У Гриши очень большие для его роста и сложения ступни: размер, наверное, сорок второй. Кроссовок на фото, если ориентироваться на виденный нами след собаки, от силы тридцать девятого размера.

— Гриша, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — а на той фотке чья нога? Не твоя ведь?

— Нет, — Гриша в отличие от меня совершенно спокоен. — Я в этих сандалях был, а они с-стрёмные. У меня к-кеды развалились уже, а на н-новые денег н-нет. К-кроссы только у Лютого б-были. Он иногда с нами т-тусит, хотя он и с-старше.

Меня посещает флешбек: вот мы входим в лес и нас нагоняют несколько подростков и малышей. Кто-то потребовал, чтоб Катька увела мелких. Кто-то поздоровался с прибывшими, и кажется, имя Лютого тогда прозвучало. Мне стало холодно, но я решил, что из-за леса. Воспоминание тает.

— Он ходил с нами в лес? — задаю я вопрос, уже зная ответ.

— Ага. П-посмотрел, как вы с-снимаете. П-потом ушёл.

— Как он выглядит? — спрашивает Дина.

— Ну, обычно в-выглядит, — голос у Гриши слегка удивлённый. — Ростом как Лисс п-примерно. Волосы р-русые, глаза г-голубые. К-кислый и з-злой всё в-время. И ходит в-всегда в кофте и в д-джинсах, даже в жарищу! Ну и в к-кроссах. С-стойте! Вы ч-что, д-думаете, ч-что он об-б-боротень?!

— Оборотней не бывает, — повторяю я. — Но с Лютым нам поговорить надо. Покажешь, где он живёт?

— Он ведь не ходил сегодня к Чижу? — уточняет Дина.

— Не, он не л-любит, к-когда мн-н-ного л-людей. А ч-ч-что с н-ним н-н-не так?

Гриша волнуется, и его заикание усиливается.

— Пока не знаю, — отвечаю я. — Пошли к нему.

Парнишка кивает и снова ведёт нас по узким улочкам Александровки мимо обшарпанных заборов. Идти приходится долго, на другой конец посёлка.

— Кто с ним живёт? — спрашивает Дина.

— Т-тётка. М-мать их с б-братом б-бросила. Отец с-спился.

— А брат где? — интересуюсь я.

— С-сидит. Они с м-моим К-коляном и Л-лёхой С-с-седым г-г-городского ог-грабить х-хотели. И уб-били сл-лучайно.

Некоторое время мы молчим. В голосе Гриши нет не осуждения, ни восторга. Просто сидят. Просто убили. Бывает. Провинция ещё не Балабанова, но уже вполне Звягинцева или Юрия Быкова. Только без главного героя.

Из-за нескольких заборов на нас глядят александровцы, но пообщаться никто не пытается.

— П-про вас ещё г-год г-говорить будут, — отмечает Гриша. — У нас ред-дко кто п-приезжает.

«Нам бы ещё разобраться, зачем мы приехали», — думаю я.

А вслух говорю:

— Пусть обсуждают. Может, кто ещё заинтересуется и подпишется на наш канал.

Гриша криво улыбается, и я с запозданием вспоминаю, что телефон видел, кажется, только у него. Здесь всё ещё смотрят телевизоры.

— А тётка Лютого, она не ведьма? — переводит тему Дина.

— Тётя Л-люся? — удивляется Грибобок. — Н-не, она н-нормальная. Л-лютого же не с-сдала в п-приют.

Сестра расспрашивает Гришу, надеясь получить хотя бы намёк на то, что происходит или произошло с мрачным парнем, живущим у тёти.

По словам нашего провожатого, Лютый родился и вырос в Александровке. Остался без матери в седьмом классе. С братом никогда особо близок не был. Ни с кем не дружил. Ничем не увлекался. Учился средне. Скверным характером отличался всегда: чуть что лез драться и дрался люто. Раз за Катьку вступился, значит, она ему нравится, но он ей точно нет. Тут его понять можно: Катька классная! Умная, хозяйственная и не пьёт. И о младших заботится: мама у неё болеет, а драчливого отца она выгнала, когда родилась самая мелкая сестрёнка, четвёртая в семье.

Дом Лютого стоит в самом конце улицы и не радует ни ремонтом, ни даже цветущими деревьями вокруг.

Мне слегка не по себе, но никакого леденящего холода я не ощущаю.

— Видимо, его нет дома, — говорю я.

— С-с-спросить?

Киваю, и Гриша кричит во весь голос:

— Тётя Люся! Лютый дома?

Из избы высовывается недовольная беременная женщина в цветастом халате и говорит:

— Вити нету. Просила же не звать его Лютый. Вот ведь придумали!.. А это кто с тобой? — она подозрительно щурится и, заметив камеру, уточняет: — С телевиденья, что ли?

— Д-дачу п-присматривают, — поясняет Гриша.

Лицо у будущей матери становится приветливым, и она предлагает зайти и осмотреться у них.

— Не, они у Ч-ч-чижа жить б-будут, — мотает головой Грибобок. — А тут мы Л-лю… В-витю ищем.

— Вити нету, — повторяет женщина. — Он вообще последнее время не понятно где таскается. Не с Ванькой же?

Гриша отрицательно мотает головой, и его собеседница, разом потеряв интерес и к нему, и к нам, возвращается в дом.

— Это тётя Люся? — задаёт вопрос Дина.

— Не, это её с-с-старшая д-дочка, Сима. У тёть Люси три д-дочки, д-два в-внука, м-мать ещё живая и б-брат, д-дядя Петя.

Я касаюсь пальцем забора, шершавая доска на миг кажется холодной, но тут же делает вид, что она просто дерево.

Видимо, наша цель — Лютый. Но его и правда нет дома.

— Пойдём обратно, — говорит Дина. — Надо поесть, телефоны зарядить и подумать.

На обратном пути она уточняет у Гриши, не менялся ли Лютый в последнее время. Но Грибобок не так близко с ним знаком, чтобы делать выводы.

— С-след с нами ф-фотал. Потом мы… — он вдруг в который раз за день краснеет, — м-м-мы по л-лесу бегали и в-в-выли. В т-темноте.

— В оборотня играли? — понимающе уточняет Дина.

— Ага. В-в-вот вам г-г-говорю, и т-так т-тупо звучит. А т-т-тогда казалось в-в-весело… — Гриша тоскливо вздыхает.

— Лютый с вами бегал? — спрашиваю я.

Парнишка молча кивает.

Для одиннадцатиклассника развлечение совсем сомнительное.

— Он часто с вами… хм, играет?

— Да н-н-нет. Иногда.

— А с кем он чаще общается?

— Н-ни с к-кем вроде…

Во дворе Чижа всего трое подростков: остальных уже разогнали по домам. Гриша тоже прощается, но обещает быть на связи.

Лисс слегка охрип от бесконечных разговоров, но бодрого настроения не растерял.

Мы ставим телефоны на зарядку, я беру камеру.

Лисс с Диной готовят нехитрый ужин, а я отсматриваю кадр за кадром: где-то тут должен быть Лютый. Когда я нахожу его фото из леса, меня кидает в холод.

— Вот он. Посмотрите на всякий случай.

Дина и Лисс по очереди разглядывают невысокого мрачного подростка в тёмной толстовке и джинсах. И в кроссовках. Тех самых, что на фото возле следа. У парня светлые глаза и взгляд исподлобья.

— Как ощущения? — спрашивает Лисс.

Я беру кружку с бодрящим сбором из рук сестры и хочу сказать, что ощущения есть, значит, это наш парень.

Но вместо этого я цепенею. Пальцы разжимаются — кружка падает на пол, сбор растекается тёмной лужей. Чудом уцелевшая кружка откатывается под стул.

От холода я глохну: во всяком случае, голосов Дины и Лисса не слышно. Ледяное безмолвие, оглушительное и страшное, проходит через пару секунд.

— … свечи, Вася!

Я с трудом вдыхаю — и начинаю кашлять, как в припадке. Падаю на колени. Лисс пытается подхватить меня, но я тяжелее, и он сам едва не оказывается на полу.

— Это он? — тихо спрашивает сестра.

Сглатываю вязкую слюну и пытаюсь отдышаться.

— Сделай ему ещё чаю, Динка.

— Возьми мой.

Сестра суёт мне свою кружку, и я пью жадными глотками.

— Говорить можешь? — это Лисс.

— Д-да.

Медленно поднимаюсь с пола. Коленом ощущаю неприятную сырость: угодил в лужу. Меня знобит, будто я подхватил грипп. Но двигаться, разговаривать, а, главное, дышать я могу. Вроде как. На всякий случай достаю из кармана дозатор и вдыхаю лекарство. Вот, теперь совсем хорошо.

— Почему ты не сразу среагировал на фото? — хмурится Дина.

— Это не фото, — бормочу я.

— А что? — изумляется Лисс.

— Не знаю.

Я допиваю сбор и хочу ещё. Сестра наливает новую порцию. Лисс точит бутерброд.

— Вы тоже поешьте. А то неясно, когда ещё перекусить получится.

Он прав, и, хотя мне кусок в горло не лезет, я беру хлеб с колбасой.

Дина подходит к двери, открывает её и с подозрением оглядывает уже знакомый двор. Орд призраков не видно.

— Ты как, пришёл в себя или не очень? — спрашивает приятель. — Выглядишь, честно говоря, не айс.

Киваю. Я и чувствую себя не айс. Пытаюсь собраться с мыслями, чтобы описать ощущения.

— Сначала было как вчера утром. Теперь мне почти не холодно, но как-то зябко и не по себе. Тревожно и… — я хочу сказать «страшно», но не могу признаться в этом при Дине, — нервно.

— Возможно, Лютый делает сейчас что-то ужасное и паранормальное? — предполагает Лисс.

— Запросто, — соглашаюсь я.

Дина спрашивает:

— А ты не чувствуешь, где он?

— Надо попробовать поискать.

Я доедаю бутерброд. Дина берёт оставшиеся с собой, упаковав в пакетик. Заодно снимает с зарядки телефоны.

Прикидываю, не переодеть ли джинсы, но прихожу к выводу, что не стоит: возможно, чистыми они до утра не доживут, так что пусть и дальше собирают грязь.

— Все всё взяли? — голос сестры звучит строго.

— У меня всё по карманам распихано, — откликается Лисс.

Я беру рюкзак. Камеру придётся оставить в летнике: вдруг наш вечер продолжится беготнёй, дракой или ритуалом? В любом из вариантов камера может пострадать. На всякий случай переснимаю фото, на котором есть Лютый, на телефон.

Мы выходим из домика. Дина запирает наше временное пристанище.

Закатное солнце почти скрылось за горизонтом, и в надвигающихся сумерках пейзажи Александровки вполне годятся для хоррора. Сэм Рейми был бы в восторге.

На улице холод ощущается сильнее, и мне требуется время, чтобы понять, есть ли в этой прохладе что-то паранормальное.

Есть.

— Давайте двинемся к дому Лютого, — предлагаю я. — Если жуть усилится, значит, идём правильно. Если нет, выберем другое направление.

Никто не возражает, и мы идём. Напряжение крепко держит меня за загривок, хотя я и стараюсь выглядеть как обычно.

Если Лютый и правда творит какой-то сверхъестественный ужас, то что мы будем делать? Может, его одержал призрак? Тогда хотя бы понятно: надо провести ритуал изгнания и открыть Дверь.

Но что, если мы не справимся? Ведь я никогда не ощущал предчувствие такой силы. Что, если этот призрак слишком могуч?

Я стараюсь не думать об этом. Всему своё время. Надо хотя бы попытаться узнать, с чем мы имеем дело.

Прислушиваюсь к себе. Кажется, мне становится холоднее.

Неприятное предчувствие заставляет поторопиться. Вдруг Лютый навредил семье, чтобы… Чтобы что? Отомстить за свою неприкаянность? Призвать какие-то сверхсилы, чтобы наказать одноклассников за то, что не хотят с ним общаться?

Я почти бегу. Может, ещё не поздно остановить парня?

У дома Лютого мне не становится невыносимо холодно. Предчувствие никуда не исчезает, но оно зовёт меня дальше, в лес.

Заставляю себя остановится и говорю:

— Кажется, нам не сюда, а в дебри. Дин, может, ты останешься в посёлке?

Мне так будет спокойнее. Но она не согласится.

— Ещё чего! — ожидаемо фыркает сестра. — Во-первых, так я и оставила вам всё интересное. Во-вторых, ты уверен, что вы откроете Дверь, если надо будет? В-третьих…

Она ловит мой взгляд и продолжает:

— Мы команда, Костик. И семья. Ты, я и Вася. И мы пойдём все вместе.

Лисс кивает, салютуя невесть откуда взятым бутербродом.

— Ладно, — сдаюсь я. — Идёмте. Меня тянет в лес, но куда именно, пока не знаю.

Среди зловеще белеющих берёзок становится ещё холоднее.

— Не беги, Кость. Вася, смотри под ноги. Если сломаешь себе что-нибудь, я тебя тут оставлю.

Дина говорит нарочито сварливо. От её ворчания, живого, родного и неуместно забавного, становится легче. Наверняка этого она и добивается.

Мы идём долго. Трижды приходится возвращаться на несколько шагов и сворачивать на почти незаметные тропинки. В синих сумерках лес кажется зловещим и настороженным. Будто силуэты деревьев и кустов — лишь видимость. А на деле тут притаился кто-то живой, внимательный и хищный.

После второго разворота Дина достаёт из сумки пачку бумажных платков и отмечает наш путь белыми четвертинками, нанизывая из на сучки. Сестра больше не ворчит

Моя спина замёрзла и, кажется, покрылась инеем. Пальцев я не чувствую. Губы онемели. Но чем ближе то, к чему меня тянет, тем легче и правильнее. Я не знаю, что там. Но оно уже близко.

Дина насаживает на сучок упаковку от платочков и негромко говорит:

— Надеюсь, скоро придём.

Огромная полная луна нависает над лесом. Только что её не было — и вот, пожалуйста. По законам жанра ей полагается быть кровавой или хотя бы насыщенно оранжевой. Но гигантский круг луны привычный, золотисто-белый. В тёмных пятнах угадывается то ли недовольное лицо, то ли полустёртая карта неведомых континентов.

— Что-то чуешь? — вполголоса спрашивает Лисс.

Мне кажется, мы сделали круг и снова вернулись к Александровке, только не в том месте откуда вышли, а чуть в стороне.

Но поделиться предположением я не успеваю.

Меня накрывает беспощадным морозом. Я будто проваливаюсь под лёд.

Пытаюсь выплыть, вырваться на поверхность, вдохнуть. Но стылая вода тянет меня в глубину. Тёмную, бесконечную, ледяную глубину.

Я бьюсь лицом обо что-то твёрдое и перестаю соображать, куда плыть. Помню только, что надо выбраться. Что кто-то ждёт меня…

… Через минуту, а может, через год, я слышу голоса.

— Костик!

— Костя!

Затем огонёк обжигает мне руку, и я невольно дёргаюсь.

— Ответь, Костик!

— Дина… — с трудом выдыхаю я.

В груди что-то надсадно хрипит и свистит.

— Где у него лекарство? — встревоженно спрашивает Лисс.

Я сую руку в карман и достаю дозатор. Выдох — вдох. Выдох — вдох. Всё, можно дышать нормально.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Ты вдруг замер, а потом упал, — голос Дины подрагивает, но почти незаметно. — Я тоже почувствовала присутствие. Но что это, я не знаю.

— Даже я ощутил, — кивает Лисс. — Но теперь вроде бы прошло.

— Наверное, Лютый ушёл, — шепчу я.

Сил на громкость нет.

— Можешь понять куда? — сестра по-прежнему беспокоиться, только не знаю, из-за меня или из-за Лютого.

— Попробую разобраться.

Опираясь на плечо Лисса, встаю.

Что-то поменялось. Предчувствие стало сильнее и тяжелее. Оно сдавило меня, стиснуло голову, сжало грудную клетку. Оно словно пытается пройти сквозь меня и оказаться в нашем мире.

— Рельсы… — вдруг произносят мои губы.

— Что?

— Бежим к станции! — кричу я. — Нам туда.

Я разворачиваюсь и срываюсь с места.

Надо туда. Туда, где рельсы стальным блеском отражают лунный свет. Туда, где, гудя и грохоча, проносятся поезда, ритмично стуча колёсами. К станции.

Мы бежим. Несёмся. Мчимся.

Не боясь споткнуться и упасть.

Потому что надо успеть. Надо успеть. Надо. Успеть.

Бесконечная нарезка кадров: ветки, ветки, ветки. Залитые лунным светом кусты. Корни под ногами. Тёмные точки палых шишек. Ветки. Стволы. Ветки.

Лисс. Дина. Я. Перечёркнутая ветками круглая луна.

Надсадное дыханье. Уханье пульса в висках. Топот бегущих ног.

Ветки. Ветки. Ветки. Луна.

Лес кончается как-то вдруг. Мы выбегаем на поляну за станцией, и я будто снова ныряю в ледяную воду.

Впереди в лунном свете виден человек. Невысокий, в тёмной одежде: толстовка с накинутым капюшоном, джинсы. Идёт неторопливо, приближаясь к стальным параллелям железнодорожных путей.

Он останавливается и медленно-медленно поворачивается к нам.

Я почти готов увидеть оскаленный череп или морду волкодлака под капюшоном. Но у него лицо подростка с переснятой фотографии в моём телефоне. Лютый.

Когда мы подбегаем ближе, из-за спины пацана выходит крупный пушистый зверь. Только что за спиной Лютого не было никого.

Зверь садится как пёс и смотрит на нас, повернув голову направо. У него лисий нос, прищуренный жёлтый глаз, чёрный, густой на вид мех и острые уши.

— Кажется, у нас гости, — произносит он мурлыкающим, мелодичным голосом.

Моя кожа в момент промерзает насквозь. Дикий животный ужас распирает меня изнутри и кричит — вопит! — что надо бежать.

Я делаю шаг, прикрывая сестру, и пытаюсь не хватать воздух ртом как умирающая рыба.

— Я вижу, — отвечает «лисице» Лютый. — Они нам помешают?

— Не думаю, — хихикает зверь. — Если ты согласен, то всё остальное ерунда.

Он легко поднимается, по-прежнему глядя на нас левым глазом, и неторопливо обходит нас по кругу. Я смотрю на него и невольно поворачиваюсь на месте.

— Тогда идём, — говорит парнишка.

Мне почему-то очень хочется, чтоб «лис» повернулся другим боком. Но он продолжает обходить нас против часовой стрелки.

— Они интересные, — заявляет «лисица».

— Мне плевать. Осталось всего двадцать минут.

— О да, — кивает зверь, не замедляя шага. — О да.

— Что вы тут задумали? — бесцеремонно интересуется Лисс. — До чего осталось двадцать минут?

Я бросаю быстрый взгляд на Лютого. Он хмурится, потом цедит сквозь зубы:

— Не твоё дело. Убирайтесь, пока я не передумал.

— Почему? — «лисица» останавливается, всё ещё глядя на нас левым глазом.

— Не хочу отвлекаться. Пошли вон!

Замершая было Дина тихонько расстёгивает сумку. Суёт туда руку и что-то ищет, стараясь быть незаметной.

Лисс хмыкает и переводит взгляд на зверя.

— И всё-таки, — говорит приятель, — о чём вы тут договариваетесь?

— Почему ты думаешь, что кто-то должен тебе отвечать? — интересуется «лисица». — Какое тебе до этого дело?

— Просто любопытно, — пожимает плечами Лисс.

Кажется, его совершенно не смущает тот факт, что он разговаривает не с человеком, а с монстром посреди залитой полнолунным светом полянки.

— Люди любят совать нос не в своё дело, так ведь? — «мурлычет» зверь. — Им нет дела до того, как ты живёшь и что тебя тревожит. Зато им нравится перемывать кости соседям и вешать ярлыки.

«Нарожала не пойми от кого, теперь за новым мужиком усвистела».

«Кукушка!»

«— А дети-то, ты посмотри: у обоих рожи с пелёнок уголовные

— Так папаша, видать, такой.

— Я их мамку с Ванькиным папашей видела у сарая!

— Да не, от дачника она детей нагуляла».

«Дармоеды!»

«Тебя никто не любит».

— День за днём, год за годом. Одна болтовня, — продолжает «лисица». — А знаешь, что самое страшное?

Зверь говорит не с нами, но Лисс ему отвечает:

— Страшного так-то много: вот если прыщ на носу вскочил перед съёмкой. Или когда ты думал, что чипсов ещё много, а в пакете пусто. Или если кое у кого плохое настроение, — он косится на Динку, и я с удивлением понимаю, что приятель не храбрится, а действительно совсем не впечатлён жуткой аурой «лисицы».

В отличие от нас с Диной и Лютого.

— Видишь? Они совсем тебя не понимают, — сочувственно качает головой зверь, всё ещё глядя на нас одним глазом и обращаясь к парнишке.

Лютый кивает, стискивая кулаки.

— Они не жили тут, в болоте. Они вернутся к своим съёмкам и чипсам, а ты останешься тут навсегда! Измени хоть что-то!

— А как же твоя тётя? — спрашивает Дина. — Катя?

— Им всё равно, — хрипло отвечает Лютый. — У тётки своя семья. А Катька уедет в город учиться.

— И не вспомнит о тебе, — шепчет «лисица». — Никто о тебе не вспомнит. Сделай хоть что-нибудь. Встряхни это болото! Осталось восемь минут.

— Тебе не обязательно слушать это существо, — говорю я. — Ты сам можешь…

— Что я могу? — кричит парень. — Что?! Спиться? Детей по пьяни наделать?

«Лисица» кивает.

— Стать таким, как остальные?!

Я пытаюсь возразить, но парень не слушает.

— Хватит. Надоело. Я согласен.

Последнее, кажется, не нам.

«Лисица» наконец поворачивает голову и смотрит на нас прямо. Шерсть на другой половине морды свалялась клоками. Правый глаз налит кровью и выпучен. Пасть наполовину оскалена и покрыта пеной и слизью.

Так живое существо выглядеть не может.

Чёртово предчувствие обжигает льдом. Тело цепенеет, и я могу только смотреть.

Зверь пружинистым прыжком через полполяны кидается к Лютому. Прыгает на него — и исчезает.

Парень усмехается. Ухмылка всё ширится и ширится. Его глаза отсвечивают жёлтым. Он скидывает толстовку и смотрит на свои руки, от локтя до запястья покрытые шрамами.

Потом он поднимает глаза на нас и смеётся.

— Чух-чух-чух, — говорит Лютый другим, низким голосом. — Совсем скоро тут будет пролетать поезд из Москвы. Возле станции он должен сбрасывать скорость, но тут никто никогда не тормозит. Сколько в поезде человечков? Три сотни? Четыре? Пять? Чух-чух-чух!

Он снова смеётся и разворачивается к путям.

— Подождите немного: надо кое-что погнуть. А потом займусь вами.

Он медленно уходит. Я хочу кинуться за ним: тело уже смирилось с холодом и страхом, а значит, надо действовать. Задержать Лютого на эти несколько важных для зверя минут, а там посмотрим.

— Надо открыть Дверь, — шепчет сестра. — Надо.

Я киваю. Лисс тоже.

Дина мигом вытаскивает из сумки моток тонкой верёвки. Мы с Лиссом достаём свечи и зажигалки.

Лютый медленно уходит.

Сестра встаёт в выложенный верёвкой круг.

Я зажигаю свечи и думаю: а чем нам поможет Дверь? Как закинуть туда «лисицу»? Вместе с Лютым? Но он ещё живой, а за Дверь уходят только призраки…

Сколько прошло от тех восьми минут, о которых говорил зверь? Пять? Больше? Меньше?

Я слышу, как сестра шепчет наговор. И вижу, как Лютый подходит к рельсам вплотную.

Я чувствую, как мой ключ в связке раскаляется. Наверное, не надо было совать его в джинсы.

Краем глаза я вдруг замечаю Дверь. Она одновременно огромная и самая обычная. Створка медленно приоткрывается — и меня обжигает ужас: я уже видел эту Дверь. Там…

— Мы сами не справимся, — говорит Дина.

Кому?

С трудом отрываю взгляд от Двери и переключаюсь на сестру. Её волосы развевает нездешний ветер. Она смотрит в пустоту приоткрытой створки.

— Давайте я схвачу его, — предлагает Лисс, — и подтащу к этой Двери. Только скажите, где она.

— А если тебя туда затянет? — возражаю я.

— Кость, тут я один, а там сотни людей в поезде.

Голос Лисса звучит грустно, но абсолютно спокойно.

— Нет, — Дина поднимает с земли одну из свечек. — Берите по свече и бегом к Лютому.

Мы молча хватаем тёмные конусы ведьминых свечей и бежим.

Парень со зверем внутри уже уселся на корточки рядом с рельсами. Надеюсь, ещё не поздно.

Заслышав топот, он не вставая поворачивает голову. Жёлтые глаза прищуриваются, Лютый хищно припадает к земле, готовясь вскочить, но в следующий миг Дверь распахивается на земле, прямо под ним.

Что-то выдёргивает из Лютого «лису». Парень обмякает, падает на левый бок. А «лисицу» затягивает внутрь Двери. Я не вижу, что там. Не хочу видеть.

Створка с тихим стуком захлопывается и исчезает. Мир вокруг снова становится совершенно обычным.

Спрашиваю:

— Свечку можно потушить?

— Да, — кивает Дина.

Мы гасим дрожащие огоньки.

Вдали вырисовывается круглый «глаз» поезда. Слышится приглушённый расстоянием гудок.

Я оттаскиваю не подающего признаков жизни Лютого в сторону.

— На месте ритуала остались свечки! — напоминает Дина

— Щас разберусь, — Лисс убегает к верёвочному кругу.

Я наклоняюсь проверить пульс у всё ещё неподвижного парня. Он стонет и открывает глаза.

— Вы кто? Где я?

Лютый приподнимается на локтях и ошалело оглядывается по сторонам.

Мимо с грохотом проносится пассажирский поезд «Москва-Владивосток».

Успели.

На меня вдруг накатывает усталость. Болят ноги. Гудит голова. Ноют зубы, все разом. Ломит пальцы и спину. Как будто я враз превратился в столетнего деда.

Молча сажусь прямо на землю в паре шагов от несостоявшегося крушителя поездов.

Дина недовольно смотрится в зеркальце в пудренице. Хотя даже сейчас, бледная и взлохмаченная, она выглядит отлично.

Поезд наконец уносится в даль. Лютый садится и снова спрашивает:

— Кто вы такие? Почему я здесь?

— Не помнишь, как сюда попал? — объясняться с ним нет ни сил, ни желания, но не сидеть же молча.

В Лютом больше не ощущается ни злой силы, ни мрачной ярости. Просто парень.

— Мы блогеры. Приехали оборотня ловить, — поясняю я.

— Какого оборотня? — искреннее недоумение.

— След у ручья собачий помнишь? — интресуется Дина, не отрываясь от своего отражения.

— Чего? Что за бред?! — кажется, парень не знает, сердиться ему или опасаться странных незнакомцев.

— А где моя куртка? — он растерянно оглядывается, пытаясь спрятать руки.

Возвращается Лисс.

— Это тебе, — протягивает Дине свёрнутую мотком верёвку, — а это твоё.

Он бросает Лютому толстовку, и тот торопливо натягивает её.

— Не помнишь оборотня? — сестра прячет в сумку и пудреницу, и верёвку.

Парень мотает головой.

— А что ты тут вообще делал? — спрашивает Лисс. — Мы с друзьями гуляли, наслаждались луной, а тут смотрим: ты идёшь. Шёл, шёл, потом упал. Мы решили, что тебе плохо и подошли. Раньше обмороки были?

— Нет. Я ничего не помню. Ну, как сюда попал, — он держится за голову.

— Давай тебя домой проводим, — предлагаю я.

Лютый неловко поднимается на ноги и поворачивается в сторону Александровки.

— Тётя, наверное, волнуется, — со вздохом говорит он. — Но провожать не надо. Сам дойду.

Мы всё-таки провожаем его до нужного дома. По дороге Лисс выясняет, что из памяти Лютого стёрлись последние несколько дней: судя по всему, с того дня, когда они сфотографировали собачий след.

Сверхъестественного холода я не ощущаю. Только обычный.

Через полчаса мы возвращаемся во двор Чижа. Пьём чай, доедаем бутерброды и печенье и ложимся спать. Сил на разговоры нет даже у Лисса.

Дина поднимает нас в шесть.

— Успеем на электричку до города, а там поезд до нас как раз через пятнадцать минут придёт. Живо собираемся!

Лисс уже прирос к телефону и строчит сообщения.

Мы с Диной собираем вещи и выходим во двор. Приятель записывает очередной кружок, выходя следом за нами.

Утреннее солнце делает Александровку почти милой.

За воротами нас ждёт Грибобок.

— Уезжаете? — с грустью спрашивает он.

— Ага. Давай прощальный кружок запилим!

Дина отходит в сторону, освобождая место этим двоим.

— Так ч-что там с Л-лютым? — интересуется Гриша, шагая за нами в сторону станции.

— Теперь всё нормально. Но ты на всякий случай присылай нам его фотки время от времени, ладно? — предлагает Лисс.

Гриша кивает, и вскоре электричка увозит нас по уцелевшим рельсам всё дальше и дальше от Александровки.