Эвбейская экспансия в западном направлении начала развиваться позже, чем в восточном. Это естественно. Культурный Восток их привлекал больше, чем варварский Запад. С Востока приходили ценные товары, с восточными купцами и моряками имели дело греки, в том числе жители Лефканди. Позже, став уже сами активной стороной в обменах с Востоком, эвбейцы (вероятнее всего, именно эретрийцы) стали создавать свои эмпории на побережье Сирии и частично Киликии. Развитие неизбежно вело и к расширению сфер экспансии. Не позже первой четверти VIII в. эвбейцы проникли в Тирренское море и начали активно торговать с местным населением Кампании и Этрурии[247]. В своем стремлении в западном направлении они опирались на активность своих предшественников.

Как уже говорилось, Эвбея не только не была завоевана северными пришельцами, но и стала убежищем для части беглецов из материковой Греции. Поэтому естественно, что у жителей острова сохранились воспоминания о действиях микенцев на Западе. Со временем эти воспоминания становились все более смутными и все чаще смешивались с мифами. Поскольку крушение микенской цивилизации и Троянская война были важнейшими событиями, изменившими весь ход жизни в Греции[248], то и смутные воспоминания о западных странах стали связываться большей частью с деятельностью героев троянского эпоса. Отмеченный некоторыми исследователями рост интереса аристократии к микенскому прошлому и его гомеровскому воспеванию[249] мог способствовать началу западной экспансии эвбейцев.

Кроме мифических героев, у эвбейцев были и реальные предшественники, чей опыт они вполне могли использовать в своих западных плаваниях и контактах. Это были финикийцы. С ними эвбейцы контактировали в Аль-Мине и других сирийских эмпориях, а также на Кипре. Традиция датирует основание первых финикийских колоний на Западе концом II тысячелетия (Vel. Pat. I, 2, 3–4; Plin. XVI, 216; XIX, 53; Mela III, 46). Проблема такой ранней датировки спорна. Однако практически бесспорно, что на крайнем западе Средиземноморья и даже уже на атлантическом побережье финикийцы появились в X в.[250] В том же X в., если не раньше, контакты с финикийцами установили жители Лефканди. Поэтому вполне возможно, что уже тогда эвбейцы получили от финикийцев какие-то сведения о центре и западе Средиземноморья, соединив их с воспоминания микенских времен и собственными мифами.

Прежнее представление о глобальном противостоянии греков и финикийцев давно уже ушло в прошлое. Теперь признано, что на ранних этапах средиземноморской экспансии греки и финикийцы тесно сотрудничали друг с другом[251]. В Южной Испании греческая керамика встречается наряду с финикийской, хотя и во много меньшем объеме, в конце IX или в начале VIII в.[252] Определенная, может быть, даже большая, ее часть явно доставлялась туда финикийцами[253]. Но сейчас становится все более ясным, что часть, по крайней мере, греческой керамики доставили на Пиренейский полуостров сами греки, а точнее — эвбейцы[254]. К этому добавляются топонимы с суффиксом — ous(s)-, которые приписываются ионийцам, но которые предшествовали фокейской колонизации[255]. Эти топонимы могли появиться на западе Средиземноморья в связи с активностью эвбейцев. Надо обратить внимание еще на один момент, который косвенно подтверждает роль эвбейцев в ранних связях с крайним западом средиземноморского мира. Элиан (Var. Hist. V, 3) говорил со ссылкой на Аристотеля, что Геракловы Столпы ранее назывались Столпами Бриарея. Сторукий гигант Бриарей особенно почитался на Эвбее, Гак что его локализация у нынешнего Гибралтарского пролива вполне могла быть делом эвбейцев[256].

Другим районом финикийской активности, а затем, и колонизации была Сардиния. На этом острове тоже найдены следы греческого присутствия, начиная с конца IX в. Это — геометрическая керамика именно эвбейского производства[257]. Так что и здесь эвбейцы явно сотрудничали с финикийцами. Важнейшей финикийской колонией в Африке стал Карфаген. Уже в первый век его существования археология отмечает его связи с деятельностью эвбейцев[258]. Эвбейцы не ограничивались лишь торговыми связями с финикийцами. Они селились в финикийских колониях. В Карфагене найдена керамика, типичная для Эвбеи и ее колоний, но изготовленная, как кажется, из местной глины, что позволяет говорить о присутствии в городе и эвбейских гончаров, и потребителей их продукции[259]. Жили эвбейцы и в финикийском Сульцисе на Сардинии[260].

Одновременно с этим эвбейцы приступили и к созданию собственных опорных пунктов. Плацдармом для западной экспансии должны была быть Керкира, где обосновались эретрийцы. Однако долго продержаться на этом острове они не смогли. Несколько позже их вытеснили коринфяне, возглавляемые Херсикратом (или Харикратом), и они основали Метону на северном побережье Эгейского моря (Plut. Qaest. Graec. II)[261]. Изгнание эретрийцев с Керкиры вписывается в историю основания Сиракуз: по пути на Сицилию часть коринфян под предводительством Херсикрата осталась на Керкире (Strabo VI, 2, 4). Поскольку Сиракузы были основаны в 733 г.[262], то, следовательно, изгнание эретрийцев надо отнести к этому же или предыдущему году. Отсутствие письменных данных о времени поселения эретрийцев на Керкире и (пока) археологических следов[263] их там пребывания не позволяет точно датировать создание эретрийского поселения. Можно, однако, согласиться, что это произошло, по крайней мере, за поколение до изгнания, т. е. в первой половине VIII в.[264] Характерно, однако, что коринфские колонисты на Керкире сохранили определенные связи с Эретрией и позже даже приняли монетную систему, схожую с эретрийской[265]. Возможно, попытались эретрийцы обосноваться и на противоположном берегу, чтобы держать под контролем путь к северу и западу[266], но после вытеснения с Керкиры сохранение этого пункта стало бессмысленным.

Эвбейцы стали обосновываться и в Африке. Гекатей (FGr Hist. Fr. 343) упоминает Кибос, город ионийцев (πόλιςΊώνων). Псевдо-Скилак (III) называет к западу от Карфагена Наксосские острова, Псегас, Питекуссу и город на острове Эвбее. Греческие названия дали основания говорить об эллинских колониях на африканском побережье к западу от Карфагена или, по крайней мере, о пуническо-эллинском сосуществовании в этих местах[267]. Сами по себе греческие названия не обязательно свидетельствуют о греческом происхождении городов. Тот же Псевдо-Скилак порой называет по-гречески несомненные финикийские города, как, например, Лептис, именуя его Неаполем (109)[268]. Также едва ли надо делать какие-либо далеко идущие выводы из слов Диодора (XX, 58, 3) о существовании в Ливии трех городов, названных по-гречески Питекуссами по именам животных[269]. Но иначе обстоит дело с Кибосом (Кибо), который Гекатей недвусмысленно называет ионийским городом. Время его основания неизвестно. Но надо иметь в виду, что на рубеже VIII–VII вв. эвбейцев в качестве главных представителей эллинства в его отношениях с западными финикийцами, как об этом будет сказано позже, сменят коринфяне, которые не были ионийцами. Так что единственными ионийцами, которые были активны в этом регионе, были эвбейцы. Поэтому надо полагать, что Кибос и другие возможные греческие поселения в центре Северной Африки были основаны эвбейцами в VIII в.[270]

В этом контексте эвбейской активности в Западном и особенно Центральном Средиземноморье особое значение приобретает создание поселений в Кампании — сначала Питекуссы, а затем Кимы.

Питекуссы (или Питекусса) — самый большой остров у входа в Неаполитанский залив. Греки обосновались в той его части, которую было легко защитить. У подножья горы, на которой возник эллинский акрополь, располагались две гавани, что давало удобные возможности для мореплавания и торговли[271]. В этом отношении Питекуссы напоминали метрополию. Халкида также имела две гавани. Две гавани имел Лефканди, но они были небольшие, а их положение не давало возможности для расширения. Прекрасные возможности расширения своего единственного порта имела Эретрия, чем она и воспользовалась[272]. Признано, что для греков значение острова заключалось в его положении прекрасной стоянки на пути к металлическим богатствам Италии, прежде всего Этрурии и Кампании[273]. Однако неслучайно Страбон (V, 4, 9) называет причинами благосостояния тамошних колонистов плодородие почвы (ευκαρπία) и золото (χρυσεΐα). Кроме того, на острове имеется железная руда[274]. Наконец, остров был довольно большим и поэтому вполне мог принять значительное население[275]. Все это, видимо, сразу же имели в виду эвбейцы, избрав именно это место для своего первого поселения у берегов Кампании.

Страбон писал, что Питекуссы заселили эретрийцы и халкидяне. Ливий (VIII, 22, 5–6) говорил только о халкидянах, утверждая, что они высадились на Энарии и Питекуссах. Ливий упоминал Энарию и Питекуссы (Aenariam et Pithecusas), в то время как Аппиан (Bel. civ. V, 69) считал Энарию нынешним (νΰν) названием Питекусс. Точка зрения Аппиана сейчас принята, и считается, что это два названия одного острова, причем Энария было официальным римским названием, в то время как греки еще долго продолжали именовать остров Питекуссами[276]. Ливий, упоминая в данном пассаже Неаполь, говорит, что он ведет свое происхождение от Кум (Кимы), а те от халкидян, которые сначала высадились на Энарии и Питекуссе. Можно полагать, что его сведения в конечном итоге восходят к местным неаполитанским или кимейским источникам, но латинский историк не совсем правильно их понял и счел упоминание двух названий одного острова за сообщение о двух островах.

В связи с основанием колонии на Питекуссах возникает ряд вопросов. Первый относится к дате основания колонии. Поскольку в письменной традиции никаких сведений о поселении эвбейцев на Питекуссах нет, то вопрос решает только археология. В настоящее время самые ранняя греческая керамика, обнаруженная на этом острове, относится к середине и третьей четверти VIII в.[277] Но т. к. часть этой керамики найдена в могилах, то делается вполне резонный вывод, что само появление здесь эллинов должно было относиться, по крайней мере, к одному поколению ранее, и это позволяет датировать основание питиусской колонии приблизительно второй четвертью этого столетия[278].

Второй вопрос — название острова. То, что оно происходит от греческого πίθηκος — обезьяна, почти не вызывало сомнений уже в древности[279]. Но, с другой стороны, ни в самой Италии, ни на ближайших островах, включая Питекуссы, никогда (по крайней мере, в исторические времена) обезьяны не водились[280]. Овидий (Met. XIV, 88–100) передает миф о керкопах, которых Юпитер, рассердившись на их обманы и клятвопреступления, превратил в обезьян и поселил на Питекуссах, которые от этого и получили свое имя. Керкопы были мелкими божествами, может быть, первоначально кем-то вроде домовых, которые мучили соседей и которых победил Геракл[281]. Другой вариант мифа уже не упоминал Геракла, а наказанием за их проделки и преступления стало превращение в обезьян. Этот вариант, вероятнее всего, восходит к Ксенагору, историку и географу конца IV — начала III в. Во всяком случае, Ксенагор был первым, насколько нам известно, автором, который связал керкопов с Питекуссами и к ним возвел название острова, и Овидий явно использовал вариант Ксенагора[282]. Однако возникает вопрос об источнике Ксенагора. Известно, что в своей Хронике он активно использовал храмовые хроники (в том числе Линдскую хронику), а в сочинении «Об островах» писал об Эвбее[283]. Поэтому было бы неудивительно, что рассказ о превращении керкопов в обезьян и помещении их на Питекуссы Ксенагор заимствовал из местного эвбейского предания. Это удревняет появление соответствующей версии мифа и связывает ее с Эвбеей, но не решает вопрос о происхождении названия. Существует предположение, что эвбейцы назвали остров и поселение на нем по образцу уже существующих эвбейских поселениях в Африке[284]. Однако возможно и другое объяснение. Вариант мифа, не связывающий злобных и хитрых демонов с Гераклом, мог существовать в эвбейской или даже шире, ионийской среде еще до начала колонизации, а затем с расширением географического кругозора, как и другие мифы, был перенесен ближе к краю известной ойкумены, чтобы, наконец, локализоваться на Питекуссах. Не исключено, что отношения с туземцами могли повлиять на закрепление за ними репутации обманщиков и клятвопреступников. Впрочем, надо отметить, что это только гипотеза, не имеющая (по крайней мере, на данный момент) никаких реальных оснований.

Третья проблема связана с конкретной эвбейской метрополией. Если метрополией Питекусс был только один эвбейский город, то, как говорил Ливий, им была Халкида. Но Страбон ясно упоминал в качестве метрополий и Халкиду, и Эретрию. Как уже говорилось, Ливий воспринял (вероятно, через цепь посредников) неаполитанскую или кимейскую традицию, хотя, по-видимому, и не совсем правильно ее понял. Что касается Страбона, то Италию он (в отличие от Испании и Галлии) сам посещал, что не мешало ему использовать и сведения более ранних греческих авторов[285]. Непосредственно о Питекуссах писал Тимей, которого географ упоминал, говоря об извержении вулкана на острове. При этом Страбон упоминал, что сам Тимей ссылался на «древних», которые много писали, о чудесных явлениях на этом острове. Было бы неудивительным, если свои сведения о заселении греками острова Страбон тоже извлек из сочинения, Тимея. Страбон знал и считал весьма авторитетным историком Антиоха Сиракузского, которого он, в частности, цитировал, говоря об основании Элеи в Италии (VI, 1, 1)[286]. Как известно, темой одного из двух сочинений Антиоха был^ история греческих городов Италии. Поэтому сведения о создании питекусской колонии Страбон вполне мог получить и из его труда. Так что источники Страбона надо считать вполне доброкачественными. Ни у самого Страбона, ни у его источников не было каких-либо интересов, фальсифицировать историю эвбейского поселения на Питекуссах[287]. В другом месте (X, 1, 10) Страбон писал о былом величии Эретрии. На Керкире, по словам Плутарха, пытались обосноваться именно эретрийцы. Географ сообщает о раздорах между колонистами, что также говорит об их неоднородном составе. Все это позволяет верить Страбону и утверждать, что поселение на Питекуссах явилось совместным предприятием обоих эвбейских городов[288], что произошло в период их мирного сосуществования.

Питекуссы стали одним из самых важных пунктов на пути между Востоком и Западом[289]. Эвбейцы еще до этого установили контакты с местным населением Тирренской Италии. Однако тогда это были лишь обмены дарами, которые помогали установить более тесные связи. Дорогие дары археологи находят, естественно, в аристократических могилах. По существу это была связь между греческой и туземной знатью. С основанием поселения на Питекуссах положение радикально изменилось. Случайные и относительно редкие дары сменились регулярным импортом[290]. Это ясно говорит о роли Питекусс в торговой сети Центрального Средиземноморья. И в этом Питекуссы очень напоминают Аль-Мину. Как Аль-Мина давала возможность эвбейцам проникнуть далее по восточно-средиземноморскому побережью и вглубь Ближнего Востока, так Питекуссы стали (и это было целью их основания) плацдармом для развития контактов с Италией и особенно этрусками. И там, и там население было разнообразным. На Питекуссах наряду с греками жили финикийцы и арамеи из Сирии. Правда, стабильное финикийское население острова было, видимо, весьма немногочисленным, но финикийские торговцы появлялись там постоянно[291]. Питекусский материал еще раз показывает, что в VIII в. речи не было о создании какой-либо торговой монополии в каком-либо пункте Средиземноморья. С самого начала существования эвбейского поселения женские могилы дают преимущественно инвентарь италийского типа. Ясно, что прибывшие мужчины женились на местных женщинах, и это свидетельствует о наличии в колонии и туземного элемента[292].

Однако Питекуссы отличались от Аль-Мины радикально. Аль-Мина была типичным эмпорием, связанным, вероятнее всего, с местным городом. Ни на Питекуссах, ни на близлежащем италийском берегу не было туземного города, торговой гаванью которого было бы эвбейское поселение. Более того, это поселение само формировалось как город. Еще, как кажется, не найдены стены, но раскопан акрополь, что характерно для греческого города[293]. Эвбейская керамика в Аль-Мине, как об этом говорилось ранее, была не местная, а привозная с Эвбеи. Сосуды эвбейского типа, найденные на Питекуссах, были изготовлены из местной глины. Раскопки показали наличие ремесленного квартала, в котором мастера работали с железом, бронзой, золотом[294]. Хотя ремесленное производство было домашним, и печи и мастерские располагались рядом с жилыми домами, само его наличие уже говорит, что поселение не может быть чисто торговым, как Аль-Мина. Наконец, были открыты и следы местного греческого земледелия[295]. Недаром Страбон подчеркивал плодородие питекусской земли. Все это свидетельствует о разностороннем характере Питекусс. Сводить это поселение только к торговому посту невозможно. В этом отношении Питекуссы были больше похожи на Ороп, чем на Аль-Мину. Можно говорить, что Питекуссы были не торговым постом — эмпорием, а колонией-поселением — апойкией[296]. Но можно ли говорить, что они были уже полисом, т. е. самостоятельной, политически оформленной гражданской общиной, это пока только вопрос.

Археологи отмечают схожесть архитектуры, организации производства, ремесленных приемов, стиля керамики Питекусс с Лефканди, Эретрией и Оропом[297]. Одной из причин этой схожести было участие жителей Оропа в колонизации[298]. Выше говорилось, что Ороп, вероятнее всего, и был гомеровской Грайей, причем это название он носил и во время колонизации. Видимо, выходцы из Грайи-Оропа являлись столь существенной частью колонистов, что местное население Италии именно их название восприняло как общее наименование эллинов, передав его как Graeci[299].

Такое предположение чрезвычайно вероятно. Если это, действительно, так, то это, в частности, означает, что отдельные группы колонистов сохраняли свою автономность. Страбон прямо пишет об эретрийцах и халкидянах и о раздорах, которые вынудили поселенцев покинуть остров. Следовательно, эти группы сохраняли каждая свою идентичность. Выходцы из Грайи-Оропа тоже должны были сохраняться как отдельная единица. А поскольку, как об этом пойдет речь позже, выходцы с Питекусс основали на материке Киму, то и кимейцы составляли отдельный элемент населения Питекусс. Такой сложный характер населения первой колонии говорит, видимо, и о необычной истории ее основания. Может быть, с этим связан и тот факт, что не сохранилось никаких сведений об ойкисте или ойкистах Питекусс.

Страбон (X, 1, 8) писал, что халкидяне создавали свои апойкии в то время, когда власть находилась в руках гиппоботов. Можно ли из этого сделать вывод, что правящие гиппоботы (а в Эретрии, соответственно, всадники) организовывали колониальные экспедиции? Есть сведения, что в Халкиде людям младше 50 лет не позволялось πρεσβεύσαι. Было высказано очень обоснованное мнение, что под этим словом надо понимать должность не посла, а, скорее, члена совета[300]. Можно, видимо, полагать, что младшие члены аристократических родов были фактически исключены из власти. В таком случае для многих из них, по крайней мере, наиболее активных выгодно было возглавить колониальную экспедицию и обрести власть или хотя бы долю власти в колонии[301]. В этом свете можно толковать и известный эпизод с эретрийцами, которых выгнали коринфяне с Керкиры, но не приняли соотечественники на родине, и которые были вынуждены отправиться дальше основывать Метону (Plut. Quest. Graec. 11). Правящие всадники не захотели принять в свою среду потенциальных соперников. Если все это так, то непосредственными инициаторами создания Питекусс были аристократические группы, не имевшие на родине доступа к власти. Но все же при сравнительно ограниченных ресурсах того времени едва ли было возможно отправиться в путь без какого-либо содействия или, по крайней мере, согласия городской власти[302].

Аристократические группы, повлекшие за собой и низшие слои населения, стали господствующими в колонии. В результате социальная структура Питекусс фактически воспроизвела то, что в то время существовало в метрополии. Структурными единицами питекусского общества стали родовые единицы, состоявшие из аристократических фамилий и зависимого или, во всяком случае, обслуживающего населения. Члены этих единиц и являлись, по-видимому, полноправными гражданами Питекусс. Наряду с ними существовали, судя по результатам раскопок некрополя, и неполноправные группы населения колонии[303]. Из кого эти последние состояли, сказать трудно. Их погребальный инвентарь не дает оснований для вывода, например, о туземцах, оказавшихся в зависимости от прибывших греков, или о низших слоях того же греческого населения. Молчит об этом и литературная традиция. Может быть, последующие исследования, особенно раскопки, дадут больше сведений. Более вероятным представляется все же, что это были местные жители, отношение к которым у прибывших греков выразилось, как об этом говорилось выше, в презрительной квалификации их как обманщиков и клятвопреступников.

О дальнейшей судьбе Питекусс сообщает Страбон (V, 4, 9). По его словам, эретрийцы и халкидяне были вынуждены покинуть остров из-за раздоров, а затем были изгнаны оттуда стихийными бедствиями. Этот пассаж состоит из двух частей, соединенных наречием «затем» (ύστερον). Эти две части явно противопоставляются друг другу, что подчеркивается частицей δέ, поставленной после наречия. Создается впечатление, что после того, как колонисты покинули (έξέλιπον) остров, они еще и (καί) были изгнаны (έξελαθέντες) стихиями. Правда, затем в подтверждение своих слов о разгуле стихий географ говорил об уходе из крепости на острове колонистов, оставленных там сиракузским тираном Гиероном, именно из-за извержения вулкана. Поэтому можно было бы думать, что и в предыдущем пассаже речь могла идти сначала об эвбейцах, покинувших остров из-за раздоров, а затем уже о колонистах Гиерона. Однако грамматика не дает такой возможности. В первой фразе Страбона подлежащими являются только Έριτρεΐς и Χαλκιδεΐς. Следовательно, сказуемые и причастия относятся именно к ним. По-видимому, Страбон сократил сведения своего источника и соединил в одной фразе рассказы о двух различающихся по времени событиях. Можно полагать, что вследствие раздоров какая-то часть колонистов покинула Питекуссы, в то время как другая осталась, но затем и они или, скорее, их потомки тоже были вынуждены оставить остров, но уже из-за стихийных бедствий. Гиерон же попытался обосноваться на Питекуссах, видимо, уже полностью оставленных греками.

Говоря о первом покидании Питекусс, Страбон использует слово στάσις. Это говорит не просто о каких-то раздорах, а о значительной смуте. Ни о ее характере, ни о причине географ не сообщает. Можно только предполагать, что она была связана с отношениями между обеими метрополиями. Вполне возможно, что период мирных отношений между Халкидой и Эретрией, по крайней мере, на какой-то момент закончился, и начавшиеся или возобновившиеся стычки не могли не повлиять на ситуацию в колонии. По-видимому, именно с этой смутой связано и основание Кимы.

Ливий (VIII, 22, 5–6) ясно писал, что халкидяне с Эвбеи, поселившись сначала на островах, затем осмелились обосноваться на материке и основали Киму (Кумы). Как уже говорилось, свои сведения историк получил (хотя, может быть, и через посредника или цепь посредников) из местной кимейской или неаполитанской традиции. Он вполне мог кое-что не понять и принять два названия одного острова за наименования двух разных островов, но сам факт основания Кимы ближайшими островитянами явно был выразительно в традиции подчеркнут.

Страбон (V, 4, 4) называл Киму старейшим основанием (παλαιότατον κτίσμα) халкидян и кимейцев. При этом географ вовсе не упоминает Питекуссы, о которых сам же в другом пассаже говорит как об основании эретрийцев и халкидян. Сравнивая эти два пассажа, можно было бы сделать вывод, что для Страбона Кима является старейшим основанием халкидян и кимейцев в противоположность Питекуссам, где поселились халкидяне и эретрийцы. Но как бы ни был соблазнительным такой вывод, от него приходится отказаться, так как далее Страбон называет Киму старейшим (πρεσβυτάτη) из всех италиотских и сицилиотских городов. Это значит, что в данном случае автор вообще ни принимает во внимание Питекуссы как более старое эллинское поселение на Западе. Выход из этого противоречия пытались найти в характере питекусского поселения, считая его аномальным, в то время как Кима была первой нормальной и официальной колонией, причем основным доводом является отсутствие каких-либо сведений об ойкистах Питекусс в отличие от Кимы, имена основателей которой сообщает тот же Страбон[304]. Надо, однако, отметить, что вообще имена ойкистов известны лишь для 20 из 27 италийских и сицилийских колоний[305]. Следовательно, случай Питекусс не уникален. Да и раскопки показали, как это было уже сказано, что ничего необычного в поселении на этом острове не было, кроме, конечно, очень раннего времени его создания. Поэтому гораздо вероятнее, что для этих двух пассажей Страбон использовал традицию, восходящую к разным источникам. Но возможно и другое объяснение. Говоря о Питекуссах, автор отмечал, что сначала из-за раздоров, а затем из-за стихийных бедствий греки остров покинули, так что в его время там уже никакого эллинского поселения не было, в то время как Кима существовала. Говоря о Киме, географ использовал настоящее время: Кима является (έστι) старейшим из всех греческих городов Италии и Сицилии.

Сведения Страбона в конечно итоге явно восходили к местной кимейской традиции. Об этом говорит сохранение им не только происхождения колонистов и имен основателей города, но и их предварительного соглашения и связанного с этим толкование названия города. В соответствии с этим соглашением метрополией апойкии должна считаться Халкида, а имя получить от Кимы. При первом взгляде на этот пассаж может создаться впечатление, что колонисты прибыли непосредственно из Халкиды и Кимы. Однако это вовсе не следует из слов Страбона. Он говорил, что кимеец Гиппокл и халкидянин Мегасфен возглавили τόν στόλον. Слово στόλος в первую очередь означает военную экспедицию, поход, а также армию или флот. Это можно сопоставить со словами Ливия, что греки с островов, осмелившись (ausi), переселились на материк. Флегон из Тралл сохранил сведения об оракуле, который повелел грекам силой захватить место будущего города.

По словам Страбона, предводители похода договорились (διωμολογήσαντο), что метрополией нового города будет считаться Халкида, а назван он будет Кимой по имени родины другого элемента колонистов. Но о какой Киме идет речь? Самый известный город с этим названием находился в Эолиде на побережье Малой Азии. Он был крупнейшим и самым значительным центром материковой Эолиды, а Страбон (XIII, 3, 6) называл его как бы метрополией других эолийских городов. Однако эолийская Кима не являлась значительным морским центром. Недаром позже ходил анекдот, что кимейцы якобы триста лет не замечали, что живут на морском побережье (Strabo XIII, 3, 6). Правда, уже было замечено, что отец Гесиода на корабле через море переселился в Акру[306]. По словам самого Гесиода (Ор. 631–639), его отец занимался морской торговлей, но ее результатом стала жестокая нужда, которая и вынудила его бежать в беотийскую деревню. Хотя поэт не отрицает возможности мореплавания, но относится к этому явно без особой симпатии[307]. И такое отношение, пожалуй, было вызвано неудачным опытом отца. Эолийцы из Кимы, видимо, участвовали в колонизационном движении, но оно ограничивалось восточной частью фракийского побережья[308]. Во всяком случае, неизвестна ни одна колония, выведенная Кимой в центре или на западе Средиземноморья[309]. Участие эолийских кимейцев в основании италийского города в таком случае выглядит абсолютным исключением и требует особого объяснения. Поэтому была высказана мысль, что речь может идти не об эолийской, а об эвбейской Киме[310]. О существовании города с таким названием на Эвбее упоминает Стефан Византийский (ν. Κύμη). Поскольку это единичное упоминание эвбейской Кимы, то ряд ученых сомневались в самом ее существовании. Однако раскопки конца XX в. доказали ее существование[311]. И хотя до сих пор в науке спорят, из какой Кимы вышла часть колонистов италийского города, наиболее вероятным надо признать родиной кимейских основателей эвбейскую Киму[312].

Обращает на себя внимание, что почти все авторы, упоминавшие Киму, говорят только о халкидянах. Уже Фукидид (VI, 4, 5) называл Киму халкидским городом. Это сообщение Фукидида входит в его описание истории Сицилии, источником которого вполне обоснованно считается Антиох Сиракузский[313]. Сам же Антиох явно пользовался западными источниками, когда писал свои книги по истории Италии и Сицилии между 424 и 415 гг.[314] Следовательно, уже в V в. для западных греков не было сомнения в халкидском происхождении Кимы. В этом отношении интересно сообщение Веллея Патеркула (I, 4, 1), который сначала говорил об основании афинянами Халкиды и Эретрии, а затем уже об основании Кимы (Кум) уже только халкидянами. Следовательно, он знал традицию, приписывавшую основание важнейших эвбейских городов афинянам, о чем говорилось ранее, но точно также знал об исключительно халкидском основании Кимы. В науке уже было сказано, что только Дионисий Галикарнасский (VII, 3, 1) писал об основании Кимы эретрийцами и халкидянами[315]. Конечно, то, что этот автор — единственный и сравнительно поздний, еще не говорит о его ненадежности. Дионисий упоминает о происхождении Кимы в начале пассажа, повествующего о победе кимейцев над этрусками и другими варварами, попытавшимися захватить греческий город. Именно эта победа была важна для автора, в то время как упоминание происхождения дано мимоходом, дабы напомнить читателю о городе. Можно полагать, что версия об участии эретрийцев в основании Кимы существовала, и Дионисий воспроизвел ее, не придавая ей особого значения. Очень возможно, что такая версия возникла как воспоминание о поселении на Питекуссах. Это было первое такого типа эллинское предприятие, и воспоминание о нем могло врезаться в память потомков, как самих греков, так и жителей Италии. Но т. к. поселение исчезло, то некоторые черты этого предприятия были перенесены на существующую Киму. Не исключена, впрочем, и ошибка Дионисия[316]. Во всяком случае, уже для ближайших потомков основателей (если не для современников) Кима была халкидским городом.

По Евсевию, Кима была основана в 1050 г. Эта дата, несомненно, ошибочная. Автор (или его источник), скорее всего, спутал италийскую Киму с эолийской[317]. Раскопки показали, что самая ранняя керамика, найденная в Киме, относится к середине VIII в.[318] По словам Фукидида (VI, 4, 5), пираты из халкидской Кимы основали Занклу. При всех различиях в деталях это сообщение Фукидида подтверждается другими авторами и не вызывает сомнений[319]. По данным Евсевия, Занкла была основана в 756 г. Даже если тогда был только создан опорный пункт кимейских пиратов, а не сам город, который как полис возник между 728 и 716 гг.[320], все равно это означает, что Кима к тому времени уже существовала[321]. Это показывает, что хронологический разрыв между поселением на Питекуссах и основанием Кимы был очень небольшим, по-видимому, не больше двадцати лет[322].

В целом археологический материал ранней Кимы похож на питекусский. Но существует одно очень важное отличие. Ко второй половине VIII в. относятся так называемые «княжеские могилы», до сих пор совершенно отсутствующие на Питекуссах. Эти могилы однотипны с аристократическими героонами Лефканди и Эретрии[323]. Следовательно, уже в конце первого поколения колонистов возник некоторый культ героев. В связи с появлением такого героона в Лефканди уже говорилось, что военные подвиги явились основанием для героизации общественного лидера. «Княжеские могилы» были не только мужскими, но и женскими, и это свидетельствует, что героизация распространялась на весь род такого лидера. Можно, вероятно, говорить, что на Питекуссах греки не встретили сопротивления, и нужды в военных подвигах аристократов не было. В Киме же землю для поселения и даже само место колонии пришлось отвоевывать у местного населения, и в ходе завоевания земли знать утвердила свое превосходство, закрепленное героическим культом. Недаром Веллей Патеркул (I, 4, 1) называет предводителей переселения в Киму duces. Важно и месторасположение города. Отделенный с трех сторон крутыми склонами и болотом, он был прекрасно защищена самой природой[324]. Это означает, что основатели Кимы уже имели в виду враждебное окружение и потенциальную необходимость обороны. Археология подтверждает существование местного поселения на месте будущей Кимы, как и то, что между италийским и греческим поселениями практически не было цезуры[325]. Это означает, что для создания города грекам было необходимо отнять у местного населения их поселение.

Римский историк передает явно местную легенду о божественном руководстве самим переселением. По одному варианту этой легенды, во главе флота летела голубка, по другому, его сопровождали звуки, подобные звучаниям во время священнодействий Цереры, т. е. Деметры. Выдвижение Деметры как покровительницы основания Кимы неслучайно. Оно ясно говорит, что целью переселения на материк было овладение землей, не только основание города, но и создание земледельческой хоры[326], что было невозможно без вытеснения местного населения.

Все это позволяет реконструировать события следующим образом. Первоначальное греческое население Питекусс было разнообразным по своему происхождению. Наряду с эретрийцами и халкидянами здесь были также выходцы из эвбейской Кимы и Оропа-Грайи. Общее население колонии определяется в 5–10 тысяч человек[327], что было совсем немало для столь раннего колониального поселения. Каково было в его составе соотношение различных элементов, неизвестно. Уже довольно скоро, не более чем через двадцать лет, по-видимому, в связи с событиями на Эвбее на Питекуссах началась смута (стасис), в которой эретрийцы противопоставили себя другим группам эллинов. В ходе этой смуты эретрийцы одержали победу, и остальным грекам не оставалось другого выхода, как покинуть остров. Естественным местом для создания новой колонии был противолежащий берег, который, однако, был уже занят местным населением. На месте, которое греки выбрали для создания новой колонии, существовало местное поселение, которое находилось в связях с греками[328], и было им знакомо. Поэтому требовалась не только переселенческая, но и военная экспедиция. А это, в свою очередь, требовало максимальной концентрации сил новых переселенцев. Поэтому предводители халкидян и кимейцев предварительно договорились об условиях создания новой колонии. К ним, видимо, присоединились и грайи-оропцы. Результатом и стало основание Кимы. Надо заметить, что в новооснованной Киме очень скоро халкидский элемент оттеснил другие, и в легенде, переданной Веллем Патеркулом, оба предводителя переселения называются халкидянами.

После оставления Питекусс значительной частью их населения они еще в течение нескольких десятилетий сохраняли свое значение. Более того, этот уход позволил оставшейся общине консолидироваться[329]. Может быть, именно с этого времени можно говорить о Питекуссах как о полисе? Только вскоре после 700 г. начался резкий упадок островного поселения[330]. Вероятнее всего, это связано с общим упадком эретрийской сети. Около 700 г. эретрийцы, как об этом уже говорилось, покидают Аль-Мину. Приблизительно с этого же времени в центре Средиземноморья, в том числе в Карфагене, коринфская керамика занимает место эвбейской[331]. Около 680 г. происходит резкое изменение состава керамического материала на самих Питекуссах: там тоже начинает преобладать коринфская керамика[332]. Исчезают следы греческого присутствия в Испании[333], так что для самосца Колея около 630 г. Тартесс уже представал «нетронутым рынком» (Her. IV, 152).

Пока трудно сказать, можно ли говорить о халкидской сети, подобной эретрийской. Возможно, связи между самой Халкидой и ее колониями были все же менее тесными, чем у Эретрии. Во всяком случае, Кима в отличие от Питекусс не только продолжала существовать, но и стала одним из важнейших греческих городов Италии.