Домой мы вернулись поздно — самое время ложиться спать.

Но лечь я не успеваю: звонит телефон.

На экране высвечивается «Рита». Звонит мне бывшая девушка редко и только по делу.

Я принимаю звонок.

— Привет, Рит.

— Привет! Слушай, ты же разбираешься во всяком паранормальном, да?

— Ну, можно сказать, что разбираюсь. А в чём дело? У тебя что-то случилось?

— Не, со мной всё хорошо. Спасибо, что спросил. Милый ты, Костя, хоть и немножко того, — фыркает Рита. — Ладно, не о том речь.

Я живо представляю, как она изящным жестом поправляет волосы: как всегда на фразе «не о том речь».

— У моей подружки, Сони, проблемы. Ужасные проблемы! Она прям похудела, побледнела, извелась вся, — Рита на секунду замолкает, потом добавляет, понизив голос. — У неё дома дух бабушки завёлся. Бабушка умерла, а её душа осталась… Ну, ты в этом лучше разбираешься. Не о том речь. Я как-то к Соньке зашла — у неё в квартире реально жуть! Ты ей поможешь, Костя?

— Попробую. Где она живёт? Ты с ней обо мне говорила?

— Постоянно! — фыркает Рита. — Мы же встречались, если ты не забыл, а Сонька — моя самая лучшая подружка.

— Имею в виду по поводу духов и привидений.

— Об этом тоже. В общем, если ты сейчас к ней придёшь, ты будешь большой молодец. Она уже до ручки дошла, плачет. А я на съёмках на турбазе, вернусь только через два дня. Съездишь, Кость?

Перспектива утешать подругу бывшей девушки меня не очень радует, но вдруг там и правда призрак? Рита разыгрывать меня не стала бы, так что наверняка у её подруги действительно проблемы.

— Говори адрес.

— Спасибо, Костик! Улица Весенняя, дом шестьдесят, квартира три. Не очень далеко от тебя. Ты же всё там же, с сестрой и Васей живёшь?

— Ага. Ты Соне сказала, что я приеду?

— Да. Скину тебе её номер на всякий случай. Спасибо! Я б тебя расцеловала, но ты вряд ли согласишься.

Я и правда не соглашусь: целуется Рита классно, захочется продолжения, но тут его точно не будет. Она принципиально не возобновляет отношения с бывшими.

Рита отключается, а я говорю Дине и Лиссу:

— Мне надо будет кое-куда съездить, народ.

— Куда? — спрашивает сестра.

— Можно с тобой? — интересуется приятель, уже раздобывший себе пакетик сухариков.

— До утра твои дела не подождут? — ворчит Дина, успевшая переодеться в домашнее.

— Рита просила съездить к подруге, у которой, возможно, проблемы с духом бабушки, — поясняю я. — Надо ехать сейчас. Вы сидите дома, я чисто проверить, есть там что или нет.

— Давай я с тобой, — предлагает Лисс. — Заодно Дина от нас отдохнёт.

И добавляет вполголоса:

— А на обратном пути мы заскочим в «Шашлычный дворик». Там такая шаурма! М-м-м!

— Вася, я всё слышу! Вот отъешься на шаурме, и я буду звать тебя хариус.

— Эй, это же рыба!

— Я знаю, а ты будешь хариус, потому что с харей.

— Ужасно, — восклицает Лисс и пытается стукнуть Динку диванной подушкой.

Я ухожу в ванную приводить себя в подобие порядка. Оставлю аппаратуру дома, захвачу только рюкзак с самым необходимым. Съезжу к этой Соне, по пути перехвачу кофе на вынос. Лисс, если захочет, пусть идёт со мной. А Дину и правда оставим дома. Если понадобится ритуал, то его можно провести завтра. В самом крайнем случае можно будет позвонить сестре — вызовет такси и приедет. Но, может, там ещё и нет ничего: предчувствие не работает по звонку от постороннего человека.

Дина провожает нас напутствием не подпускать Лисса к фаст-фуду и чипсам. Приятель притворяется смиренным, но получается не очень. На самом деле, я уверен, что его скорее умиляет Динкина забота: она опекала его, сколько я их помню. А помню я их вместе с четвёртого, вроде бы, класса. Тогда Лисса перевели в Динину школу, и она чуть ли не с первого сентября взяла его под свою опеку.

Когда мы выходим на улицу, Лисс спрашивает:

— Что нас ждёт? Тебя просветили или все детали на месте?

Он поменял белую с серебристым принтом куртку на зелёную в треугольниках, сменил набор браслетов на левой руке и выглядит жизнерадостным и полным сил. Мне бы так.

— Рита сказала, что её подругу донимает дух бабушки. Подруга расстроена и живёт недалеко отсюда. Надо съездить и разузнать, естественные проблемы у этой подруги или сверхъестественные.

Лисс кивает и уточняет, пешком мы идём или едем.

— Пешком, — говорю я. — Пройдём через торговый центр, я кофе хочу.

— Окей, я тоже.

Проверяю сообщения: номер Сони Рита прислала и адрес продублировала. Хорошо.

В круглосуточном торговом центре, расположенном в паре домов от нашего, мы быстро находим красно-серый прилавок, окутанный ароматом кофе и жжёного сахара.

Беру американо, Лисс, отчаянно флиртуя с симпатичной брюнеткой за прилавком, выбирает большой стакан латте. Брюнетка — вылитая Рейчел Вайс в юности — смеётся и в который раз обещает Лиссу бесплатный кофе в течение года, если прорекламирует их точку на своём личном канале. Приятель отказывается: мол, реклама только в КНС, а хочет ли она рекламу рядом с призраками и ведьмами?

Сколько мы уже сюда заходим? Кажется, с прошлого августа. Да, всё верно: живём мы в этой квартире с июля. А год назад Дина и Лисс приехали ко мне на старую квартиру, куда меня пустил пожить двоюродный брат одной из моделей.

…Было самое начало июня. Я отсыпался после большого заказа: двухдневная фото- и видеосъёмка свадьбы за городом.

В дверь позвонили, и я решил, что открывать не буду. Соседей я не топил, гостей не ждал, курьеров тоже. Я постарался слиться с диваном, но в дверь позвонили снова, потом настойчиво постучали.

Пришлось идти открывать.

Наверное, всё-таки соседи, решил я и распахнул дверь, не поглядев в глазок.

На пороге стояла сестрёнка. Её я уж точно не ожидал увидеть: у Дины ЕГЭ, поступление в вуз, выпускной. Но это была она: решительная, сердитая, с сумкой на плече и ещё одной в руках. Рядом маячил незнакомый парень с черным в полоску пакетом и третьей Дининой сумкой: серый с серебристым вставками чемодан я ей подарил в прошлом году.

— Привет, Костя! Не выгонишь? — голос Дины дрогнул, и я, спохватившись, посторонился, впуская сестру в квартиру.

Сестра что, влюбилась и сбежала с кавалером из дома?

— Заходите. А это кто с тобой?

— Ты чего, Котик? Это же Вася.

Вася улыбнулся, и я понял, что это и правда он: слегка взъерошенный ёжик светлых волос с незнакомо выбритым виском, неброская футболка, почему-то разрисованная маркерами. Как будто Вася и в то же время не он. Смотрит прямо, улыбается спокойно, даже ощущается по-другому.

— Как тебя папа отпустил? — удивился я.

Мамы у Васи не было, а отец, насколько я знал, был человеком тяжёлым.

— А он умер, — безмятежно улыбнулся Динкин приятель. — В конце зимы.

Вот тогда всё встало на свои места: Вася остался один и как может переживает трагедию, вот и надел маску уверенного в себе парня, которому всё нипочём.

— Соболезную…

— Не надо, ты его всё равно не знал, а я…

— Вася, это потом. Давай всё расскажем Косте.

— Вы решили пожениться?

— Что?! Нет!

— Дина мне как сестра! Ну, то есть её брат, конечно, ты, но всё равно.

— С родителями всё в порядке? — в голове одна за другой возникали идеи, одна ужаснее другой.

— Да. Они тебе позвонят.

— А как же экзамены? Выпускной? Универ?

— Ой, это всё такая ерунда! Русский и математику мы сдали, аттестаты будут. А остальное вообще неважно.

— Что?! Что случилось?

Помню, мы тогда проговорили всю ночь. Дина твёрдо решила стать самостоятельной. У неё есть план, Вася и я. В ту ночь и родился КНС.

Из воспоминаний меня выдёргивает Лисс.

— Мы уже далеко от тэцэ ушли, Кость. Ты следишь за дорогой или завис?

— Завис. Затупил. Возвращаемся вон к тем домам.

Мы идём к выкрашенным в персиковый цвет старым трёхэтажным домам и сразу находим нужный.

На звонок в домофон никто не откликается.

Звоню по присланному Ритой номеру.

— Алло, это Соня?

— Да. Вы Костя, да?

— Да, мы с другом возле вашего дома…

— Я вижу. Обернитесь, пожалуйста.

Разворачиваюсь и вижу сидящую на качелях девушку. У неё русые волосы, собранные в косу, тёмно-серая футболка и такие же джинсы. Она кивает, я прячу телефон и подхожу ближе. Лисс за мной.

— Я Соня, очень приятно. Рита много про вас рассказывала.

У девушки усталое лицо, грустные голубые глаза и тихое, безнадёжное отчаяние в голосе.

— Я Костя. Это Лисс. Рад, что после Ритиных рассказов вы всё-таки решились обратиться ко мне.

Она слабо улыбается, но тут же снова становится печальной.

— Вы не дома, потому что там кто-то другой? — спрашивает Лисс.

Соня зябко поводит плечами и молча кивает.

— Давайте пойдём и все вместе посмотрим, — предлагает приятель.

Девушка вздыхает и явно не хочет вставать с качелей.

— Если дадите ключи, я сам схожу, а Лисс посидит с вами, — вношу своё предложение.

— Ладно.

Она вытаскивает связку ключей.

— Вот этот от квартиры, нижний замок. Первый этаж, правая дверь.

Киваю, беру связку и ухожу к подъезду. Странно, но ничего подозрительного я не ощущаю. Однако если пришли, то глупо будет не проверить.

В подъезде темно и пахнет чем-то кислым. Поднимаюсь по неудобно крутым ступеням, нахожу нужную дверь. Осторожно касаюсь холодного металла — ничего.

Открываю нижний замок и захожу в тесную прихожую. Нашариваю в темноте выключатель — слабая лампочка освещает громоздкий шкаф, вешалку, на которой темнеют три женские куртки, слишком большие для Сони, и зловещий чёрный шарф. На крайнем крючке висит бледно-розовый кардиган, он, наверное, Сонин. На полу валяется женская сумочка, рядом тапочки.

Холода я по-прежнему не ощущаю. Но в квартире неприятно находиться. Впечатление усиливает старое зеркало в деревянной раме, знававшей лучшие времена.

Достаю свечу и зажигалку. Удивительно, но огонёк не темнеет, сколько я ни всматриваюсь в отражение.

Медленно прохожу по квартире. Узкий коридорчик. Кухня с голубыми старомодными шкафчиками и клетчатой клеёнкой на столе. Комната номер один выглядит обжитой, а номер два — заброшенной. Но и там, и тут чисто. И всюду кружевные салфетки. Меблировка похожа: кровать, узкий шкаф, небольшой стол и два стула, только в обжитой комнате на столе маленький ноутбук, а в заброшенной — средних размеров телевизор.

Раздельный санузел с крошечной ванной и туалетом, способным вызвать приступ клаустрофобии. В ванной одна зубная щётка в стакане у раковины, один халатик на крючке у двери.

Везде чисто, аккуратно и неуютно.

Холода нигде нет. Огонёк свечи не потемнел ни в одной из комнат. Следов проклятья на стенах или мебели я тоже не заметил. Но есть шанс, что где-то прячется проклятая вещь, которая ещё только начала действовать на девушку. Надо присмотреться к Соне повнимательнее.

На всякий случай снова обхожу квартиру и возвращаюсь во двор, захватив с вешалки кардиган.

— Ну как? — интересуется Лисс, едва я подхожу к качелям.

— Призраков не видел. Проклятья тоже, кажется, нет, — отвечаю я.

— Значит, я сошла с ума? — спрашивает Соня. Спокойно, без надрыва спрашивает. Очень страшно.

— Нет, — говорю я. — Возможно, я чего-то не заметил. Возьмите.

Протягиваю кофту Соне. Та кивает и накидывает кардиган на плечи.

— Я так устала, — выдыхает она. — Я уверена, что бабушка в квартире. Она умерла три недели назад, но всё ещё как будто там. Как же я устала…

Соня напряжённо молчит. Ветер шуршит в кронах деревьев, высящихся вокруг двора. Тихо скрипят качели в ответ на движение: девушка ёжится и наконец шёпотом добавляет:

— Это баба Тоня меня не отпускает. Она точно там, в квартире. Это же её дом.

Мы с Лиссом переглядываемся, и он негромко предлагает:

— Расскажите всё с самого начала: вы давно тут живёте?

Соня переехала к бабушке четыре года назад, когда та заболела. У бабы Тони двое детей и трое внуков, но приехать смогла только Соня: её мать, старшая дочка, второй раз вышла замуж и уехала в Германию, а тётя, младшая дочка, живёт с семьёй во Владивостоке.

— Я хотела в Красноярский художественный поступать, — рассказывает девушка. — Но пришлось остаться тут и учиться на менеджера. А я вообще люблю рисовать… любила. Давно не доставала альбом: времени нет.

— Бабушка запрещала? — интересуется Лисс.

Соня отрицательно мотает головой:

— Нет, баба Тоня ничего мне не запрещала: если все дела сделаны, то можно чем угодно заниматься. Но у меня учёба, подработка, уборка, ещё в магазин надо сходить, стирать, готовить… Я вечерами иногда с Ритой болтала, а иногда даже сериалы смотрела, — судя по интонации, и болтовня с подругой, и сериалы считались ужасным преступлением. —Баба Тоня каждую среду большую уборку делала, а по субботам — генеральную: сантехнику почистить, пыль со шкафов смахнуть, окна и зеркала протереть, пропылесосить, книги перебрать…

— Сама делала? — уточняет Лисс. — Или твоими руками?

Соня то ли не замечает, что он перешёл на «ты», то ли не возражает.

Она говорит:

— Пока могла, конечно, своими руками делала. Но потом ей хуже стало: последние два года она уже не вставала, так что я ей помогала, как иначе? Понимаете, у бабы Тони такой характер, что всё должно быть по её. Она всегда и всё знает… знала: сколько раз и как уборку делать, что готовить — у неё расписание на каждый день было, мнение своё по каждому поводу. Я с ней старалась не спорить, потому что ну бабуля же. К тому же болеет…

Мне начинает казаться, что грустные глаза и усталость на лице Сони вовсе не связаны с призраками, что грустной и усталой она стала задолго до смерти бабушки.

Девушка продолжает:

— И вот в мае она скончалась. Я, честно говоря, думала, станет легче жить. Но легче не стало. Она как будто всё ещё там. Я в первую среду после похорон решила уборку не делать. Сериал нашла, купила чипсы, которые баба Тоня терпеть не могла. Села смотреть — и такой ужас на меня напал. И такая тоска. Есть не могла, смотреть не могла. Только плакала. Вышла в коридор, чтоб умыться пойти, смотрю: а дверь в бабушкину комнату приоткрыта. И я поняла: баба Тоня следит за мной. Я испугалась, стала извиняться, за пылесос схватилась, за швабру. И, знаете, отпустило.

Соня всхлипывает и добавляет совсем тихо:

— Там всё по-прежнему бабушкино. И квартира, и вещи, и порядки. Я с работы прихожу и здороваюсь, чтобы баба Тоня не сердилась. Извиняюсь, если что-то забыла убрать. А сегодня зашла — слышу, пол скрипит в бабушкиной комнате! Я как представила, что она сейчас оттуда выйдет, неживая — кинулась на улицу. Сумку уронила, хорошо, что телефон в кармане был. Позвонила Рите, плакала, что-то несла про мертвецов. Она сказала, что позвонит Косте, и он проверит, что там.

Девушка поднимает голову и смотрит на меня:

— Вы же прогоните призрак бабушки, да?

Я не знаю, как сказать, что призрака в квартире нет.

Лисс уточняет:

— А почему ты не уехала, если с бабушкой было так тяжело?

— А как её бросить? Мы же семья! — качает головой Соня. — К тому же, это я сейчас так ужасно всё рассказала. На самом деле бабушка была незлая. Просто решительная и жёсткая. Но пока могла каждое воскресенье пекла мои любимые булочки с посыпкой. Всегда хорошие советы мне давала — и по учёбе, и по работе. Гоняла меня на медосмотры и к стоматологу, потому что «здоровье — это самое ценное». Когда я маленькая была, бабушка меня учила читать, писать и считать ещё до школы: маме некогда было. Ругала только за дело и хвалила всегда от души.

Мне невольно вспоминается наша с Диной бабушка: она нас тоже учила. Только не письму и счёту, а ритуалам и способам выявления призраков. И тоже всегда давала дельные советы. И часто готовила острые блюда, которые мама и папа терпеть не могли, а я обожал. И, кажется, родители тоже считали, что у ба тяжёлый характер.

И тоже умерла. Призраком, правда, не стала: упокоилась сразу, на прощание велев нам с сестрой никогда не тосковать о ней. Мол, помните хорошее и живите так, чтоб перед бабушкой было не стыдно, а плакать ни к чему.

— Твоя бабушка умела порчу наводить? — спрашивает Лисс, и я не сразу понимаю, что он обращается не ко мне.

— Что? Нет-нет, — уверяет Соня. — Бабушка в мистику не верила. Она была врачом и не признавала всяких привидений, домовых, чёрных кошек… примет в смысле. Но ведь чтобы стать призраком, не обязательно в них верить?

Необязательно, но Лисс наверняка пытается понять, не была ли бабушка с тяжёлым характером ведьмой. Вроде бы в квартире никаких признаков ведьмовства нет, но на всякий случай надо покопаться в вещах покойной. И проверить, не появится ли что-то в доме при появлении Сони. Вдруг там есть проклятая вещь, которая реагирует на девушку?

— Надо ещё раз осмотреть квартиру, но на этот раз вместе с вами, Соня. Не бойтесь: если там что-то есть, то при нас оно не причинит вам вреда.

Девушка кивает и поднимается с качелей. Лисс подаёт ей руку, а я на всякий случай сжимаю зажигалку.

Тренькает телефон: кажется, мой. Затем ещё один: это у Лисса. Наверное, Рита и Дина.

Так и есть. Я пишу Рите, что Соня цела и что мы разбираемся с проблемой. Лисс бормочет «Дина» и что-то строчит в телефоне.

— Извините, — спохватывается Соня. — Я вас, наверное, от дел отвлекла. Вот дура. Дура и трусиха. Фу такой быть!

— Эй, Соня, фу — это себя ругать, — замечает Лисс. — А бояться — это нормально. И другу пожаловаться — нормально. Ну, или подруге в твоём случае. И то, что подруга постаралась помочь, — это тоже нормально. И даже круто! А уж какие мы крутые, ты даже не представляешь!

Приятель улыбается и картинно приосанивается. Соня робко улыбается в ответ, и мы идём к её подъезду.

В подъездной темноте девушка говорит:

— А вот пока бабушка была на ногах, она следила, чтоб тут свет был, чтоб на детской площадке не мусорили. И вообще, чтоб везде был порядок. Я так не умею. Наверное, бабушкин призрак не запугать меня хочет, а просто разочарован, что я такая мямля.

Она судорожно вздыхает, и Лисс начинает расспрашивать Соню о соседях: они, мол, тоже мямли, раз тут так темно и ужасно пахнет? Не надо ли тогда и к ним сердитое привидение переадресовать?

Мы заходим в квартиру, и мне снова становится не по себе: здесь как будто труднее дышать, но привычного холода от ощущения сверхъестественного нет. Очень странно.

Соня включает свет, поднимает с пола сумку и прижимает её к груди.

Лисс оглядывается и спрашивает:

— Это бабушкины куртки?

— Да. Надо их убрать, но я почему-то не могу.

Приятель спрашивает, можно ли не разуваться, и, получив утвердительный ответ, идёт осматриваться.

Соня всё ещё стоит у входной двери.

Я спрашиваю:

— Вы что-то слышите?

— Нет. Просто страшно, — признаётся девушка.

Возвращается Лисс.

— Тут повсюду куча бабушкиных вещей, да?

— Конечно. Это же её квартира. То есть по завещанию моя, но вообще-то бабушкина.

— Нет, квартира твоя, — возражает Лисс. — Просто тут раньше жила бабушка. Ты нас чаем угостишь, хозяйка?

Соня кивает и наконец отваживается разуться. Они уходят на кухню, а я в бабушкину комнату.

Открываю шкаф: там ровными рядами висят плечики со старомодной одеждой. В другом отделе аккуратными стопками лежит постельное бельё. На верхних полках книги, в основном медицинские плюс пара справочников русского языка и два детектива Агаты Кристи. Я достаю наугад несколько томов: всё чисто. Никаких подозрительных пометок, следов шифра или загадочных вложений вроде рецепта ведьмовского зелья. Нахожу пару фотоальбомов, но и там всё в порядке: ни разрезанных фотографий, ни выцарапанных глаз, ни замазанных лиц — ба рассказывала о самых распространённых вариантах проявления ведьмовской силы.

Приподнимаю матрас. Внимательно осматриваю стены. Заглядываю в выдвижные ящики стола: там счета за квартиру, незнакомые мне лекарства, коробка с нитками и иголками и прочие бытовые мелочи. Всё аккуратно разложено, счета подписаны по годам.

Никаких следов проклятья.

Снова тренькает телефон. Дина.

Я звоню ей:

— Пока всё по-прежнему. Ничего по нашей части невидно, но в квартире нехорошо.

— Может, проклятье на самой девушке?

— Не заметил, но ритуал, конечно, проведём. Есть ещё варианты?

— Девушка очень переживает, да?

— Ага.

— К бабушке сильно была привязана?

— Насколько я понимаю, да.

— Я вот подумала: может, она тульпу вырастила?

Невольно ёжусь: из всех историй ба именно рассказы о тульпе меня больше всего пугали.

— Я бы увидел.

— Может, она только-только зарождается?

— Проверю. Спасибо, Дин. Ты самая большая умница!

— Звучит как-то не очень, но спасибо, — фыркает сестра.

— Самая стройная, красивая и внимательная умница, — исправляюсь я.

— Вот то-то же, — смеётся она. — Ладно, держите меня в курсе.

— Конечно.

Прячу телефон и иду на кухню. И проклятье, и тульпу я рассмотрю и без сестры. А если ничего не найду, то придумаем, где Соне переночевать, а завтра покажем её Дине. Всё же сестра чувствительнее к некоторым сторонам сверхъестественного.

На кухне Лисс и Соня пьют чай, и девушка уже не выглядит такой подавленной и напуганной, какой была четверть часа назад. Хорошо.

— Как дела? — интересуется Лисс, придвигая ко мне чашку с чаем.

Соня замирает, будто цыплёнок в ожидании прыжка хищника.

— В вещах бабушки всё чисто. Проклятья по-прежнему не вижу. Соня, вы с бабушкой после её смерти разговариваете? Ну, не полноценный диалог имею в виду, а как бы внутренний монолог.

— Иногда. То есть не то чтобы разговариваю, — вздыхает Соня. — Просто спрашиваю разрешения кино посмотреть после работы. Здороваюсь, когда в квартиру захожу. Вот вы её не чувствуете, а я чувствую! И во сне её вижу…

— В кошмарах? — уточняю я.

— Нет. Странно, но нет, — удивляется Соня. — Просто снится, как она булочки печёт. Или как в детстве мы с ней в кино ходили и в парк. Я очень боялась на колесе обозрения кататься. Как бы хотела и боялась. А с бабушкой было совсем не страшно.

Совсем не похоже на злую волю покойной.

Вслух я говорю:

— Мне нужно кое-что ещё проверить. Я сейчас буду свечки жечь с травами — ничего страшного и опасного.

— Ладно…

Я расставляю свечи на столе. Лисс развлекает Соню забавными историями о наших путешествиях.

В мерцании двенадцати огоньков маленькая кухня выглядит как миниверсия церемониального зала. Стены и потолок будто отодвигаются, теряясь в тенях, а очертания предметов размываются, скрадываются.

Лицо Сони кажется ещё печальнее, трагическая маска, а не лицо. А лицо Лисса становится строгим и отрешённым, будто он один знает что-то бесконечно важное и ни с кем не может поделиться секретом.

Я перевожу взгляд на девушку, с некоторым трудом припоминаю наговор на обнаружение проклятья и быстро шепчу его себе под нос.

Тени вокруг Сони клубятся не так, как должны. Не в такт подрагиванию свечных огоньков. Тени ложатся на плечи девушки, касаются её волос и тонких пальцев, вцепившихся в кружку с чаем. Оставляют на коже быстро тающие пятна, не похожие на обычные проклятья. Безликого силуэта тульпы рядом нет. Призрака тоже.

Пытаюсь понять, откуда исходят тени. Может, где-то в доме всё же есть проклятая вещь, которую не разглядеть без ритуала?

Однако, чем пристальнее я всматриваюсь в тени, тем отчетливее понимаю, что они не тянутся из соседних комнат. Они опутывают Соню, будто прорастая из-за её спины.

Так, возможно, бабушка подарила ей старинное украшение. Ведь то, что бабушка не была ведьмой не означает, что со сверхъестественным не водилась прабабушка или прапрапра.

— У вас есть бабушкины украшения? — спрашиваю я.

Мой голос звучит низко и глухо, и Соня вздрагивает.

Потом кивает:

— Да. В шкатулке в шкафу.

— Нет, на вас. Сейчас.

— Нет, я не ношу бабушкины украшения.

— А не украшения? На вас есть что-то, что принадлежало бабушке?

Вдруг это пуговицы, снятые с бабушкиной кофты? Булавка! Монетка, взятая из комнаты покойной.

Но Соня снова качает головой:

— Баба Тоня не любит… не любила, когда берут её вещи.

В чём же тогда дело? Злое слово? Тогда бы тени тянулись оттуда, где бабушка проводила больше всего времени, из её комнаты.

Мне вдруг приходит в голову идея.

— Соня, медленно встаньте и отойдите к окну.

Девушка послушно встаёт — и сгусток теней плывёт за ней. Они растут не из-за её спины, а из неё самой!

Замечаю я и кое-что ещё: к Соне тянутся тонкие-тонкие нити. От стола, от заставленного пустыми банками подоконника, от старого холодильника, от белой в цветочек люстры. Кажется, даже из коридора. Я прошу девушку шагнуть в сторону и обратно, потом поднять и опустить руки. Соня молча повинуется.

Лисс, изнывая от любопытства, тихонько спрашивает:

— Вопросы потом, да?

— Да.

Нитей очень много. И они так тонки, что разглядеть их, пока Соня не двигается, нельзя.

Что же это такое? Неужели квартира пытается привязать к себе новую хозяйку?

В голове всплывает слово «связь», но я никак не могу вспомнить, что оно означает.

Говорю Лиссу:

— Позвони Дине, спроси про связь.

Приятель тут же выскальзывает из кухни в коридор.

Я замечаю, что Соня напугана. Она не решается задавать вопросы, но выражение её лица без слов показывает: «я не понимаю, что происходит» и «мне очень страшно».

— Всё хорошо, — говорю я, но девушка, кажется, не верит. — Подними левую руку, пожалуйста.

Со второй попытки мне удаётся проследить паутинку от Сониной руки до подоконника. Надо попробовать оборвать нить. Если квартира пытается удержать хозяйку, то отрастит новую, а возможная отдача должна ударить по мне, как по помехе.

Протягиваю зажигалку, и яркий огонёк вмиг прожигает нить. Бросаю взгляд на Соню: не похоже, что ей было больно. Связь не возобновляется.

— Соня, — говорю я, — а ты не хочешь продать квартиру?

— Кому? Зачем? — пугается девушка. — Нет, конечно!

Почти незримая паутинка возникает на месте пережжённой. Но не от подоконника к Соне, а наоборот.

Это Соня привязывает квартиру к себе. Это Соня невольно себя проклинает.

Если ничего не предпринимать, то через некоторое время вся квартира стараниями Сони станет одной огромной проклятой вещью и будет медленно, но верно убивать хозяйку.

Соня не ведьма. Но капли силы, помноженной на горе от потери бабушки, одиночество, страх и неумение жить одной, оказалось достаточно, чтобы запустить необычный и страшный процесс.

Возвращается Лисс.

Я говорю:

— Кажется, я понял. Сворачиваем ритуал.

Мы гасим свечи, и я спрашиваю:

— Что узнал?

— Что связь бывает с местом или с вещью. И что она может подпитывать, если правильно установлена, и, наоборот, отнимать силы и энергию.

Киваю: всё так.

Потом говорю:

— Соня, призрака бабушки тут нет. Есть только ты и твои эмоции.

— Но я же чувствую тут бабушку…

— Ты просто привыкла к тому, что она здесь. Но бабушка ушла. Она не прячется в квартире, не следит за тобой, — уверяю я.

— А как же шаги? Они точно были!

— У вас в доме слышимость хорошая? — интересуется Лисс.

— Да… ой, то есть я соседей слышала, а не бабу Тоню?

— Ага. Как я понимаю, призрак бабушки не в квартире, а в Сониной голове?

— Да, — отвечаю я. — Соня, ты должна стать хозяйкой квартиры и своей жизни. Хватит жить так, как бабушка жила.

— Но… как же тогда… как? — девушка смотрит растерянно и взволновано.

— Выкини всё, чем не пользуешься! — предлагает Лисс. — Вот эти банки, куртки в коридоре! Они вообще почему тут?

— Ну, я не знаю, как их убрать… Пока баба Тоня ходила, она всё держала под контролем. Всё было на своём месте, а потом она слегла, а не знаю, где у чего правильное место. Я у бабы спрашивала, пока она была жива. А теперь… как теперь?

— Как хочешь! — радостно объявляет Лисс. — Придумай свои места для всего этого бардака. А лучше и правда выкини всё, чем не будешь пользоваться. Это же твоя квартира, твой дом!

— Нет, бабушкина… — пытается возражать Соня.

— Твоя! — настаивает Лисс. — Была бабушкина, а теперь — твоя!

— Ты пытаешься жить не своей жизнью, — говорю я. — И даже не бабушкиной, а такой, какой, как тебе кажется, ты должна жить с точки зрения бабули. И такая жизнь отнимает у тебя силы. Тебе страшно и тяжело, потому что это не твоё.

— И что мне делать? — шепчет Соня.

— Обновляться! — заявляет Лисс. — Выкидывать ненужное. Ну или хотя бы перестановку сделать, сложить хлам в мешки-коробки, другую люстру повесить, шторки поменять!

— Так много всего…

— Начни с чего-то одного, — советует приятель. — Вот, например, бабушкина кровать в её комнате. Она тебе нужна? Ты будешь на ней спать?

— Нет, никогда! Баба Тоня прямо на ней умерла, — вздрагивает Соня.

— Вот её и выкинем! Пошли.

Лисс тащит нас в комнату бабы Тони. Поднимает матрас, оглядывает спальное место и говорит:

— Если инструменты есть, я эту бандуру развинчу, и мы с Костей её по частям вынесем. И матрас: он стар, страшен и явно хочет на покой.

Соня кивает и убегает за инструментами. Кажется, Лисс заразил её энтузиазмом.

Пока он развинчивает кровать, Соня перебирает вещи в бабушкином шкафу и вздыхает.

Потом спрашивает:

— Надо прямо всё-всё выкинуть? Бабушкин альбом можно оставить? И салфетки, которые она вязала, я выбросить не смогу. Они мне не очень нравятся, честно говоря, но это же бабушкино рукоделие…

— Сложи их и спрячь в шкаф, — предлагаю я. — А альбом выкидывать, конечно, не надо. Мы же не хотим, чтоб ты уничтожила всю память о бабушке. Тебе надо просто сделать квартиру своей. А в твоей квартире наверняка найдётся место памяти о любимой бабуле.

Соня улыбается, и впервые за краткое время нашего знакомства на её лице нет тревоги и страха.

Через двадцать минут мы с Лиссом выволакиваем на помойку матрас. Благо там есть место для строительного и прочего негабаритного мусора. Потом мы выносим части кровати, и в квартире, вроде бы, становится чуть светлее и спокойнее.

На прощание Соня говорит:

— Когда Рита вернётся, я её позову разбирать вещи. А потом сделаю ремонт. Всегда хотела розовые обои и ночник со звёздами.

— Ты молодец! — радуется Лисс и обнимает смущённую девушку.

— Спасибо, — шепчет она в ответ.

Никогда не поздно вернуть свою жизнь себе, думаю я. И хорошо, что у Сони есть Рита, а у Риты — мой номер телефона.

Мы снова идём через тэцэ, опять берём кофе, а в круглосуточном супермаркете Лисс покупает онигири для Дины, сникерс мне и пачку чипсов для себя.

— Хорошо, что есть друзья, — говорит он, пряча покупки в рюкзак.

Я соглашаюсь.

Дома Лисс достаёт с антресолей черный в полоску пакет.

— Пора избавиться от тебя, старина, — говорит он и вытряхивает содержимое на пол. — Сто лет про эту ерунду не вспоминал, но опыт Сони показывает, что от старых ненужных вещей надо вовремя избавляться.

У его ног лежат две поношенные футболки, три пары чёрных носков и кроссовки.

— О, как я их ненавидел! — отмечает Лисс. — Прям лютой ненавистью. Когда по утрам вокруг квартала бегал. Типа это они виноваты, что мне каждое утро надо было бегать. Смешно, конечно.

Он суёт вещи обратно в пакет и говорит:

— Я до помойки и обратно. Заодно мусор вынесу.

Когда Лисс убегает, Дина спрашивает:

— У вас всё в порядке?

— Вроде бы да. Просто, видимо, пришло время избавляться от прошлого.

Сестра хмыкает, но не комментирует мои слова. И когда Лисс возвращается, заявляет, что всем нам срочно нужен незапланированный дружеский ночной чай.