Позже в Кампании появились и другие греческие города. Важнейшим из них наряду с Кимой (а позже и вместо Кимы) стал Неаполь. Эти два города связаны генетически. Страбон (V, 4, 7) называет его городом кимейцев (Νεάπολις Κυμαίων). Ливий (VIII, 22, 4–5) говорит о двух городах — Неаполе и Палеополе, отмечая, что оба они населяются одним и тем же народом и происходят от кимейцев (Cumis erant oriundi). Упомянутое Ливием название более древнего города не могло быть первоначальным: оно могло возникнуть только уже после основания самого Неаполя[334]. Сервий (Georg. IV, 563), ссылаясь на Лутация, писал, что древними названием Неаполя было Партенопа. Сервиевский Лутаций — это Кв. Лутаций Катул, видный политический деятель рубежа II–I вв., который на досуге занимался литературой и историей. В частности, он был автором «Общих историй», в которых он собирал различные местные предания и мифы[335]. К местным преданиям восходят и сведения Лутация. Плиний (III, 62) также утверждал, что Неаполь называется и Партенопой. Поэтому не может быть сомнения, что исконным названием предшественника Неаполя была Партенопа. Позже это название поэтически использовалось и для обозначения самого Неаполя[336].

И Лутаций, и Ливий связывали Партенопу с Кимой. Веллей Патеркул (I, 4, 2) писал, что Неаполь основали граждане Кимы. И Псевдо-Скимн (252–253) отмечал, что Неаполь основали кимейцы. Учитывая, что в древности, как мы только что видели, Неаполь и Партенопу смешивали, можно говорить, что все эти авторы приписывали основание не только более позднего Неаполя, но и более древней Партенопы кимейцам[337]. Однако существовала и «родосская» версия основания Партенопы. Ее приводят Страбон (XIV, 2, 10) и Стефан Византийский (ν. Παρθενόπη). В то же время в других местах (ν. Νεάπολις, Φάλεον) он же связывает Партенопу и Неаполь, что говорит о том, что лексикограф явно использовал разные источники. Обращает, однако, на себя внимание, что Страбон вставляет упоминание основания Партенопы родосцами в сообщение о далеких плаваниях родосцев и основании ими там ряда городов еще до Олимпийских игр. По словам географа, родосцы тогда обосновались в Испании, на Балеарских островах, в Италии (в странах опиков и давниев). Такой размах мореплавания и колонизации в ΧΙ–ΙΧ вв. абсолютно невозможен, тем более что это было время доризации Родоса[338], когда ни о каких заморских предприятиях не могло быть и речи. Страбон, видимо, использовал данные какого-то родосского историка эллинистического времени, а к этому могли прибавиться смутные воспоминания о роли Родоса в морской торговле в позднемикенское время и его роли в финикийских плаваниях после крушения микенских дворцов[339]. Можно полагать, что все рассказы об этих давних дальних предприятиях родосцев, в том числе об основании ими Партенопы, относились не к исторической, а мифологической традиции[340]. Партенопу надо считать основанием Кимы.

Город получил свое название от имени Партенопы, гробница которой там находилась (Strabo V, 4, 7; Plin. III, 62; Solin. II, 9). В греческой мифологии Партенопа была одной из сирен, птиц с женскими головами, чье пение услышал, но все же не погиб из-за этого Одиссей[341]. По мифу, сохраненному Гигином (141), после спасения Одиссея сирены бросились в море. По другому мифу (Steph. Byz. ν. Άπτερα), сирены были побеждены в пении музами, после чего утопились. Сирен довольно рано локализовали на краю земли, и по мере расширения знаний о внешнем мире передвигали их все дальше, пока не закрепили за берегами Южной Италии и Сицилии[342]. В свое время было высказано предположение, что культ сирен, и в их числе Партенопы, принесли с собой в Италию эвбейцы[343]. Это старое предположение косвенно подтверждается находкой так называемого «кубка Нестора», чаши с выгравированными на ней строками, написанными гомеровским гекзаметром, с упоминание одного из гомеровских героев — Нестора. Этот кубок, найденный на Питекуссах, датируется приблизительно 720–710 гг. и содержит ясное указание на знакомство эвбейских колонистов с гомеровским эпосом[344]. Вполне возможно, что колонисты встретились здесь с местным культом, персонаж которого им показался схожим с уже известной гомеровской сиреной[345]. Это способствовало не только локализации приключения Одиссея в этом месте, но и появлению культа одной из сирен как одного из самых важных у эвбейских колонистов. Сирены были связаны с миром смерти[346], и, называя новый город по имени одной из них, кимейцы как бы оберегали его от пагубного влияния этого мира и в какой-то степени гарантировали его долговечность.

Время основания Партенопы не отражено в письменной традиции, и поэтому опираться можно только на археологические данные. На современном уровне исследований можно говорить, что на месте греческого города, вероятно, существовало местное поселение, с которым эллины установили контакты на рубеже VIII–VII вв., а сам город был, вероятно, основан в VII в.[347] Возможно, это было связано со стремлением кимейцев укрепить свои позиции в Кампании в условиях их отношений с этрусками и другими народами Тирренской Италии. Предполагается, что в основании Партенопы могли принять участие сиракузяне[348]. Если это так, то это, может быть, позволяет уточнить дату основания. Из Сиракуз в ходе внутренних смут был изгнан род Милетидов со всеми своими сторонниками. Вместе с халкидянами из Занклы сиракузские изгнанники основали Гимеру (Thuc. VI, 5, 1; Strabo VI, 2, 6)[349]. В этих условиях совсем не исключено, что часть тех же изгнанников присоединилась к другим халкидянам, на этот раз кимейцам, и основали Партенопу. Т. к. Гимера была основана в 648 г.[350], то и создание Партенопы надо отнести приблизительно к этому же времени.

В непосредственной близости от Партенопы, но много позже нее, был основан Неаполь. По Ливию (VIII, 22, 5), и в Неаполе, и Палеополе, т. е. Партенопе, жили выходцы из Кимы (Кум). Страбон (V, 4, 7) называл Неаполь городом кимейцев. Плиний (III, 62) недвусмысленно утверждал, что Неаполь, как и Партенопа, был основан халкидянами, т. е., как об этом упоминалось выше, кимейцами. Псевдо-Скимн (252–253) писал, что кимейцы основали Неаполь в соответствии с оракулом (κατά χρησμόν). По словам Веллея Патеркула (I, 4, 2), часть граждан Кимы основали его через большой промежуток времени (magno post intervallo) после создания своего города. К сожалению, историк не уточняет продолжительность этого промежутка. Раскопки показали, что самые древние слои, известные на настоящий момент, относятся к концу VI — началу V в.[351] Интервал приблизительно в полтора века действительно был большим. Так что основание Неаполя можно отнести к последней трети VI в., и это основание связывают с событиями в Киме[352].

В 524 г. часть этрусков в союзе с некоторыми италийскими племенами напали на Киму. В ожесточенном сражении кимейцы одержали победу[353]. Однако победа вскоре обернулась резким обострением внутренних противоречий. Личное соперничество за лавры героя битвы стало катализатором этого обострения. Поддержка правящей олигархией командира конницы Гиппомедонта привела к тому, что его соперник Аристодем выступил главой кимейского демоса. Новая победа Аристодема, на этот раз над этрусскими войсками Аррунта под Аридней в 508 г., была им использована для совершения государственного переворота и установления своей тирании. Последовавший за этим жестокий террор привел к уничтожению значительной части олигархической верхушки и изгнанию другой ее части, в основном более молодого поколения (Dion. Hal. VII, 3–9). Предполагается, что часть изгнанников, получив при этом религиозную санкцию в виде оракула (неизвестно, правда, какого) и основала Новый город в противоположность старому, захваченному тираном.

Эта реконструкция основания и названия Неаполя очень привлекательна своей логикой и хронологическим соответствием самой ранней известной керамики и тирании Аристодема. Однако одновременно возникают и существенные сомнения. Во-первых, эти выводы основаны на тех находках, которые известны на нынешний момент. Сами же исследователи говорят, что еще недавно основание Неаполя именно на основании археологических данных относили приблизительно к 470 г. (т. к. уже явно после убийства Аристодема и восстановления прежнего правления), а новые находки позволили удревнить его приблизительно на четверть века или даже более[354]. Неаполь — современный большой город, и раскопки в нем, естественно, затруднены. И никто не поручится, что под его домами, улицами, площадями не находятся еще более древние свидетельства его существования.

Во-вторых, в нарративной традиции нет никаких следов связи тирании Аристодема и основания Неаполя. По словам Дионисия (VII, 9, 2–3), тиран, убив правящих ранее олигархов, их детей выслал из города в поля (έν τοΐς άγροΐς), где они и работали наподобие рабов. Источник обширного пассажа Дионисия об Аристодеме — греческий и, вероятнее всего, местная кимейская хроника[355]. Можно, конечно, говорить, что для Дионисия (или его непосредственного источника) важна была судьба знатных юношей, которые, как дальше писал историк, и убили затем тирана, так что историю основания Неаполя другими кимейскими изгнанниками он пропустил. Но это лишь предположение, не имеющее никакой опоры в наличной традиции. Плутарх (Mul. virt. 26) говорит только об изгнании знатнейших и богатейших граждан, но молчит о месте изгнаний[356].

Страбон (V, 4, 7) приводит другую версию происхождения и названия существующего в его время Неаполя. Назвав его городом кимейцев, географ далее прибавляет, что позже (ύστερον) там поселились халкидяне и некоторые питекусцы и афиняне. Автор использует глагол έποικέω. Это означает, что халкидяне, питекусцы и афиняне присоединились к уже жившим там кимейцам. Но их, по мысли автора, было столь много, что город стал называться Новым. Некоторым подтверждением этой версии считаются неаполитанские монеты с изображением Афины в шлеме, увенчанном оливковым венком, датируемые серединой V в.[357] Появление афинских колонистов в Неаполе связывают с экспедицией Диотима в западные воды в 433/2 г., а питекусцев — переселением на материк поселенцев Гиерона[358]. Если верить версии Страбона, то можно говорить, что переселение в Неаполь каких-то жителей Питекусс и могло привести к подчинению этого острова Неаполю, о чем упоминает сам Страбон (V, 4, 9).

Но и версия Страбона (по крайней мере, ее толкование) вызывает некоторые сомнения. Прежде всего, это относится к питекусцам, переселившимся в Неаполь. Приведенный ранее анализ соответствующего пассажа Страбона привел к мысли, что ко времени обоснования на Питекуссах колонистов Гиерона там уже греков не было. Поэтому, если датировать появление Неаполя именно как Нового города 433/2 г., то, действительно, питекусцами могли быть именно эти колонисты или их потомки. Из текста вытекает, что Питекуссы покинули практически все они. Но, с другой стороны, Страбон писал, что некоторые (τινές) из питекусцев переселились в Неаполь. Следовательно, какая-то их часть все же осталась на прежнем месте. Конечно, вполне возможно, что географ использовал разные источники или просто не очень вдумывался в противоречие между своими двумя рассказами. И все же определенное сомнение остается. Эпойки, как правило, получали неполные гражданские права[359]. А то, что из-за их числа сам город изменил свое названия, ясно говорит о полноправии новых поселенцев. На это можно возразить, что в случае необходимости апойков могли сделать и равноправными гражданами[360]. Нам неизвестны обстоятельства и причины по существу вторичного основания Неаполя, так что подразумевать можно все что угодно. Сомнение вызывает и связь этого вторичного основания с Диотимом. Фукидид (I, 45, 2) говорил только о направлении Диотима вместе с другими стратегами к Керкире. Тимей упоминает о его пребывании в Неаполе и установлении им там факельного шествия в честь Партенопы. Но ни один автор не говорит о колонистах, которых доставил в Италию Диотим. По Фукидиду, целью афинского флота фактически было наблюдение за конфликтом между Керкирой и Коринфом. И Диотим возглавлял только часть этого флота, так что размеры его эскадры не могли быть значительными. Кем же в таком случае могли быть афиняне, поселенные Диотимом в Неаполе? Ответа на этот вопрос пока нет. Наконец, Страбон не сообщает прежнее имя города. Если этим именем было Партенопа, как поэты стали его называть, то географ, как об этом уже говорилось, упоминает Партенопу совершенно в другом месте в связи с якобы родосской колонизацией. Если же Страбон все же считал Партенопу прежним названием Неаполя, хотя по каким-то причинам и умолчал об этом, то он совершал ошибку. Из слов Ливия (VIII, 22) видно, что в 327/326 г., когда возник союз между Римом и Неаполем, Старый и Новый города еще существовали отдельно друг от друга[361]. Только после подчинения обоих городов Риму они слились[362].

Подводя общий итог, можно сказать, что в настоящее время решить окончательно вопрос об основании Неаполя и возникновении его названия невозможно, можно лишь говорить, что его основателями были кимейцы, и что он существовал, по крайней мере, с последней четверти VI в. После основания Неаполя Партенопа превратилась в Палеополь. Едва ли речь шла об официальном переименовании. Два города были расположены рядом друг с другом, и люди (может быть, даже жители обоих городов) постепенно стали именовать Старым город, возникший, как всем было известно, ранее Нового. Через какое-то время после своего основания Неаполь стал превращаться в значительный центр, в римское время поглотивший старую Партенопу, память о которой осталась только у поэтов.

Если Неаполь был основан только в последней четверти VI в., то несколько раньше его между ним и Кимой возникла Дикеархия. Ее основателями были самосцы (Steph. Byz. V. Ποτίολοι)[363]. И это сообщение никем в настоящее время не оспаривается[364]. Основана была Дикеархия около 531 г. или немного позже[365]. Совпадение этой даты с неудачной спартанской экспедицией с целью свержения самосского тирана Поликрата привело ученых к мысли, что Дикеархию основали самосские изгнанники после крушения надежды на ликвидацию с помощью Спарты тирании на Самосе[366]. Геродот (III, 45–48; 54–59) рассказывал об этом неудачном походе, в результате которого противники Поликрата были вынуждены покинуть остров и обосноваться в Кидонии на Крите. Считается, что другая часть беглецов перебралась еще дальше и создала Дикеархию в Италии. В качестве довода, в частности, приводится само название нового города, ясно намекающее на стремление к праву и справедливости в противоположность тираническому произволу, царящему на родине[367]. Приблизительно в это же время перебрался с Самоса в италийский Кротон Пифагор[368]. Так что основание Дикеархии вписывается в общее стремление противников Поликрата покинуть Самос после неудачной попытки свержения тирана.

В то же время Страбон (V, 4, 6) писал, что Дикеархия прежде (πρότερον) являлась якорной стоянкой кимейцев (έπίνειον Κυμαίων), пока римляне во время войны с Ганнибалом не создали здесь колонию, переименовав город в Путеолы. Географ не уточняет, что он подразумевает под πρότερον: все ли время от основания колонии до Ганнибаловой войны или только период, непосредственно предшествующий этой войне. С другой стороны, Дионисий Галикарнасский (VII, 3, 2) отмечал, что во время нападения варваров на Киму именно в то время, когда самосцы обосновывались в Кампании, Кима обладала богатством и мощью, ибо владела плодороднейшей землей и гаванями. В таких условиях трудно понять создание Дикеархии рядом с самой Кимой без ее согласия. По словам Диодора (V, 13, 2), Дикеархия была важным пунктом торговли железом с острова Эталии. Автор не уточняет, к какому времени относятся его сведения. Во времена самого Диодора город уже давно назывался Путеолами и, по-видимому, в большой степени был уже не греческим, а италийским. Поэтому можно думать, что знания историка относились к предшествующему периоду. Именно греки, а не этруски, стали разрабатывать месторождения Эталии в VII в., причем важным центром дальнейшего распространения железа в этом веке были Питекуссы[369]. Видимо, с упадком Питекусс эта роль перешла к Дикеархии. Допустить такое возвышении Дикеархии в самой зоне своего влияния Кима едва ли могла. Поэтому надо согласиться с тем, что новый город оказался в зависимости от Кимы[370]. Связи между греками обоих городов были довольно тесными. Вероятнее всего, именно из Дикеархии кимейцы заимствовали оракул Сивиллы, впоследствии столь знаменитый в римском мире[371].