— Кажется, это твое, — на коленях Верки возникает полиэтиленовый пакет, застиранный до линялой тусклости картинки. Внутри действительно ее — плиссированная юбка, черный бадлон и «лодочки» на низком каблуке. Последний нормальный наряд, в котором она приехала на хату Шланга — дальше сплошь были блядские шмотки, а то и вовсе простыня или полотенце на манер римской тоги.
— Там еще увлекательное домашнее видео из рубрики «Сам себе режиссер», — под скабрезный смешок Саныча Вера вытаскивает на свет кассету. И без видика понятно — снятое Кравчуком изнасилование. Тянущее практически на нежность на фоне всего произошедшего потом.
— Можешь, конечно, заяву подать на злодея. С таким доказательством дело выгорит, — маленькие глазки за золотой оправой уже не смеются, буравят, прожигают насквозь. — Но тут тебе решать, дебилы с износом* (слэнг — «износ» — изнасилование, злодей — преступник) не наш профиль.
— А какой ваш? — Верка вцепилась обеими руками в пакет. Равнодушный черный пластик жжет ладони через тонкий полиэтилен. Подать заяву, значит рассказать всему миру что с ней было. Вчера казалось — ниже падать некуда, теперь оказывается — есть. В их маленьком городке каждая собака узнает кто, как, в каких позах и сколько раз ее трахал, стоит только открыть рот в кабинете ментовки. Взгляд Германа девушка чувствует, даже не поднимая головы. Варшавский стоит рядом и молчит. Ждет ее решения или уступает старшему по званию? Вере хватает мужества посмотреть исподлобья, чтобы уловить тень улыбки в уголках плотно сжатых губ. Сочувствует? Одобряет? Наслаждается?
— Смотрю, вам было не до разговоров. Что, Палыч, девушку в курс дела не вводил, а просто вводил? — толстый не успевает рассмеяться собственной шутке. Кулак Германа грохает об стол:
— Кончай комедию. Не видишь, ей и без твоего юмора херово?
— Нда, Варшавский, твою слабость к терпилам ничего не лечит, — в голосе Шувалова сквозят презрительные нотки, но лыбится он перестает и милостиво поясняет:
— Бывший шестой отдел. Слышала про таких?
Разумеется, Верка не слышала. Менты, они и в Африке менты.
— ОПГ* (организованные преступные группировки), особо тяжкие, наркота, торговля людьми. Короче, ваш профиль, гражданочка, — Сан Саныч откидывается на стуле, сцепляя ладони на внушительном животе.
— При чем тут я? — на Шувалова Вера старается не смотреть. Герман как-то ближе и приятнее, хотя и он сейчас больше похож на каменную статую, чем на человека.
— А при том, что твой любовник Сергей Кравчук, мало того, что толкал дурь, так еще и опаивал ею в клубе девок, после чего у них в лучшем случае отшибало память, а в худшем еще и мозги. За минувший месяц — три подтвержденных случая изнасилования под скополамином, а еще две малолетки пропали без вести. Предположительно мертвы или проданы любителям молодого мясца. Это то, что известно, а у нас есть основания полагать, что в город пожаловали давние товарищи, которых мы с Палычем тщетно пытаемся прижучить уже несколько лет.
В горле пересыхает. Вера закашливается от эмоций и ужаса и берет себя в руки только выпивая поданный Германом стакан воды.
— Я… Я ничего этого не знала. Просто я…, — она сглатывает, подбирая верные слова и шепотом признается, — просто я одна из этих дур под дурью. Которых насиловали.
Мозаика в голове постепенно складывается: тест драйв, устроенный Ильичом, сделка, заключенная над ее разъёбанным телом, клуб с толпой баб, где она уже не девка главаря, а шалава, достающаяся любому желающему, разговоры Серого о Москве…
— Знала или нет, мы выясним. Будь уверена, — слова Шувалова, лениво стекающие с тонких губ, звучат страшно. Страшнее, чем крики, размахивающего стволом Шланга.
— Харэ кошмарить, Сань, — Варшавский походя касается Веркиного плеча, точно успокаивает. На теплоту мужской ладони девичье тело реагирует узнаванием, вспоминая неожиданный ночной массаж и ласковую заботу. Хочется, чтобы он задержал руку на плече, чтобы остался рядом, но Герман садится напротив и веером раскладывает на столе черно-белые фото. На одной — Кравчук с разбитой харей и рукой на перевязи, фотография свежая, вероятно, только что отпечатанная. На части других — кое-кто из братвы Шланга, некоторых она знает по именам, других видела мельком, когда бывала на Кленовой. Одно фото манит взять в руки и рассмотреть поближе — открытое мальчишеское лицо, улыбчивое даже на официальном снимке — Лешка!
— Что с ним? — спрашивает, жутко боясь услышать правду.
Саныч порывается было ответить, но закрывает рот под взглядом товарища. Герман изучает Верину реакцию, не торопясь что-либо говорить.
— Живой? — она не выдерживает, с надеждой глядя в серые глаза.
— Живой, — усмехается уголок тонких губ. — Считай, мы тут все ему обязаны. Уж не знаю, что там между вами, может любовь великая, вот только парнишка крысой обернулся — против своей братвы пошел. А все ради тебя.
Вера трясет головой:
— Он бы не стал! — а потом вспоминает взгляд Алексея, стоящего под тусклой лампочкой, и ее опухшее от побоев тело — голое на старом диване.
— Стал, — подтверждает Герман. — Правда, не к мусорам пошел, а к мамке твоей. И не с рассказом об уехавшей в Москву дочери, что на каждом углу неделю мусолили, перемывая тебе, «неблагодарной прошмандовке», кости. А со слухом, что ты не в столицу подалась, а была в притоне под наркотой замечена.
Вера ахнула. Мужчины переглянулись:
— Имидж ничто, Вер. Лучше жить с клеймом наркоманки, чем валятся в канаве изуродованным трупом, — хриплый голос стал как будто еще ниже. — Так вот на нашу удачу, мамка твоя к ментам идти зассала. Или здраво рассудила, что там ей не помогут. Зато обратилась к другу семьи — Юрию Петровичу, знаешь такого?
— Дядя Юра — папин приятель, — подтверждает девушка.
— Ну вот. Возможно, ты так же знаешь, что служил твой дядя Юра во флоте?
Еще один согласный кивок.
— А вот чего ты точно знать не можешь, так это, что еще в армии он закорешился с одним работников органов, назовем его Штирлицом, чтобы не палить контору, но дать тебе представление о роде занятий. И вот этому самому Штирлицу друг твоего отца и позвонил, узнав, что дочь последнего пропала с радаров.
— А дальше?
— А дальше Палыч давно на тебя глаз положил, — усмехается толстяк и подталкивает к ней еще два фото. На одном Димон — серьезный, с комсомольским значком на лацкане черного костюма — портрет из выпускного альбома. На втором — ее худший кошмар, лысый, в татуировках по кличке Ильич.
— Он? — Герман спрашивает для проформы, и без того ясно. Верка бледнеет, дрожит, отшатывается от стола и закрывает глаза. Только не видеть, не вспоминать…. Так с закрытыми глазами и сидит, пока голос Варшавского режет кухонную тишину тяжелой правдой.
— На Ульянова Анатолия Ефимыча, известного под погонялами «Ильич» и «Вождь», у нас почти ничего нет, хотя досье его тянет на «Войну и мир». При Советах трижды отсидел. Статьи тебе ни о чем не скажут, но заработал славу жестокого несгибаемого отморозка, которого боятся даже свои. Вышел по амнистии в девяносто первом. Есть основания полагать, что тогда же связался с кем-то из крутых и стал решалой. Тем, кто справляется с обо сложными и грязными задачами.
— Трахать баб — это, конечно, сложно, — бурчит Верка тихо, не открывая глаз.
— А киска-то с зубками, — ржет Саныч. Судя по голосу, Герман улыбается. Невозможно знать наверняка, но интонация неуловимо меняется и перед мысленным взором девушки предстает улыбка Варшавского — мимолетная, мелькнувшая лишь в уголках рта и на мгновение потеплевших ледяных глазах. Так он ночью несколько раз смотрел на нее.
— Бабы — это хобби. Причем, не столько трахать, сколько измываться, ломать, принуждать. Мы думаем, именно этим он занимается, прежде чем они попадают в притон и дальше.
— Дальше? — Вера распахивает глаза. — Куда дальше?
— В загран турнэ, — вместо Германа отвечает Саныч. — Славянские красавицы сейчас в моде. За них дорого дают.
— По наводке твоего Алексея, мы знали о встрече в клубе и рассчитывали на крупный улов, а не профилактическую зачистку. Ильич на стрелку не явился и теперь надежда разговорить Кравчука. И вот тут-то ты и пригодишься, Вер, — мужчина опускается перед ней на корточки, пытаясь разглядеть в бледном лице решимость идти до конца. Но какая, к черту, решимость?! Верка отводит взгляд, прикусывает губу и шумно вдыхает воздух с древесным парфюмом Варшавского. Даже запах у этого мужика запоминающийся!
Чтобы хоть как-то уйти от темы она берет со стола фотографию своего Димона. «Знал бы ты, любимка, что стало с твоей «Королевой»!» — губы дрожат, но слез нет. Эта потеря оплакана еще в прошлой жизни.
— Как он со всем этим связан? Димка никогда бы не стал, — Веркино сердце знает правду, — не стал торговать людьми и не связался с наркотой. Вы не сможете меня в этом убедить!
— Даже не собирался, — Герман все еще перед ней. Скуластое лицо с резкими чертами на одном уровне с ее возмущенно бледным. Варшавский опять включает свой фирменный гипно-взгляд, вынуждает смотреть безотрывно, и, только завладев вниманием девушки, сообщает:
— Дмитрий Королев работал на меня.
Информация никак не укладывается в Веркиной голове — чугунной, после выпитой дряни и пережитого ночью. Тело мечется между жаром пылающих стыдом щек и ознобом стучащих друг о друга зубов. Она отказывается от принесенного Шуваловым домашнего винегрета, выпивая только поданный Германом приторно сладкий чай, и скрывается с пакетом вещей в ванной.
На деревянной решетке очередной сюрприз. «И этот решил меня приодеть», — Вера разглядывает короткую комбинацию и телесного цвета хлопковые трусы — предельно простое, если не сказать, скучное белье без изысков. У Германа такой вкус? Или он решил, что откровенных блядских нарядов с нее хватит? Зубами откусывает ценник и примеряет — точно в размер, как мерки ночью снимал, пока спала. А может и снимал — откуда ей знать, что на уме у бывшего мента. Неужели просто поговорить домой притащил? Или для своего скользкого толстого дружка-графа подарок припас? Чем дольше Вера проводит в ванной, тем больше подозрений и тем сильнее развивается паранойя. Когда за дверью раздается хриплый голос Германа, девушка вздрагивает от неожиданности:
— Закругляйся, надо ехать.
Куда опять?! Ее постоянно куда-то везут, не спрашивая желаний и разрешения. Сперва Шланг, теперь и этот туда же. Словно она не живой человек, а вещь. Но Вера открывает дверь и даже смотрит в холодные серые глаза. Которые почему-то уже не кажутся ледяными, а лишь глубоко-печальными, как ноябрьское небо. Она не успевает задать вопрос, как Варшавский отвечает:
— Насчет секретарши в конторе Саныча я не шутил. Так будет проще.
— Проще что? — Вера покорно следует за Германом в коридор. Позади тяжело дышит и занимает весь проем массивная фигура Шувалова.
— Присматривать за тобой, — Герман не оборачивается. Он уже в коридоре надевает потертую на сгибах «пилотную» кожаную куртку.
— Палыч, ты метнись по делам. Я сам девушку довезу и введу в курс дела, — от предложенного «графом» Шуваловым Верку бросает в дрожь. Вероятно все эмоции видны на ее лице, потому что внезапно взглянувший на девушку Варшавский удивленно вздергивает бровь и едва заметно качает головой.
— Нам с гражданкой Смирновой еще надо кое-что уладить, — улыбка Германа резкая, отчего скулы выступают еще сильнее и все лицо обретает хищное, опасное выражение. Встреть Верка этого мужика раньше, она бы не то что ехать с ним испугалась, но на всякий случай перешла на другую сторону улицы. Но альтернатива он или Шувалов выбора не оставляет. Девушка делает едва заметный шаг в сторону Варшавского, и он тут же снимает с вешалки и помогает ей надеть тот самый светлый плащ, который был на нем в их первую, якобы случайную встречу в парке.
— Теплее только бекешка, но ты в ней утонешь. А так похоже, что вышла из дома до заморозков, а тут внезапно наступила зима.
Вера улыбается робко и коротко — благодарить вроде особо не за что, и все же она чувствует признательность за обычное человеческое отношение, после месяцев издевательства и унижений.
Саныч недовольно кривится, небрежно отодвигает девушку в сторону, жмет Герману руку и выходит за дверь:
— До обеда жду. Потом уеду в Управление, — бросает на ходу.
— Есть, товарищ майор! — Варшавский шутливо козыряет ладонью.
Они молча спускаются с четвертого этажа. За дверью подъезда Герман критически переводит взгляд с выпавшего за ночь и до сих пор не убранного снега на Веркины ноги в открытых осенних туфлях.
— Дойду, — бурчит она в ответ на незаданный вопрос и первая ступает на узкую протоптанную дорожку из следов, ведущих к дороге. — Или вы меня на руках собирались нести?
— Ты, — поправляет Герман, — мы перешли на «ты». И да, собирался. Не в первый раз.
От воспоминаний о том, как он нес ее голую до кровати, отчего-то бросает в смущенный румянец и жар. Хорошо, Герман идет сзади и не видит, как покраснели щеки.
— Куда мы? — спрашивает уже пристегнутая на переднем сидение джипа. Здесь пахнет новым салоном и, едва уловимо, сигаретами.
— Тебе нужна подходящая одежда.
— У меня есть. Дома. Отвези меня домой, — просьба на удачу не срабатывает. Герман удостаивает ее коротким тяжелым взглядом:
— Нельзя, Вер. Ульянов на свободе, Кравчук под следствием, а ты свидетель. Иначе я не смогу тебя защитить.
Спорить бессмысленно — одна тюрьма сменилась на другую, и к чему приведет новое заточение неизвестно.
— А мама?
— Анне Николаевне сообщили, что дочь задержана с остальными в ходе вчерашней облавы в клубе. Для выяснения обстоятельств имеем право до двух суток. Первые еще не кончились.
— Но ты же не мент, — Вера осторожно прощупывает почву. — Или?
— Нет. Я в отставке. Но товарищ майор в частном порядке привлекает для расследований.
В тишине они едут недолго, магнитола включается хриплым голосом Цоя: «Я сижу и смотрю в пустое небо из пустого окна и не вижу ни одной знакомой звезды…»
— Я бродил по всем дорогам и туда и сюда, оглянулся и не смог разглядеть следы, — подпевает Герман, и Верка косится на него удивленно — голос у бывшего мента отлично поставлен и попадает в ноты.
— В музыкалке учился? — спрашивает, потому что хочется хоть что-то узнать о новом загадочном то ли спасители, то ли пленителе.
— Фортепьяно. Мать прочила мне музыкальную карьеру. А отец военную, по своим стопам.
— А ты?
— В наше время дзюдоисты нужнее пианистов, — Герман усмехается невесело и делает музыку громче.
«Песен еще ненаписанных сколько, скажи, кукушка, пропой…»
Верка глубоко вдыхает и закрывает глаза:
— Димка любил эту песню, — мысли срываются вслух, пока в памяти летний вечер и они вдвоем с Королем мчат в шестисотом по трассе и орут во все горло громче мафона «Солнце мое, взгляни на меня, моя ладонь превратилась в кулак, и если есть порох, то дай огня…». Огня ее любовь получила сполна, обратив сердце в угли и пепел.
— Королев был неплохим парнем. Сочувствую твоей утрате, — низкий голос выдергивает из грез прошлого. Веркин взгляд удивлен и вопросителен, но Германа не приходится умолять о подробностях.
— Нам нужен был человек из местных, чтоб с мозгами и хотя бы задатками порядочности. Интересующая нас ОПГ расширяла сферу влияния, поглощая мелкие бригады и бизнесы, вроде рэкета, как у твоего бывшего.
— Он не был рэкетиром, — Вера перебивает, защищая погибшего любимого.
— А кем был? — Герман глядит с насмешкой, ожидая ответа.
— Предпринимателем, — девушка обиженно поджимает губы.
— Ну, ок, предпринимателем, зарабатывающим на кусок хлеба, выколачиваем бабла из других предпринимателей.
— Они платили за защиту и помощь! — удивительно, но она готова спорить с этим наглым самоуверенным мужиком. Даже голос повышает, чем вызывает еще более широкую улыбку на лице Варшавского.
— Уговорила, не будем марать светлую память покойного. Тем более что о мертвых либо ничего, либо правду. А правда в том, что на фоне остальных, твой Король был действительно довольно толковым и честным, в отличие от Кравчука. Мы обещали ему протекцию в Питере за информацию о том, кто, где и когда забьет с ним стрелку.
— Ага, защитили прям…
— Шланга никто не брал в расчет, — лицо мужчины ожесточается, а в голосе звенит сталь, — предсказать, что он в обход Короля выйдет на москвичей, было невозможно.
— А вы — это кто? Тоже ОПГ или все-таки менты? — сообразив, что брякнула, Вера зажимает рукой рот и таращится испуганно, а Герман замолкает, буравит ледяными иглами взгляда, а затем ржет, перекрывая музыку.
— Ты уверена, что хочешь услышать ответ?! Сейчас вся страна, как преступная группировка, правда, большей частью пока не очень организованная. Но если тебе станет от этого легче, бизнес у Саныча легальный, а с наркотой и работорговлей мы как раз боремся.
— Ну, успокоил, — ехидничает Верка, отворачиваясь к окну, но на душе почему-то действительно становится спокойнее, хоть и совсем на чуть-чуть.
Герман высаживает ее у центрального универмага. В детстве Верка часто бывала здесь с матерью. Анна Смирнова баловала себя с получки то прибалтийской помадой или духами, то шелковым платком, а дочке перепадало мороженое с сиропом или виноградный сок из гигантского стеклянного конуса в кафетерии при магазине. Вера любила эти ежемесячные походы с матерью. На первом этаже универмага притягивал гигантский аквариум с золотыми рыбками и одним ленивым пятнистым сомом, ползающим по самому дну. Она могла долго наблюдать за этим вальяжным «королем рыбного царства», покуда мать щебетала с продавщицами отделов и приятельницами. Сейчас аквариум был слит и обклеен афишами гастролей, мраморный пол под ногами не разглядеть за слоем размякшего от растаявшего снега картона, а гигантские отделы универмага поделены на множество загонов, размером едва ли не меньше палатки на рынке. Ни косметики Dzintars, ни Павло-посадских платков, зато американские джинсы, турецкие кожанки, греческие шубы, немецкие сапоги…
— У меня нет денег, — Вера нерешительно замирает у стеллажа с кассетами, смуглый продавец азиатской внешности отрывается от тетриса, чтобы тут же начать заготовленную речь:
— Какую музыку любишь, красавица, а? Есть На-на, есть Андрюшка Губин, есть…
Одно взгляда Варшавского хватает отшибить у торговца тягу к девушкам и вернуть увлечение собиранием падающих кубических фигур.
— Не думал, что это проблема, — Герман берет ее под руку и практически тащит за собой между торговыми рядами, игнорируя приглашения зазывал.
— Не хочу быть обязанной, — шепчет Вера, едва поспевая за широкими шагами мужчины. И только сказав это, осознает, что уже обязана и без денег. Одно то, что она не в заточении на хате Кравчука и все еще жива, делает ее навечно должницей Варшавского.
— С зарплаты отдашь, — Герман резко останавливается у небольшого павильона, отличающегося от прочих собственной примерочной, несколькими зеркалами и даже диванчиком для мужчин, ожидающих, пока их спутницы определятся с нарядом.
— Нам нужно пальто, сапоги, деловой костюм, пара блуз и что там еще девушка выберет, — после приветствия сообщает Верин спутник продавщице. Та мгновенно меняет скучающе-высокомерное выражение на заискивающее, учуяв запах денег потенциального покупателя. Девушку женщина едва удостаивает взглядом, зато вокруг Германа лебезит, норовя подсунуть самое дорогое. Но Вера всерьез намерена вернуть все до копейки, потому скрывается за ширмой с простым темно-синим костюмом, вроде школьного. Надо ли ей согласовывать выбор с Варшавским? В конце концов, пока платит-то он? Мельком глянув в зеркало, выглядывает и зовет:
— Посмотришь?
Юбка карандаш облегает бедра, но задняя шлица оставляет свободу движениям, на фоне голубой блузы бледная кожа отдает синевой, а стойка воротника скрывает на шее следы укуса.
— Тебе идет, — мужской взгляд оценивает с головы до ног, чуть дольше прочего задерживаясь на груди, кончик языка непроизвольно облизывает губы, а хриплый кашель маскирует явный интерес. — Не хочешь выбрать что-то поярче и пораскованнее?
— Нет! — слишком резкое и громкое привлекает продавщицу. Приходится признаться едва слышно, — не хочу внимания.
Через полчаса Вера спускается по лестнице универмага в новом драповом пальто и коротких замшевых сапожках, а Герман, точно паж, несет позади пакеты с одеждой. У него заняты руки — не сможет схватить ее или вытащить ствол. Можно попробовать сбежать, до перекрестка метров двадцать, там свернуть во дворы и… Что дальше — на попутке домой? Вот только — кто встретит ее у подъезда — парни Варшавского или недобитая братва Шланга, или пришедший за своим товаром лысый Ильич? Вера замедляет шаг и коротко улыбается поравнявшемуся с ней мужчине.
Холдинг «Стройинвест» занимает весь первый этаж нового бизнес-центра. Шувалов встречает их в дверях, на ходу жмет руку Герману, а Верке бросает небрежное:
— Лида введет тебя в курс дела. Вечером созвонимся, вызвали в Управление, — это уже адресовано Варшавскому. То, что Саныча не будет в офисе, действует успокаивающе. Правда, названная Лидой похожа на него как две капли воды с поправкой на женский пол. Тот же высокомерный взгляд маленьких глаз сквозь оправу очков, не золотых, а серебряных, инкрустированных на дужках кристаллами, примерно та же комплекция, только рост ниже и явно лучший вкус в одежде.
— Лидия Александровна Шувалова, президент холдинга и старшая сестра Сан Саныча, — представляет Герман и все встает на свои места. — Тебя познакомят с должностными обязанностями, а вечером я заеду и отвезу домой. Здесь есть своя столовая — для сотрудников питание бесплатно.
— А если я решу сбежать? — она шепчет так тихо, что даже стоящий рядом Герман не должен услышать. Но он приобнимает за плечи, и говорит так, что даже губы почти не шевелятся, зато слова точно вбиваются в мозг:
— Сбежишь, будешь последней дурой. И, скорее всего, мертвой дурой.
Мужчина отстраняется, переключает внимание на сестру Шувалова, говорит ей что-то обтекаемо вежливое, а Верке хочется задержать прикосновение. Не потому, что приятно, а оттого, что страшно вновь остаться одной.
— Здесь ты в безопасности, — почувствовав ее дрожь, напоследок повторяет Варшавский.
«Если бы», — возражение остается в мыслях. Удерживать Германа и уж тем более бежать за ним — нелепо, глупо и не поможет.
Следующие несколько часов Вера Смирнова непрерывно отвечает на вопросы и проходит всевозможные спонтанные тесты. Так ее уровень английского проверяют прямо в коридоре, вручив мобильный и заставив вести беседу с неким Ингваром из Стокгольма, который сильно интересуется театральными постановками и удивляется, как может жительница пригорода культурной столицы России не владеть информацией о премьерах на большой сцене. В этот момент Вера мысленно благодарит мать и годы в английской спецшколе, но проклинает настырного шведа, кажется, решившего узнать у нее всю театральную афишу.
Знакомство с ксероксом и факсом Лидия Александровна поручает улыбчивой девушке с непослушными рыжими кудряшками, то и дело выбивающимися из шпилек высокой прически. Она представляется помощником юриста и с первых слов вызывает у Веры симпатию. Рыженькую зовут Алина, и вместе девушки отправляют около пятидесяти факсов с приглашением партнерам фирмы на праздничный ужин в честь дня рождения фирмы и по совместительству Нового года.
— Так ведь еще середина ноября? — удивляется Вера.
— Все люди деловые, мероприятия надо внести в график. Факс — для секретарей и личных помощников, ближе к дате будут именные приглашения — в золотых конвертах с вензелями, как положено, — Алина смеется так заразительно, что Вера невольно улыбается в ответ. Они вдвоем обедают и потом еще битый час мучают сканер бессчетными копиями каких-то инструкций и форм.
— Ты с Германом Палычем приехала? — от любопытства под веснушками даже проступает румянец. Алина явно ждет от новой знакомой подробностей, но Вера ограничивается коротким «да».
— Я рада, что здесь появился кто-то молодой, — доверительно шепчет, прощаясь, помощник юриста, решившая оставить расспросы на будущее. — А то тут даже поговорить было не с кем. Все made в глубоком… хм… СССР.
Финалом устроенных Лидией проверок на профпригодность становится знание компьютера. На Веркину скорость печати Шувалова раздраженно кривится, но даже сквозь поджатые губы и прищуренные глаза начальницы Смирнова понимает — тест пройден.
— Где вы изучали ПК, Вера Сергеевна? — женщина впервые за день смотрит на нее не с высокомерным уничижением, а с интересом.
— На курсах, но я еще не закончила. Осталось пара занятий и получу корочки, — Верка надеется, что это правда. Как знать, может за минувшую неделю ее уже отчислили, несмотря на оплату вперед?
— Вам надо подтянуть навыки машинописи и деловой английский, — вновь возвращается высокомерный тон. — И внешний вид.
Девушка чуть не начинает извиняться — отсутствие макияжа, едва заметные, но если приглядеться, все еще видные синяки, собранные в хвост волосы — побитая серая мышь, такой только пугать можно. Но женщина внезапно продолжает:
— Я ценю в девушках скромность и сдержанность. Но легкий макияж не только позволителен, но и необходим. Жду завтра к восьми сорока пяти.
На этих словах Лидия Александровна скрывается за дверьми своего кабинета, а Верка понимает, что не спросила ни про график работы, ни про зарплату, ни о чем…. Зато внезапно понимает, что осталась одна в приемной рядом с телефоном и может попытаться позвонить матери. Герман просил этого не делать, но его нет рядом, а ей надо услышать родной голос и сказать…. Что сказать? Что у нее все хорошо, но домой вернуться не может? Что она в плену у бандитов из шестого отдела? Что ненаглядный мамин Сереженька Кравчук практически продал ее в рабство и многократно насиловал вместе с другими братками? Верка держит руку на телефонной трубке, так и не решаясь набрать номер, когда дверь кабинета распахивается и Лидия Александровна, высунув голову, приказывает:
— На сегодня можешь быть свободна. Собирайся, за тобой приехали.
Выходя из бизнес-центра, Вера ищет глазами джип Варшавского, но вместо него у ступеней черное вольво с тонированными стеклами. Задняя дверь распахивается — из салона машет рукой «граф» Шувалов:
— Садись, подвезу. А то на работу тебя уже приняли, а собеседование я еще не провел.
Маленькие глазки за стеклами золотых очков горят неприятным опасным огнем.