Мы завтракаем. Неяркое осеннее солнце заглядывает на кухню через тонкую бежевую штору. Всё тихо и мирно. Мы лениво строим планы на ближайшие выходные и прикидываем, где будем отмечать неуклонно приближающийся Новый год. Я не против остаться дома и устроить марафон старых новогодних фильмов, Лисс жаждет смотаться в Карелию к водопадам Рускеалы, а Дине хочется в Калининград или Питер.

Нашу дискуссию прерывает телефонный звонок. Звонят Лиссу.

— Интересно, кто это? — спрашивает приятель, принимая звонок.

— Доброе утро. Да, это я. Что? Дача в Малиновке? Ну да. Да. Нет! Так, помедленнее, пожалуйста. Понял. Ага. Нет. Точно нет! Никогда! Да я там не был года три. Вы уверены? Ладно, я приеду и посмотрю, что там такое. Завтра пойдёт? Хорошо-хорошо, как куплю билет, напишу вам. Пока что не за что. До свидания.

Лисс кладёт телефон на стол. Выражение лица у приятеля одновременно озадаченное, заинтригованное и слегка недовольное. Я никогда не видел его таким. И мне это не нравится.

— Что такое? — встревоженно интересуется Дина.

— Сам не очень понял, — пожимает плечами Лисс. — Звонила женщина, говорит, что на бывшей отцовской даче завелся призрак и одержал её сына.

Теперь я тоже озадачен и заинтригован.

Откладываю в сторону вилку, разом потеряв интерес к еде, и вопросительно смотрю на приятеля.

— Деталей не знаю, — разводит руками тот. — Она сказала, что её зовут Оксана Петровна, что она купила дачу у Маргариты Васильевны и очень скоро заметила, что сын стал меняться. А недавно она поняла, что там нечистая сила, и ринулась к тёте Рите. Но та знать ничего не знает. Тогда Оксана Петровна подключила всё и всех и узнала, что дача изначально принадлежала Евгению Васильевичу Фёдорову, а среди наследников помимо Маргариты Васильевны имеется ещё и Василий Евгеньевич, который ведёт блог про всяких ведьм и привидений. Спрашивала, не я ли там чего навызывал.

Лисс весело хмыкает, снова становясь обычным собой, впивается в бутерброд и с набитым ртом продолжает:

— Представляю, какое было бы у отца лицо, если б я на его даче решил какой-нибудь ритуал провести!

Дина строго говорит:

— Доешь, а потом расскажи, что там с сыном этой Оксаны Петровны.

Лисс кивает и, расправившись с бутербродом, отвечает:

— Изменился, стал грубым, постоянно ездит на дачу, сейчас вообще решил остаться там зимовать. Поступать в универ передумал, забросил старые увлечения и вообще.

— Интересно, сколько ему лет? — мне действительно любопытно. — Может, просто подростковый бунт?

— Возможно, — кивает Лисс. — Ща спрошу. Заодно фотку попрошу — глянешь?

Я киваю.

Он строчит сообщение и почти сразу получает ответ.

— Так, сыну семнадцать. Зовут Олег. О, фотки его мама прислала две: типа «до» и «после». Зацените!

Я беру телефон Лисса. Сестра заглядывает мне через плечо, и мы оба смотрим на фотографии незнакомого Олега.

«До» — причёска «шегги», белая рубашечка, нерешительный взгляд робкого подростка.

«После» — «полубокс», чёрная футболка, прищуренные глаза молодого волчонка. От второго фото ощутимо веет сверхъестественным холодком.

Я киваю, возвращая телефон Лиссу.

— Сколько прошло между фотографиями? — спрашивает Дина.

— Щас уточню.

Оказывается, всего месяц.

— Вряд ли в парня прям-таки вселился призрак, — говорю я. — Но дело явно нечисто. Едем?

— Ага. Дин, ты не против?

— Нет, конечно. Вася, а… — сестра косится на меня, будто не зная, стоит ли продолжать. Потом решительно спрашивает:

— А это не может быть призрак Евгения Васильевича?

Если Лисс — Василий Евгеньевич, а отчество его тёти Васильевна, то Евгений Васильевич — это наверняка…

— Отца? — Лисс берётся за пачку печенья и выуживает шоколадный квадрат. — Я бы и удивился, и не очень. С одной стороны, так-то похоже на папашины проделки, типа его стиль: вот эта вот короткая стрижка, резкость, зимовать на холодной даче, но, с другой стороны, я был уверен, что он упокоился с концами. Хотя опять же на дачу я сто лет не ездил.

Приятель жуёт печенье и кажется слегка задумчивым, не более. А вот меня обуревают эмоции: неужели там реально призрак Лиссова папаши? Зачем он одержал чужого мальчишку? Как у него это получилось? Что мы будем с ним делать? И что на самом деле испытывает Лисс, узнав, что, скорее всего, его отец не ушёл за Дверь?

Вопросов так много, что я не знаю, какой задать первым.

— Ты как? — Дина же сразу спрашивает о главном.

— Нормально, — Лисс улыбается, но не очень искренне. — Не волнуйся, всё будет хорошо. Если не хочешь иметь с ним дела, я сам съезжу. Ну, с Костей, а то не факт, что у меня получится выставить папашу за Дверь. Кость, поедешь со мной?

— Конечно.

— Я тоже! — Дина возмущена и сердита, но, мне кажется, её негодование относится не к Лиссу и уж тем более не ко мне. — Закажу билеты — собирайтесь, когда поедите.

Аппетит у меня пропал окончательно, а вот Лисс явно собирается расправиться с печеньем и второй кружкой чая.

Я оставляю его за столом и ухожу в комнату собирать вещи. Насколько помню, отец Лисса умер от проблем с сердцем. Возможно, на той самой даче, потому и остался там после смерти. Странно, что сын его не видел. Он, конечно, не так чувствителен к сверхъестественному, как мы с Диной, но близких родственников, если те становятся призраками, видят практически все. Хотя, возможно, отец умер в одиночестве, а после его смерти Лисс, видимо, на дачу не приезжал.

Евгения Васильевича я видел только раз, и то мельком, на каком-то школьном мероприятии. Я тогда не обратил на него особого внимания: в памяти осталось только то, что он был высоким, каким-то неуместно-торжественным и мрачным. Лисса он воспитывал один, о тёте я впервые услышал сегодня. Мамы, братьев-сестёр, бабушек и дедушек у Лисса, насколько я знаю, нет.

Руки машинально перебирают одежду, аппаратуру, амулеты: это в рюкзак, а вот это оставить. А мысли возвращаются к тому, каким был Лисс в Вединовске.

Лисс, вернее, Вася, заглядывал к нам на минутку почти каждый день, а на выходных порой почти поселялся на Дининой половине. Наши родители никогда не возражали. Более того, к их третьему классу мама выделила ему кружку с котятами, как у Дины, и синее полотенце для рук. Она точно знала, какая еда ему нравится, а какая нет, и в конце года приносила три сладких новогодних подарка, а не два. Папа относился к дочкиному приятелю не настолько трепетно, но всегда брал его в кино или в музей вместе с Диной.

У меня была своя жизнь, и я лишь иногда снисходил до общения с неброско одетым тощим мальчишкой с неизменно короткой стрижкой. Он часто вздрагивал, избегал смотреть мне в глаза и тщетно пытался делать вид, что его не напрягает, когда я или наш папа проходим мимо слишком близко. От него не веяло сверхъестественным, он не интересовался хорошим кино и роком, не разбирался в фотографии, хотя всегда неумело, но искренне восхищался моими снимками.

Когда сестрёнка из девчушки начала превращаться в девчонку, я присмотрелся к Васе внимательнее, но он не предпринимал никаких попыток клеиться к Дине. Да и сама Дина вела себя с ним почти как с подружками, иногда забегавшими в гости. Чуть более покровительственно, пожалуй. В общем, поводов для братского беспокойства я не нашёл, а года через полтора съехал от родителей.

Когда эти двое приехали ко мне в позапрошлом году, я не узнал Васю. Собственно, это был уже не Вася, а Лисс — весёлый, общительный, яркий.

Лисса так сильно изменила смерть отца, что он просто не может быть так спокоен, как кажется. И я никак не могу понять, что именно он скрывает…

В Вединовск мы приезжаем на рассвете. Улицы и крыши уже покрыты снегом, в воздухе витает ощущение зимы, которая уже близко.

— Оксана Петровна ждёт нас у себя, — сообщает Лисс, глядя на экран телефона. — Адрес у меня есть. Едем?

Мы соглашаемся — и ждём такси, медленно подмерзая в морозной красоте ноябрьского рассвета. К счастью, мёрзнуть пришлось недолго: белая «хонда» подъезжает через восемь минут и везёт нас на другой конец города.

По пути Лисс болтает с водителем о погоде, а мы с Диной молчим. Сестра смотрит в окно, но, кажется, не замечает открывающиеся виды Вединовска, погрузившись в свои мысли. А я даже думать ни о чём не могу: меня грызёт бессмысленное нетерпение. Скорей бы уже доехать, скорей бы узнать, в чём дело. Скорей бы с этим делом покончить.

Оксана Петровна оказывается встревоженной светловолосой женщиной с огромными голубыми глазами и тихим голосом.

— Вы ведь поможете Олеже? — спрашивает она с порога.

— Мы постараемся, — кивает Лисс. — Можно зайти?

— Да, конечно, простите!

В квартире мило. Золотистые обои с листьями. Живые растения в подвесных горшках. На стене картина с цветочной поляной. Вещи в прихожей аккуратно развешены, обувь ровно стоит на специальных полках. И ничего паранормального.

Оксана Петровна приводит нас на кухню, предлагает чай и явно очень волнуется. Нежные золотисто-розовые тона и горшки с розовыми и жёлтыми цветами, кулинарные журналы, магниты с щеночками на холодильнике, посуда в цветочек. На первый взгляд, никаких следов обитания мальчика-подростка.

— А Олег сейчас где? На даче? — уточняет Лисс.

— Да, — женщина судорожно вздыхает, ставит чайник, разлив кипяток по кружкам, и тихо говорит. — А там ведь холодно… А Олежа сам дрова колет. Он же не умеет. Не умел! А вдруг он поранится?

— Вы ездили к нему на дачу? — спрашивает Дина.

Оксана Петровна кивает:

— Да, но Олежа со мной в город не поехал. Сказал, что у него всё хорошо. Но как же…

— Расскажите, с чего всё началось? — предлагаю я.

Женщина снова кивает и говорит:

— Сначала я купила дачу. В Малиновке летом хорошо, тихо, зелень кругом. До города всего двадцать минут на автобусе, а как будто совсем в глуши. Я там и хотела домик приобрести, деньги копила… У меня подруга в агентстве недвижимости работает, так вот она сразу про этот вариант рассказала, когда узнала, что меня Малиновка интересует. Мол, хозяйка продаёт ниже рынка, так как ей дача не нужна совсем: одинокая женщина, садоводством не увлекается, с документами всё в порядке — сказка, а не вариант. Тоня сказала, что сама бы купила, но у неё уже дача есть.

Оксана Петровна через силу улыбается и продолжает:

— Мне сначала даже понравилось: домик крепкий, баня, сарай, теплица — всё в отличном состоянии. Яблони растут на участке, сливы, кусты вишневые. Соседи хорошие, да и вообще в Малиновке спокойно, алкоголиков нет, в основном пожилые люди дачи держат. Для молодёжи там слишком тихо, пожалуй. Но это же и хорошо: значит, никто громко музыку слушать не будет, хулиганить не станет, Олежу задирать. Он же у меня мальчик тихий, домашний. Был…

Рассказ прерывают всхлипывания.

Немного успокоившись, Оксана Петровна возвращается к повествованию:

— Когда мы там заночевали в первый раз, мне померещилось, что кто-то по дому ходит. Я встала, осмотрелась — никого. Только холодно, как зимой, и жутко. Но к утру всё прошло. Я спросила у Олежи, как ему спалось: он сказал, что отлично. Я просто хотела, чтобы мы летом вместе отдыхали на природе. Олежа бы свежим воздухом дышал, я бы цветы растила, помидоры-кабачки, варенье бы варила. Мы раньше снимали дачу, когда Олежа маленький был. Там качели были, садик, но потом хозяева её продали, а у меня тогда денег не было совсем. Я хотела, как лучше! И всё испортила! Чёртова дача!

Женщина снова плачет, закрыв лицо руками. Дина подходит к ней и кладёт руку на плечо. Оксана Петровна рыдает ещё отчаяннее, обнимает Дину, та гладит её по волосам и тихонько шепчет что-то успокаивающее.

Мы с Лиссом молчим, пока хозяйка квартиры не успокаивается. Она, извинившись, выходит из комнаты и вскоре возвращается, приведя себя в относительный порядок.

— Олежа удивительно быстро там освоился. Я, дура, поначалу даже обрадовалась. А потом поняла, что дело нечисто. Он сказал, что хочет новую футболку и что сам её купит. Я удивилась, но отвезла его в город. Олежа попросил разрешения одному походить по ТЦ и взять мою карточку. Я дала. А когда мы через час встретились, он… он… он постригся!.. Я знаю, глупо звучит, но он сразу стал как чужой. И футболку купил ужасную, чёрную. Сказал, что деньги вернёт. Дальше — больше. Олежа стал всё время проводить на даче. На подработку устроился!

В голосе женщины звучал неприкрытый ужас, будто сын не работать начал, а наркоту принимать. Или связался с бандитами. Но, как оказалось, он просто клеил объявления и раздавал листовки.

А ещё занялся зарядкой, научился плавать и перестал обнимать маму. Вернее, она пыталась, а Олег выворачивался из объятий и просил мать с ним не сюсюкать.

С одной стороны, судя по описанию, Олег стал нормальным семнадцатилетним парнем. С другой стороны, как-то очень внезапно. Да и ощущения Оксаны Петровны не сводимы к одному материнскому беспокойству.

— От Олежи после этой дачи всегда холодом веяло, — говорит она, обнимая себя за плечи. — И чем-то таким, ну, запредельным… Я ночью туда съездила уже в сентябре: Олежа отказался в город возвращаться, я уж решила, что он познакомился с кем-то… с плохими ребятами или с девочкой… Хотела увидеть своими глазами. А увидела его…

Голос женщины дрожит.

— Кого? — тихо уточняет Дина.

— Призрака, — шёпотом отвечает Оксана Петровна. — Он с Олежей разговаривал вроде как. Я так испугалась за сына. Хотела кинуться туда, но сообразила, что призрак может причинить Олеже вред, а я не знаю, что с ним делать. Утром вернулась в город, позвонила сыну, сказала, что заболела. Он приехал, записал меня на приём, купил фруктов, обед приготовил. Вечером хотел уйти, но я заплакала, и Олежа остался. Но на третий день он всё-таки уехал, будто его тянуло на эту дачу. Я чуть с ума не сошла…

Перепуганная мать была в церкви и у экстрасенсов, кропила дачу святой водой и жгла заговорённые свечи, отдала кучу денег за «волшебные» благовония и амулеты, подкладывала сыну под подушку подозрительные мешочки, загадывала желание на растущую луну, закапывала платок, имитирующий призрака, в полнолуние, а потом почти случайно узнала, что для успешного изгнания надо точно понимать, чей это призрак.

Тогда-то Оксана Петровна и добралась до тёти Лисса. Однако та категорически отказалась слушать о призраках и об отмене сделки.

— Такая злая женщина, — качает головой Оксана Петровна, вспоминая встречу. — А ещё учительница.

— Не просто учительница, а прям целый завуч, — хмыкает Лисс.

— В общем я поняла, что с ней говорить не о чем, и стала искать других родственников бывшего владельца. Я почему-то подумала, что призрак там не случайно, что он там жил или умер, или и то, и другое. Вот так и вышла на вас.

Она смотрит на Лисса. Тот кивает.

— Ладно, мы съездим и посмотрим, кто там. Может, и отец. Реально на него похоже. Вот этот будет номер!

Лисс усмехается, но больше никому из присутствующих ситуация не кажется забавной.

— С Олежей же всё будет в порядке? — с тревогой спрашивает Оксана Петровна. — Он станет нормальным, когда вы прогоните призрака?

Мы переглядываемся, и Дина осторожно отвечает:

— Если было вселение, то Олег скоро станет таким, как был.

— А если не вселение? — хмурится женщина.

— Там посмотрим! — вмешивается Лисс. — В любом случае надо ехать.

— Я с вами!

— Нет, Оксана Петровна, — говорю я. — Вы можете нам помешать. И навредить сыну. Оставайтесь дома, мы вам позвоним. Хорошо?

Она кивает, но смотрит с тревогой и беспокойством. Как бы не поехала следом за нами и реально что-нибудь не испортила. Надо её отвлечь.

— Оксана Петровна, мы вам поручим помогать нам заочно, из дома, — вмешивается Дина. — Это очень важно. Я сейчас расскажу, что вам нужно делать.

Нехорошо обманывать напуганную мать, но иначе никак.

Напоследок мы заглядываем в комнату Олега. Обои со звёздочками. Плюшевые звери на полке возле шкафа. Ни постеров, ни плакатов, ни стильных мелочей. Будто не комната семнадцатилетки, а детская. Единственное, что выбивается — плед на кровати, вывернутый наизнанку.

— Вот, видите, как застелил? — грустно говорит Оксана Петровна. — А ведь эти ракеты я ему выбирала, а Олежа говорил, что ему нравится.

Через час мы подъезжаем к засыпанной снегом Малиновке на такси. Лиссу даже не надо говорить, который участок принадлежал его отцу: я с расстояния чувствую леденящий сверхъестественный холод, исходящий от дома номер три.

Мы останавливаемся у высоких ворот. Лисс достаёт из кармана связку ключей и открывает калитку.

Он входит на участок первым и говорит:

— Ну здравствуй, папа.