Что делать Вера не знает, одно точно — в машину к Шувалову по доброй воле она не сядет! Он ждет, сверлит своими маленькими глазками и нетерпеливо барабанит пальцами по сидению рядом. А она стоит дура-дурой, ловит ртом морозный воздух и задыхается от ужаса. Граф, он точно — гребаный граф, который пришел за своим обещанным товаром! Не раздумывая больше, Верка разворачивается и влетает в стеклянные двери бизнес-центра. Внутри люди, внутри охрана — там он ее не тронет!

Но нервно нажимая кнопку лифта, понимает — это офис Саныча, его центр, его владения — ее сдадут без вопросов и рассуждений. Наконец створки распахиваются — внутри Алинка, сменившая офисный костюм на мини-юбку и короткую кожанку, на ногах замшевые ботфорты, как у Джулии Робертс в «Красотке». Ассоциации с фильмом будит в памяти еще одно — платье в горошек, задранное выше головы и Шланг, ебущий ее на капоте.

— Алина! — Вера вбегает в лифт, вешается на недоумевающую помощницу юриста и умоляющее лепечет, — пожалуйста, пожалуйста, помоги….

— Вер, ты чего? Что случилось?! — на веснушчатом лице искреннее беспокойство.

— Пожалуйста, вернемся в офис. Мне надо позвонить, — остатков самообладания хватает отлипнуть от удивленной девушки и выдать почти спокойно, — ты знаешь телефон Германа?

— Варшавского? — Алина, несмотря на удивление, жмет кнопку третьего этажа. Верка облегченно выдыхает — холл пуст, головорезы графа и охрана за ней не рванули. Значит, время еще есть.

— Что у тебя с ним? — любопытствует рыжая, глядя как Вера от нетерпения и беспокойства кусает губы.

— С кем? — Смирнову трясет от страха так, что смысл вопроса доходит не сразу.

— С Варшавским, — в голосе Алины проскальзывает легкое раздражение. Эта новенькая своей истерикой рушит все планы на вечер пятницы. Но, кажется, намечается отличный повод для сплетен, так что можно и задержаться на полчасика.

— Слышала, что случилось с его женой? — доверительно шепчет помощник юриста, уже включая свет в пустом кабинете и ставя сумочку рядом с телефоном.

— Герман женат? — почему-то эта новость Верке неприятна, хотя с чего бы? Они едва знакомы, и вообще он не самый располагающий к себе тип.

— Был. Года три назад об этом много разговоров было, в «шестьсот секунд»*(«600 секунд» — информационная программа на Ленинградском телевидении, позднее 5 м канале) даже показывали. Ее тело нашли на просеке в лесу, где-то под Москвой.

— Как? — Вера даже забывает, зачем там спешила к телефону. Алина с готовностью отвечает:

— Изнасиловали и убили. Говорят, из-за какого-то дела, которое Герман тогда вел. Он после из органов и ушел, или его ушли. Она три месяца пропавшей числилась, а когда нашли, выяснилось — все это время ее в плену держали и пытали. Труп свежий был…

— Блять… — Верка шепчет, каждой клеткой изнасилованного тела представляя, через что прошла жена Германа за эти месяцы. Вся боль и ужас пережитого накрывают с удвоенной силой, точно не было этого дня, так похожего на нормальную жизнь. Ее трясет. Губы не слушаются, руки дрожат, ноги не держат. Успевает только бахнуться на стул, а не сползти по стене прямо на пол. Алина смотрит так, точно увидела привидение — наверно, Верка выглядит совсем жутко.

— Вер, ты чего? Ты ее знала, что ли?

Девушка в ответ трясет головой, становясь еще больше похожа на припадочную. Жизнь помощника юриста к психическим приступам не готовила, и Алина решает разбираться с проблемами по одной за раз. Пришли звонить Варшавскому — значит надо найти в записной книжке его номер и нажать нужные цифры.

— Алло, Герман Павлович? Это Алина — юрист из «Стройинвеста». Тут с новенькой, Верой, плохо…

Трубка в ответ рычит раздраженно, несдержанно — Верке слышно, хотя она сидит с другой стороны стола. Без лишних уточнений рыжая сует телефон ей в руки, но не отходит — сплетни сами себя не соберут.

— Герман, — имя, все на что хватает Веру, дальше голос срывается, слова застревают в коме нервной истерии.

— Что случилось, Вер?! Тебя Саныч должен забрать и привезти ко мне.

— Я с ним не поеду! — голос внезапно тверд, как и уверенность в причастности графа ко всему происходящему.

— С хера ли? — Варшавский явно не в духе и рассусоливать не настроен.

— Ты… ты…. — она захлебывается страхом, возмущением, обидой и еще целым океаном неопознанных чувств.

— Ты ему доверяешь? — выплескивается вслух, отсекая другие вопросы.

— Как самому себе, — рыкает в ответ динамик, а затем уже мягче добавляет, — ты можешь мне верить, Вер.

— Тебе, да. Ему — нет. — Пояснять почему — не хочется. Нет сил, да и Алинка пялится, ловя каждое слово.

— Не поедешь с Санычем? — вопрос звучит ровно, но за тихой размеренной речью — приглушенные раздражение и злость.

— Не поеду. — Верка уверена, будь что будет, только самостоятельно по собственной воле она больше на закланье не пойдет.

— Окей. Жди, — Герман бросает трубку, не уточняя деталей.

* * *

Спустя два чая и с дюжину попыток Алины вывести Веру на разговор, или хотя бы на улыбку, дверь распахивается, впуская Варшавского. Движения Германа еще резче, чем обычно, а серые глаза как будто холоднее на десяток градусов. Рыжая вздрагивает от неожиданности, а блондинка ежится, но выдерживает колкий взгляд.

— Спасибо, — мужчина бросает коротко сквозь зубы и Алина испуганно кивает, мямля:

— Добрый вечер, Герман Палыч.

— Поехали, — это уже Верке, и без дополнительных указаний вскочившей со стула, точно он раскаленный.

Больше он не говорит ей ни слова. В пять гулких размашистых шагов преодолевает расстояние до лифта, нервно несколько раз жмет кнопку первого, распахивает дверь джипа так, что та чуть не закрывается обратно прямо перед Вериным носом, а в машине врубает чуть ли не на полную громкость музыку. «Crazy, crazy», — орет из колонок Aerosmith. Герман зол и разговора не будет. За окном мелькают редкие фонари, а на спидометре сто двадцать и скорость растет.

Она сжалась на переднем сидении, то и дело исподволь бросая на мужчину взгляды — губы сжаты, глаза прищурены, желваки напряжены. Страшно. Но еще страшнее неизвестность. Неужели тот, кого сегодня утром он почти отнесла к спасителю, хотел сдать ее графу? Или Герман не в курсе роли Шувалова в происходящем? Или наоборот — они вместе устраняют неугодных, и Верка жива лишь потому, что приглянулась кому-то из бандосов? Мыслей слишком много, а тот, кто знает ответ уже десять минут зло молчит.

— Можно закурю? — спрашивает, пытаясь перекричать музыку, но, не получив даже согласного кивка, прикуривает сигарету. Машина оттормаживается так резко, что Верка едва не влетает в приборную панель, удержанная впившимся в грудь ремнем безопасности. Раньше она никогда не пристегивалась, а теперь Герман не трогается, пока не щелкнет замок фиксатора.

Джип останавливается на обочине. Впереди в свете фар редкий мелкий снег на черном полотне близкой ночи. Справа лесопарк, кажется, тот самый, где Шланг трахал ее на капоте. А налево Вера боится смотреть — взгляд Варшавского прожигает насквозь.

— Какого хера ты устроили в офисе? — не говорит — рычит, забирает из пальцев ее сигарету и затягивается сам. Глубоко, жадно и очень собственнически, учитывая, что фильтр еще хранит вкус Веркиных губ.

— Я его боюсь, — в этом признании только правда, но не вся. Нельзя проболтаться про кличку Шувалова, иначе из этого леса ей точно не выйти живой.

— Запугивать — часть нашей профессии. Но Саныч тебе не враг. Как и я, — докуренная в три затяжки сигарета летит в открытое окно. Герман вытаскивает из пачки еще две, одну протягивает девушке. Веркины пальцы дрожат. Варшавский смотрит на нее сквозь пламя зажигалки, а после помогает прикурить, накрывая девичьи ладони своими.

— Я знаю его с учебки, а это считай вся жизнь. Нашу банду тогда прозвали «три мушкетера». Я, Володька и Санек. Угадаешь, кем был Шувалов?

Верка не успевает остановить язык, с которого срывается, выдавая тайный страх:

— Графом де Ля Фер?

— Кем-кем? — Герман сперва улыбается, а затем смеется. — А я тогда, по-твоему, кто?

— Д'Артаньян? — она предполагает робко, радуясь, что, похоже, слово «граф» не вызвало у Варшавского никакой ассоциации.

Варшавский заходится смехом:

— Горячий гасконский юнец, лезущий в драку, у нас появился позже и оказался холодным шведом, у тебя еще будет шанс с ним познакомиться. Они с Санычем ведут совместные дела за границей.

— Ингвар? — Верка тычет пальцем в небо и на сей раз попадает в яблочко.

— Он самый. Уже пообщалась? Быстро ты, — во взгляде Германа больше нет холода, а из тона пропала злость. — У Александра Дюма мушкетеров три, это в кино Боярский быстро в их ряды вписался. В молодости у меня была шикарная фетровая шляпа и лихие гусарские усы.

— Арамис? — представший перед мысленным взором образ усатого Германа в шляпе теперь уже из Верки выбивает смешок.

— Да, а что? Девушек я, между прочим, тоже тогда любил.

Верка чуть было не спрашивает: «А сейчас любишь?», но быстро одергивает саму себя. Есть более важный вопрос, пока обстановка располагает спрятать все за шуткой.

— А Шувалов?

— Ты вообще Саныча хорошо разглядела? Больше всего он любил и любит пожрать. Самый настоящий Портос.

— А кто был третьим — Атосом?

Вопрос повисает в воздухе. Улыбка гаснет на лице Варшавского:

— Теперь не важно. Наши пути разошлись.

* * *

По дороге до дома Герман останавливается у ларька с шавермой:

— Здесь не кошки, проверено многократно, — подмигивает Верке, протягивая истекающий сметанным соусом кулек. — Поешь, у нас только шуваловский винегрет и чай-кофе-потанцуем в программе.

«У нас», — звучит странно, учитывая, что она ночевала на хате Варшавского одну ночь, и то в роли обдолбанной пленницы. Но от этого дикого, неуместного и несвоевременного «нас» на душе спокойнее. Герман не обидит. С каждой минутой рядом с этим резким мужиком она почему-то верит ему все больше. Вера усмехается собственным мыслям — как мало ей, оказывается, теперь надо — накормить, одеть и не трахнуть при первой возможности. Впрочем, при второй и третьей тоже. Секс с кем бы то ни было кажется жуткой пыткой, даже на случайные прикосновения тело реагирует, как на ожог. Еще бы — между ног все стерто и болит, а в душе…. Но кого ебет то, что у нее в душе. Разве что Германа, и то — не факт. Она — свидетель, не более. Но все же в этот раз на четвертый этаж идет добровольно и благодарно улыбается джентльменским замашкам Варшавского, когда тот придерживает дверь, пропуская вперед, и помогает снять пальто в узком коридоре.

— Надо было сделать еще вчера, — в руках Веры оказывается пакет. Внутри пробирки, ватные палочки в стерильных футлярах, контейнеры для анализов.

— Что это?

— Там инструкции есть. С большинством сама справишься. Мало ли, что ты подцепила от Кравчука и компании.

Грязно. От этих слов, сказанных ровным тоном, как бы между прочим, становится грязно и мерзко. Герман уходит на кухню, оставляя ее в коридоре, а Верка прикусывает губу и сжимает кулаки так, что ногти вонзаются в ладонь. Она грязная шлюха из притона — этого не изменить, об этом не забыть. Клеймо на всю жизнь, как и следы зубов Ильича на шее. Глубокий вдох, прикрытые на мгновение фиалковые глаза и двадцать минут в ванной наедине с болью, позором и отчаяньем.

Варшавский ждет на кухне. На столе жгут, шприц и еще одна пробирка. Рукава черной рубахи закатаны.

— Садись и дай левую руку, — командует, и при ярком свете лампы уже не выглядит ни приятным, ни надёжным. Лишь еще один мужик, желающий получить от нее свое, а то, что это не секс — так ли важно?

Вера молча садится на табурет. Смотрит снизу вверх. Ждет. Хочется хоть какого-то пояснения происходящему. Герман черной громадой возвышается над ней, разглядывает — то на колени, то в вырез блузы, то на поджатые в ожидании губы. Трет подбородок, на котором проступает щетина двухдневной небритости. Все эти сигналы давно известны — Варшавский тоже ее хочет, вот только медлит до поры.

— Делай, что нужно, — Вера закрывает глаза и кладет руку на стол. Не видит, только чувствует, как мужчина расстегивает пуговицы манжета, закатывает рукав до плеча, а затем перетягивает руку жгутом. Движения Германа уверенные, четкие, а пальцы теплые и касаются аккуратно, почти ласково, но не позволяют задержаться на коже дольше необходимого. Девушка вскидывает ресницы в тот момент, когда игла входит в вену, и тут же встречает внимательный взгляд:

— Вида крови не боишься? — в хриплом голосе не забота, а холодный профессионализм.

— Нет. Других страхов хватает, — дерзит, прищуриваясь, желая вывести на разговор.

Тонкие губы кривятся понимающей ухмылкой:

— Кстати об этом. Шланг запел. Но пока только вступление. От основной партии ты меня отвлекла.

Теперь она видит — и оцарапанные сбитые костяшки пальцев, держащих пробирку, куда набирается кровь, и круги под глазами от бессонных ночей; становится понятным и раздражение Германа в офисе, и тяжелое молчание в машине по дороге домой.

— Если повезет, останки Королева найдут и смогут похоронить как положено.

— Заебись, везение, — она бурчит едва слышно, но тут же получает замечание:

— Не ругайся, Вер. Девушкам это не идет.

Хочется возразить, вырвать руку, устроить истерику, но вместо этого она выбирает провокацию и злость.

— Ты меня потому вчера не выебал — заразиться побоялся? — хочется вывести этого бывшего мента с холодными глазами на эмоции. Как знать, может тогда скажет правду? Но теплые пальцы, не дрогнув, запечатывают пробирку, вытаскивают иглу, прикладывают к следу укола проспиртованную вату.

— Зажми, — командует спокойный голос, а серые глаза впиваются в фиалковые. Герман замирает рядом, так близко, что чувствуется запах изо рта — табака и мятной жвачкой.

— Для таких случаев есть презервативы. Слышала про них?

Вера кивает. Дерзить больше не тянет, как и вообще говорить. Ладонь Варшавского касается ее лица, скользит по щеке, очерчивает подбородок, движется ниже, отводя ворот блузы, обнажая шею со следом укуса.

— Ты очень красивая, — взгляд Германа задерживается на губах, а пальцы замирают, накрыв шрам. Она чувствует, как под мужской рукой пульсирует в вене ее сердце — стучит, ускоряясь, в бешеном темпе, выдавая все, что творится внутри.

— А я мужчина, — он склоняется еще ближе, так, что не разглядеть лица. — Не советую провоцировать, если не хочешь продолжения.

«А если хочу?!» — Верка в ужасе от самой себя. Ей мерзко и больно от одной мысли о сексе, но в то же время от близости Варшавского учащается дыхание, а низ живота тянет животным бесконтрольным желанием. Что за бред, Смирнова? Неужели, мужику достаточно тобой пренебречь, чтобы ты потекла?! Она зло поджимает губы, раздраженно щурится, ругая саму себя, но Герман, похоже, принимает эмоции на свой счет. Резко отстраняясь, бросает:

— Спокойной ночи, Вера Сергеевна. Если потребуюсь, я в большой комнате на диване, — и уходит, даже не взглянув.

— Потребуетесь для чего, Герман Палыч? — шепчет она риторический вопрос, прекрасно зная ответ.

* * *

Не спится. Вера ворочается в пустой постели, то мучаясь от жары и скидывая одеяло, то укутываясь с головой в попытке скрыться от всего мира. Сквозь закрытую дверь она слышит шаги — Герман на кухне, открывается кран, льется вода, звонит сотовый, низкий голос тихо отвечает — слов не разобрать. А после опять шаги и снова звук воды на этот раз в ванной. А дальше тишина, лишь редкие машины за окном и тиканье часов. Раздражающе громкое тиканье, точно стрелки грохочут, каждую минуту вколачивая в Веркин мозг. Она не выдерживает — встает, снимает их с книжной полки и кладет на кресло, прикрывая сверху пледом, а после забирается обратно в кровать. Часы теперь не слышно, но сон все равно не идет. Сменяют одна другую картинки прошедшего дня — Алинка в кожанке и ботфортах, Саныч, ждущий в темноте салона, высокомерное лицо Лидии Александровны, взгляд Германа в примерочной магазина и его ладонь на ее лице уже здесь, на кухне. Задолбало! Но всяко лучше, чем вспоминать бойню в клубе и «нежности» Кравчука. Стоило подумать о Шланге, как перед глазами всплывает рожа Ильича, укус на шее пронзает фантомная боль, а тело начинает трясти от страха. За дверью тихо. Так тихо, словно Германа нет в квартире, и вообще весь минувший день привиделся. Сна все равно ни в одном глазу, вдобавок хочется пить. Вера вылезает из-под одеяла, ежится, хоть и не голая — толку от короткой комбинации ноль. Босая идет на кухню по ромбам старого линолеума. Никого, только под дверью в ванную полоска света. Забыл выключить или еще внутри?

На столе ополовиненная бутылка «Johnny Walker», утренние фото бандосов и папка скоросшивателя с какими-то документами. Любопытство не дает остаться в стороне — Вера осторожно приподнимает серый картон обложки. Дело «Просека», старший следователь Варшавский Г.П., 92-ой год… А дальше — сухой казенный язык и страшные факты, подкрепленные ужасом документальных фотографий. Тело. Точнее, тела женщин — двух или трех, вчитаться она не успевает, выхватывая «установлена личность погибшей — Варшавская Любовь Петровна, 1965го года рождения». Девушка отдергивает руку, как от горячего. Жена Германа! Но как тогда он вел дело? Осторожно, будто боясь, что страницы действительно могут обжечь, и прислушиваясь к каждому шороху (не хочется быть застуканной за изучением чужих секретов) переворачивает листы, находя «снят с дела из-за конфликта интересов. Дальнейшее расследование передано В.Ф. Радкевичу». Фамилия кажется Вере знакомой, но ухватить откуда памяти не удается. Вчитаться в детали не выходит — из ванной раздается громкий болезненный стон.

— Люба, нет! — следом выкрикивает знакомый голос. Верка захлопывает папку и, не раздумывая, кидается в ванную. Дверь не заперта, у порога на полу пустой бокал, задетый босой ногой, падает, катится по полу, бахает о стену, но не разбивается. В ванной до краев воды, в ней — голый Герман скрежещет сжатыми зубами так, что от скрипа девичье лицо кривится. Глаза Варшавского закрыты, веки мелко дрожат, пальцы то и дело сжимаются на бортике, впиваясь в него до белизны костяшек. Мужчина спит и явно видит во сне не розовых пони на зеленом лугу.

— Люба, — хрипит сквозь стиснутые зубы.

Надо будить! Вера осторожно касается плеча — кожа холодная, как и вода, в которой лежит мужчина, успела остыть.

— Герман. Герман, проснись! — теребит за руку, несильно хлопает по щеке, пытаясь привести в чувство. Серые глаза распахиваются — сумасшедшие, черные от расширенного зрачка, не узнающие ее.

— Любанька… — Варшавский садится, расплескивая воду на пол и на босые Веркины ноги, хватает девичью ладонь, прижимает к губам.

— Родная, — шепчет, истово целуя пальцы.

Голый, пьяный, чумной спросонья принимает ее за погибшую жену. Вера выдергивает руку, пытаясь отрезвить:

— Герман Палыч, это я — Вера.

— Какого…? — Варшавский отстраняется, пытается подняться, разбрызгивая воду еще больше, но поскальзывается и, не удержавшись на ногах, хватается за девушку. Та ловит под руки, помогает выбраться из ванной, поддерживая, подает полотенце. Герман молчит, избегая взгляда. Вере неловко от происходящего, точно стала свидетелем интимного, запретного, но глаза сами собой оценивают мужчину, пока тот вытирает негусто поросшую темными волосами грудь и плоский живот с проступающими кубиками мышц пресса. Быстро повязывает полотенце поверх все еще мокрого тела, скрывая от глаз узкие ягодицы и член. Но Верка уже разглядела, от чего щеки алеют румянцем — Варшавский пропорционален, другого слова не подобрать. Не Ильич с его гигантским елдаком и не Кравчук с длинным тонким шлангом.

— Я сам, — мужчина отмахивается от нее, хочет пройти к выходу. Девушка вжимается в стену, не решаясь коснуться, но Германа шатает — от выпитого или увиденного во сне? Он вновь спотыкается и опять валится на Верку, придавливая ее к белому кафелю, обдавая парами алкоголя и пропитывая насквозь тонкую комбинацию не вытертой влагой.

— Извини, — Варшавский отводит взгляд, но выходит плохо — смотрит он точно в вырез, на грудь Смирновой, как специально заострившую соски из-за контакта с мокрым трикотажем. Вероятно, мысль им приходит одинаковая, потому что мужчина внезапно пьяно хихикает:

— Конкурс мокрых маек ты бы выиграла, однозначно.

— Идем в кровать, — Вера подхватывает его под руку и ведет в спальню. Благо пройти три шага, до зала она бы не дотащила. В комнате Герман падает в еще не успевшую остыть постель и, уже оказавшись под одеялом, выкидывает-таки на пол мокрое полотенца. Попытка соблюсти приличия девушку почему-то забавляет.

— Что я там не видела? — усмехается она, присаживаясь рядом на край тахты.

— Для своих девятнадцати видела ты слишком много, — звучит с внезапной серьезностью, без намека на опьянение. — Ляг со мной, Вер.

И Вера ложится. Обходит кровать, залезает под одеяло и ждет. Почему она согласилась, и что будет дальше? Одна просьба, а не приказ, и ей уже не хочется отказывать Варшавскому. Что это — власть победителя над добычей, или сочувствие к тому, что она узнала о его жене?

Герман не оборачивается и больше ничего не говорит, даже дышит почти бесшумно, так что Вера приподнимается на локте, чуть склоняясь над мужчиной, чтобы убедиться — а точно ли он живой? Длинные волосы падают вперед, щекочут шею Варшавского. Тело внезапно передергивает, по нему прокатывается волна дрожи и Германа начинает трясти, так что зубы стучат, а с губ срываются бессвязные стоны. «Господи, с ним припадок что ли?!» — девушка испуганно касается плеча и ужасается тому, как холодна кожа под ее пальцами. Не задумываясь, что делает, а желая лишь облегчить озноб, она прижимается к широкой спине, обвивает руками и шепчет на ухо, как маленькому:

— Тсс, тише-тише, все хорошо…

Помогает ли ее импровизированное лечение, или тело, остывшее в холодной воде, наконец-то начинает привычно функционировать, но Герман перестает дрожать и накрывает ее ладонь своей. Его руки вновь горячи и уверенны, и теперь они сплетают их пальцы, гладят запястье, тянут, вынуждая прижиматься ближе и обнимать сильнее. Веру разрывает от противоречивых чувств — часть ее хочет сбежать, спрятаться, забиться в угол и скрыться от всего мира — лишь бы больше никто и никогда не прикасался к ней, и уж тем более не использовал ее тело, для удовлетворения своей похоти. Но другая Вера Смирнова осторожно трогает губами родинку на плече и трется щекой о теплую кожу. Большего Герману и не надо — ее поступок мужчина принимает за приглашение к действию. Оборачивается, встречаясь взглядом. Как тогда на кухне, очерчивает лицо кончиками пальцев, откидывает назад волосы, открывая шею, медлит, пытливо изучая ее реакцию. А девушка замирает, не имея сил и желания освободиться, и не чувствуя смелости продолжить. Происходящее чертовски неправильно, а уж то, что будет дальше и вовсе не принесет ничего, кроме новой боли. Но Герман будто читает мысли — не торопится, не напирает, лишь ласково гладит кожу, медленно ведя ладонь все ниже, пока она не задевает, скидывая с плеча, тонкую бретельку комбинации.

— Герман… — в ее голосе мольба, но она и сама не скажет о чем. Взять? Отпустить? Или… Вера не успевает разобраться в эмоциях — губы Варшавского находят ее, так же тягуче-неторопливо, как скользящая по плечу ладонь. Сперва едва-едва задевают, лишь чуть увлажняя мимолетным касанием, затем проходят путь от уголка к уголку, исследуя линию рта, и лишь после подключается язык, изучая, лаская, ожидая ее ответа. Так Верку не целовал никто и никогда. Даже Димон — тот был порывистым, импульсивным, жадным до страсти. Герман дает выбор, слушает, не принуждая и не требуя. Точно у нее есть свобода, пойти за ним или повести за собой. Вот только она замирает, боясь двинуться и признаться самой себе — ей нравятся поцелуи Варшавского, нравится, как бережно его рука накрывает округлость груди, как мимолетной лаской пальцы задевают напрягающийся в ответ сосок, и как с ласковой настойчивостью его язык приоткрывает губы, вымогая откровенность встречного поцелуя.

Нерешительность и страх не остаются незамеченными. Герман отстраняется, смотрит с внимательной заботой:

— Если не хочешь — ничего не будет.

Верка судорожно сглатывает образовавшийся в горле ком и моргает, чувствуя влагу слез на ресницах. Серые глаза близко — согревают взглядом, изучают, ждут.

— Не хочу, — шепчет, понимая, что безбожно врет, но не может ответить иначе.

— Хорошо. — Герман оставляет ее быстро, вставая с постели, голый, с эрекцией, не трудясь прикрыться одеялом или полотенцем.

— Прости, я… — договорить она не может из-за накатившего плача.

— Все в порядке. Ничего не было, Вер.

Дверь в спальню закрывается, оставляя девушку наедине с самой собой и горечью безутешного отчаяния.