой. — Примеришь?

Вера робко протягивает снежно-белый шарф.

— Давай сама, — Герман наклоняется, подставляет шею, косится с лукавым прищуром, отчего Вера смущается еще больше, но расправляет вязаный трикотаж подрагивающими пальцами и накидывает на плечи мужчины.

— Мягкий, — констатирует Варшавский, касаясь подбородком ткани. Шарф зацепился за ворот кожанки, и девушка не задумываясь протягивает руку поправить. В тот же миг Герман ловит ее ладонь, прижимает к щеке вместе с зажатой в пальцах шерстью мериноса и смотрит в глаза. Пронзительно, как всегда, но в этот раз иначе, по-новому. Так, что Верка краснеет еще больше, но не отводит взгляд. В этом мгновение — предвкушение чувства, вызывающего слабость в коленях и пробуждающее силу начинать новую жизнь.

— Нравится? — шепчут девичьи губы, потому что тишина провоцирует, а к большему она не готова.

— Да, — улыбается Герман, все еще держа ее ладонь. И, кажется, говорит он совсем не про шарф.

* * *

Этот момент и сейчас перед Веркиными глазами, наполняет душу утраченной и почти забытой теплотой, от которой на щеках появляются ямочки робкой радости. Мимолетные, спугнутые стуком в дверь:

— Вероника, ты долго еще? Мне тоже надо, — несмотря на ранний час Анна Смирнова почти при полном параде. На незаданный вопрос поясняет:

— Ты тетю Таню Соколову помнишь? Тощая такая, с лошадиным лицом? В медпункте на заводе работала?

Отрицательное мотание дочери головой женщину не останавливает.

— Вчера в очереди за мясом встретились. Ты бы ее видела! Шмотки, как с иголки, сплошь фирмА, а раньше в одном платье по десять лет ходила, только воротники перешивала. Я сперва решила — из сэконда* (сэконд-хэнд), откуда еще? Оказалось, она уже год челночит. Разговорились, пока привоза ждали. Предложила с ней вместе слетать. Вот сейчас поеду узнавать, что надо — паспорт, справки, еще что…

Поток информации огорошивает. Все, на что Верку хватает это негромкое:

— У тебя же есть работа…

— На норковую шубу, как у Таньки, мне не накопить, даже если я сдохну за раздачей, — в глазах Анны горит зависть, а в голосе — решимость. Интонации Вере знакомы по родительским скандалам — почти так же начинались жалобы ее матери на жизнь, когда у соседей появлялась машина, деньги на отпуск или новые цацки.

— А что Георгий? — усатый мамкин хахаль девушку бесит. Ночуя пару раз в неделю, Гоша (как он настаивает, чтобы Вера его называла) хозяйничает как дома, разве что в ее комнату без стука не входит. Шастает по всей квартире в одних семейниках, щиплет хихикающую Нюту за задницу, не стесняясь дочери, и рассказывает пошлые анекдоты про Ржевского или Чапая вроде:

«— Я хотела стать птичкой, — мечтательно говорит одна дама.

— А я хотела стать рыбкой, — вторит другая.

Встревает поручик Ржевский:

— А раком Вы встать не хотите?»

При этом сам ржет громче Анны Николаевны, а смотрит на Веркину реакцию. Реакция у младшей Смирновой одна — Гоша, он же Гога, он же Жора — редкий дебил, и что нашла в нем мать — непонятно.

— Да что с мужиков взять — слабый пол, — пренебрежительно бросает Смирнова старшая, правда, тут же суя дочери под нос пухлое запястье с новым браслетом в виде позолоченной змеи с зелеными камушками глаз, — хотя вот — часы подарил.

— Золотые? — искренне удивляется дочь.

— Ага, щас! Бижутерия, но красивые. Так что рассчитывать в этом мире можно только на себя. Кстати, ты зарплату уже получила в своей фирме?

Этого разговора Вера опасалась, зная материнскую страсть к деньгам. Признаваться, что все отдала Герману в оплату за одежду глупо — Анна Николаевна не поймет, а только взъесться на Варшавского. Принимая молчание за отрицательный ответ, мать поучает:

— Смотри, чтоб не наебали. Знаю я этих бизнесменов — работой завалят, а как придется платить — получишь копейки. Ты вон как пчела с утра до позднего вечера жужжишь, еще и по субботам выходишь. Доплату за знание языка потребовала? Я же видела, как ты ночью сидела за переводами. Да и парикмахерскую с маникюром тебе компенсировать должны — секретарь — это же лицо фирмы!

Вера слушает молча, присев на край ванны, пока мама уверенно наводит стрелки и наносит румяна.

— Кстати, у той же Татьяны, племянница в Амстердаме работает. Сперва в Турцию официанткой поехала, а теперь хостес в ресторане. Это что-то вроде управляющей…

— Хостес встречают гостей, — поправляет девушка, но поток материнского сознания льется, даже не споткнувшись о замечание.

— Ты со своими способностями и внешностью могла бы отлично устроиться за границей. Что тут ловить? Хочешь, спрошу, как Танькина родственница смогла пробиться?

Амстердам. Турция. Заграница. Звучит, как песня за одно то, что подальше от этих убогих панелей, обоссанных подъездов и памяти. Она все равно решила уехать — так ли важно куда, если везде начинать с ноля, оставляя за спиной только боль и страдания.

— Мне надо получить диплом, — озвучивает вслух единственное, что еще держит здесь.

— Кому там нужна эта бумажка?! — отмахивается Анна Николаевна.

— В отделе кадров просили принести, — пренебрежение матери вызывает желание возражать и защищаться.

— Кстати, о работе. Раз ты теперь официально не иждивенка, пора приносить деньги в семью, а не сидеть на моей шее. Без зарплаты твоего отца не хватает — начинай платить половину коммуналки и с получки отдашь мне часть на продукты. Когда у тебя день зарплаты, кстати?

Вера пожимает плечами, избегая ответа. Анна критично оценивает себя в зеркало, откидывает голову золотой змеи на браслете и, увидев время, всплескивает руками:

— Я ж опаздываю! Вероник, твой Герман сможет меня до центра подбросить? Боюсь в такой мороз половина автобусов на завелась. Не хочется мерзнуть на остановке.

— Герман — не мой, — недовольно бурчит дочь, вызывая ироничный изгиб материнских нарисованных бровей:

— Да ладно!? А со стороны и не скажешь.

* * *

Двадцать пятого декабря «Стройинвест» устраивает рождественский прием. По такому случаю Верина мать даже прерывает хлопоты по сбору документов и подготовку к первой загранпоездке — шоп-тур по самым шубным и кожным местам турецких рынков. Битый час она колдует над волосами дочери — начесывает, завивает плойкой, закалывает шпильками и заливает лаком. Итог того стоит — приподнятые на висках, светлые волны льются каскадом ниже лопаток, как в голливудских фильмах и даже круче. Длинное, по фигуре, платье, с высоким боковым разрезом акцентирует внимание на бедрах. Высокий воротник-стойка до середины шеи скрывает шрам от укуса, который Анна Николаевна так и не заметила, и который до сих пор болит каждую ночь, заставляя просыпаться в холодном поту.

— Могла бы наряд и поэффектнее выбрать. Там наверняка куча богачей будет, причем не только наших, фирма же международная. Встречают по одежке! Познакомишься с кем, а там и личную жизнь устроишь, — ворчит Смирнова старшая, но быстро замолкает, остановленная недовольным Веркиным:

— Назнакомилась уже. Спасибо, хватит!

Темы мужчин и отношений мать и дочь избегают с похорон Королева и Кравчука. Кажется, Анна просто боится услышать правду, закрывая глаза на произошедшее.

Но даже в довольно скромном платье Верка хороша. Впервые со злополучной августовской ночи она действительно смотрится в зеркало, а не глядит мельком, поправляя макияж. Сегодня ей хочется быть красивой и хочется нравиться. Вот только не всем подряд, а одному. От этого на душе странно. Не легко, но тревожно и чуть-чуть страшно. Она разучилась обольщать. Выбитая из-под ног почва привычного мира еле-еле позволяет ей держаться прямо, несмотря на перенесенный ужас. Прикосновения все еще заставляют вздрагивать, а что делать, если дело зайдет дальше — Вера не знает. Но возбуждение чувствуется на кончиках пальцев и в нервном покалывании у корней волос. Такой Варшавский ее еще не видел, оттого волнительно вдвойне.

До ресторана в центре Питера доставляет развозка фирмы — новенькие микроавтобусы с мягкими велюровыми сидениями. К Вериной радости забирают сотрудников буквально от подъезда, потому можно обойтись без сменки — переодевать в раздевалке ресторана зимние сапоги кажется диким. А за десяток шагов по посыпанному песком льду туфли на шпильке пострадать не успеют и ноги не замерзнут.

При виде Веры из глубины салона машет Алина.

— Вау! Круто выглядишь! — на помощнице юриста короткое платье под змеиную чешую, зеленым отливом оттеняющее цвет Алинкиных глаз и гармонирующее с рыжими волосами.

— Ты тоже классно! — искренне хвалит Вера.

— Все мужики наши! — подмигивает коллега и почти до самого Петербурга делится сплетнями о влиятельных клиентах и партнерах холдинга, которые приглашены на прием. Вере остается кивать и улыбаться — большая часть имен и фамилий ей не знакома, хотя по тому, как Алина периодически закатывает глаза, ясно — люди эти широко известны в бизнес-кругах.

Ресторан на набережной Мойки поражает роскошью и белизной — белый мрамор античных колонн, белоснежные скатерти на столах, слепяще-белый фарфор посуды, отражающие свет хрустальных люстр и бра каменные полы.

Александр Александрович Шувалов вместе с сестрой встречают гостей на площадке широкой лестницы. Ну точно — граф, и его верноподданные, хоть приседай в реверансе. Растерявшись от пафоса, ища глазами и не находя Германа, Вера мнется у раздевалки, но Алинка берет за руку и тянет за собой, минуя правящее семейство совсем без пиетета.

— С Рождеством! — выпаливает рыжая на бегу, а дальше восторженно шепчет на ухо Вере, — тут так здорово, да!?

Смирнова кивает, озираясь по сторонам. Ресторан шикарен, но заботит девушку другое. Вот только среди малиновых, зеленых и черных пиджаков нет Варшавского. Зато есть другое смутно знакомое лицо — крупный коротко стриженный мужчина с криво-сросшимся, когда-то сломанным носом, при виде девушек убирает в карман мобильный и улыбается так, что кажется щеки будет видно со спины.

— С праздником, красавицы, — басит на весь зал и спешит навстречу.

— Алиночка, прелестница, глаз не оторвать от твоих стройных ножек! — пока мужчина прижимает, обнимает и целует довольно зардевшуюся рыжую, Вера пытается вспомнить откуда знает это лицо.

— Вероника, если не ошибаюсь? — сломанный нос поворачивается в ее сторону, и девушку озаряет — тесный лифт Политеха, угодливая вахтерша и золотое тиснение визитки модельного агентства. Как там его звали?

— Вер, ты знакома с Владимиром Феоклистовичем? — в зеленых глазах ревнивое подозрение.

— Вероника однажды опоздала ко мне на модельный просмотр, чего я до сих пор не могу ей простить, — Владимир подмигивает, а Вера растерянно моргает, даже не думая возражать, что все было совсем не так. — Но сегодня мы обязательно компенсируем это недоразумение — коктейлем, танцем и, возможно, чем-то еще более приятным для всех троих.

Мужчина приобнимает за плечи не возражающую Алину и впечатывает в ее щеку звонкий поцелуй, а затем тянет свободную руку к Вере, намереваясь прижать ее ко второму боку. Смирнова отступает на полшага, а затем с виноватой улыбкой спрашивает:

— Извините, вы не знаете, где здесь дамская комната?

Уходя, замечает довольный взгляд помощницы юриста — Алина явно приглядела этого нового русского для себя и не горит энтузиазмом делить его с кем бы то ни было.

* * *

Туалет ресторана похож на бальный зал с зеркалами от пола до потолка, золотой сантехникой и черным фаянсом раковин и унитазов. Но больше роскоши Веру поражает, что он общий, не женский и мужской, только кабинки отдельные. В одной из них девушка проводит дольше чем нужно. От внезапного интереса Владимира к ее персоне, от его, вроде бы продиктованной обычной вежливостью, попытки обнять и поцеловать, внутри разрастается паника — перед глазами темнеет, дыхание рвется, а сердце заходится в бешеном беге испуганного зайца. Пока Вера, присев на край стульчака, пытается успокоиться, хлопает входная дверь и голос, который она ни с кем не спутает, зло цедит:

— Какого хера, Саныч?!

Герман! И с ним, судя по грузным шагам и ленивой неторопливости речи, Шувалов.

— Успокойся, Гер. Он — наш стратегический партнер, шанс закрепиться на европейском рынке…

— В Европе у нас есть Ингвар! А у него, хотя бы, есть совесть! Вовка сожрет твою контору и глазом моргнуть не успеешь!

— Засунь в задницу старые обиды, Варшавский! В бизнесе нужна холодная голова.

— О, моя-то как раз достаточно холода, чтобы разглядеть то дерьмо, в которое ты нас тащишь сделкой с Радкевичем!

Радкевич! Теперь Верка вспомнила — Радкевич Владимир Феоклистович, президент модельного агентства “Golden Luxury Stars”. А еще — Радкевич В.Ф. — фамилия в деле «Просека». Неужели, один и тот же человек?

— Не здесь! — судя по громкости и внезапной резкости Варшавскому удалось вывести непрошибаемого «графа» Шувалова на эмоции, — сядем вчетвером за стол переговоров, и все обсудим. Спокойно выскажешь свои соображения. Только в этот раз, Палыч, как друга тебя прошу, обойдемся без охоты на ведьм и голословных обвинений. Прошло мертво — надо строить будущее.

— Предавший в прошлом, предаст и в будущем, — рычит Герман, но уже значительно тише.

— Бездоказательно, — отшивает Саныч. — Кроме твоей интуиции на Володьку нет и не было других улик. А твою чуйку, уж прости, кастрировала Любина смерть. Так что, Палыч, бери себя в руки и присоединяйся к веселью. Жду в ВИП-зале через пять минут.

Дверь снова хлопает, а следом раздается звук льющейся воды. Вера с Германом остаются вдвоем, разделенные тонкой дверью кабинки. Мужчина сверлит отражение злым взглядом, а после несколько раз ополаскивает лицо под ледяными струями. А девушка сидит, боясь пошевелиться — подслушанный разговор не предназначался для чужих ушей, и вряд ли Варшавский обрадуется, узнай о неучтенном свидетеле ссоры бизнес-партнеров.

Целую вечность (если верить часам, уместившуюся в семьдесят пять секунд) Вера старается не дышать, а Герман фыркает под краном, барабанит костяшками пальцев по мрамору столешницы, а затем выходит, уже спокойно претворяя за собой дверь. Смирнова выжидает еще время, теперь сознательно избегая встречи, которой так искала еще полчаса назад.

В зале стало еще более людно, а оркестр в углу наигрывает «девочку-пай» Круга. Многие уже рассаживаются за столики, но часть разбилась на группы, кто-то позирует фотографу, кто-то пьет шампанское у бара. Рыжеволосая красавица в змеином платье сидит, закинув ногу на ногу, на высоком стуле и крутит в тонких пальцах запотевший бокал. Вера успевает сделать в направление Алины несколько шагов, когда откидываются в стороны бордовые бархатные портьеры, ведущие в отдельный зал для особо важных гостей. Суетливо выбегает раскрасневшаяся Лидия Шувалова, делающая знак музыкантам играть погромче, а следом за ней Сан Саныч и еще один незнакомый, не по случаю облаченный в джинсы и рубашку шатен выводят, поддерживая с двух сторон под руки, Радкевича. Владимира пошатывает, а к лицу мужчина прикладывает белую полотняную салфетку, постепенно окрашивающуюся в красный текущей из носа кровью.

— Принесите лед, — командует на ходу Шувалов, и странная процессия скрывается из виду. Удивленные и встревоженные перешептывания гостей не разобрать за грохочущей музыкой. Вера пользуется внезапной неразберихой и, проверяя догадку, заглядывает за портьеру в приоткрытые двери ВИП-зала. Так и есть — отвернувшись от входа и уронив голову на руки перед накрытым столом сидит Варшавским.

Тихо-тихо, стараясь остаться незамеченной, девушка проскальзывает внутрь. Ее выдает дверная защелка, щелкающая, кажется, громче ударных оркестра. Герман оборачивается на звук.

— Что случилось? — Вера шепчет, выдерживая взгляд, которым можно резать без ножа или поджигать без спички.

— Кажется, я опять сломал нос Радкевичу, — криво усмехается Варшавский в ответ.