Метрополией кампанских колоний был остров Эвбея. Незадолго до середины II тысячелетия она была заселена греками, память о которых сохранилась в сказаниях об абантах. Политически Эвбея представляла собой периферию микенского мира. Приблизительно между 1325 и 1200 гг. остров был подчинен правителям Фив, а после их разрушения обрел независимость, но большой политической роли все же не играл. Его экономическая роль, может быть, более значительной, поскольку пролив Эврип между Эвбеей и Аттикой являлся важным торговым путем, соединявшим Арголиду с ее дворцами и Северную Грецию[126]. Разрушение дворцов и последующее за этим крушение микенского мира привели к значительным изменениям на Эвбее. Остров не был завоеван северными пришельцами и стал убежищем беглецов с греческого материка. Первыми, если верить мифу (Plut. Qaest. Graec. 22), были эолийцы. В противоположность материку, в котором ясно наблюдается обезлюдение ранее густо населенных районов и городов, здесь численность населения резко увеличилась. С этим связаны и определенные политические изменения. В микенское время дворцов, подобных микенскому или тиринфскому, здесь не было, но город, который археологи называют по имени близлежащей деревни Лефканди (может быть, правильнее — Левканди[127]), бывший, вероятно, резиденцией местного правителя, был все же укреплен. Около 1150 г. стены были разрушены, и на их месте построены жилые дома[128]. Однако это было не последнее разрушение. Приблизительно через полвека или немного больше был разрушен уже весь город, после чего началось его новое развитие[129]. По-видимому, это событие отразилось в мифе о победе ионийского предводителя Кота в войне против ранее населявших остров эолийцев (Plut. Quaest. Graec. 22). С этого времени основное население Эвбеи составляли греки, говорившие на ионийском диалекте.

Основание важнейших городов острова Халкиды и Эретрии мифология связывает с братьями Котом и Эклом (Strabo X, 1, 8; Ps.-Scymn. 575; Plut. Qaest. Graec. 22). Они считаются то ли сыновьями, то ли братьями Ксута, который сам, в свою очередь, был братом Иона, предка ионийцев. Это связывает эвбейские города с Афинами. В принципе такую связь можно объяснить стремлением идеологически обосновать первенство Афин в ионийском мире и их гегемонию в Эгейском море. Однако надо иметь в виду, что Афины сохранили независимость, и в истории и археологии Аттики прослеживается явный континуитет по отношению к микенскому времени[130]. Поэтому вполне естественно, что эта область стала прибежищем беглецов из различных районов микенского мира, а затем и местом отплытия многих из них либо их потомков на различные острова Эгейского моря, включая Эвбею[131]. Поэтому вполне возможно, что в мифе об основании важнейших городов Эвбеи братьями, прибывшими из Аттики, отражается заселение острова ионийцами, прибывшими именно из этой области. В то же время Страбон (VII, 7, 1) отметил, что имена братьев — варварские. Он связывал это с доэллинским населением Греции. Поэтому вполне возможен и другой вариант: миф отразил смутные воспоминания о догреческом населении Эвбеи, а потом уже героев этого заселения мифология связала с Ионом, дабы оправдать не только ионизацию Эвбеи, но и афинскую гегемонию[132].

Согласно этому мифу Халкида и Эретрия были не только крупнейшими, но и древнейшими городами Эвбеи. Между тем, доказано, что Эретрия возникла приблизительно в первой половине VIII в. или, в лучшем случае, около 800 г. Страбон (X, 1, 10) говорит о существовании разрушенной к его времени старой Эретрии (παλαιό 'Ερέτρια). Следовательно, исторической Эретрии предшествовала «старая». Открытие Лефканди привело к мысли, что именно этот город был «старой Эретрией»[133]. Действительно, существует определенный (хотя и не абсолютно точный) синхронизм между оставлением Лефканди и возникновением Эретрии[134]. Поэтому предположение о генетической связи Лефканди и Эретрии выглядит совершенно логично. Но если обратиться к тексту Страбона, то эта логика рушится. Географ приписывает разрушение старой Эретрии персам, ссылаясь при этом на Геродота. Однако цитирует он его неточно. По словам Страбона, персы ловили жителей Эретрии сетями. Геродот (VI, 31), действительно, говорит о таком способе поимке жителей, но относит это к Хиосу, Лесбосу и Тенедосу. Об Эретрии же он рассказывает, что после ожесточенной шестидневной битвы персы сумели захватить город вследствие предательства, после чего они разграбили и сожгли храм, а жителей обратили в рабство (VI, 101). Таким образом, хотя город был явно опустошен, полностью разрушен он не был. Следовательно, ссылка Страбона на Геродота не «работает». С другой стороны, весь пассаж, относящийся к старой и новой Эретрии, составлен в настоящем времени (кроме глагола, относящегося к постройке новой Эретрии), и это позволяет говорить, что положение, в нем описанное, существовало во времена самого географа. Если оставить пока в стороне неверную ссылку на Геродота, то получаем, что Страбон не только противопоставляет старой Эретрии ныне существующую (ή δέ νΰν), но и говорит, что она έπέκτισται. Глагол έπικτίζω означает «построить рядом» или «построить среди». Так как фундаменты старой Эретрии были еще видны, а, следовательно, на них ничего не было простроено, логично считать, что новая Эретрия была построена не точно на месте старой, а рядом с ней. События греко-персидских войн так резко врезались в память греков, тем более эретрийцев, чей город был опустошен персами, что разрушение старого города они вполне естественно приписывали персам, ссылаясь на Геродота как наиболее признанного авторитета истории этих войн. Лефканди находился приблизительно в 20 км от Эретрии. Поэтому думается, что он все же был каким-то другим городом, а не старой Эретрией. К тому же, уже после того как большинство жителей Лефканди перебралось в Эретрию (может быть, и в другие места), это поселение еще некоторое время существовало, хотя и пришло в полный упадок, и окончательно было покинуто и, видимо, разрушено около 710 г. в связи с Лелантской войной[135], о которой речь пойдет немного позже. Следовательно, Лефканди и Эретрия какое-то время сосуществовали[136].

Лефканди находился почти в центре Лелантской долины, за обладание которой эретрийцы и халикидяне вели долголетнюю войну. Он даже был ближе к Халкиде, чем к Эретрии. Положение города делало его важнейшим центром долины. Было уже высказано, правда, осторожное мнение, что Лефканди мог называться Лелантом и быть связанным с эпонимным основателем[137]. Это мнение представляется весьма привлекательным. Возможен, как кажется, и другой вариант. Страбон (X, 1, 9) упоминает город на Эврипе, который был одноименен с островом (ομώνυμος τη νήσω) и погиб в результате землетрясения. Уже вскоре после открытия Лефканди было высказано мнение, что именно этот город мог называться Эвбеей[138]. О нем, по словам Страбона, упоминает Эсхил. Правда, Гекатей (FGrHist I. Нес. Fr. 129) ясно говорит, что Эвбеей раньше называлась Халкида. Страбон же ясно различает Халкиду и город, погибший от землетрясения. Последний находился на Лелантской равнине, как и Лефканди. Между оставлением города и сочинением Гекатея прошло приблизительно триста лет, и можно вполне предположить, что за это время о погибшем городе на Лелантской равнине остались только очень смутные воспоминания. Среди них память о названии, которое затем молва перенесла на существующую и процветающую Халкиду. Во всяком случае, местоположение Лефканди вполне совпадает со страбоновским погибшим городом.

Это не отменяет весьма обоснованного предположения о связи оставления Лефканди с созданием исторической Эретрии. Сама по себе Эретрия, возможно, существовала и раньше. В гомеровском «каталоге кораблей» среди эвбейских городов упоминается и Эретрия (II. II, 837). Нет смысла входить в бесконечно обсуждаемый вопрос о времени, к какому относится этот каталог. В любом случае можно, как кажется, говорить, что для автора «Илиады» и его слушателей или читателей Эретрия уже существовала и существовала давно, в эпоху Троянской войны. Можно предположить, что после покидания Лефканди и объединения (добровольного или вынужденного) лелантской и эретрийской общин старый город оказался малым, и рядом была построена новая Эретрия. Старая Эретрия впала в запустение и разрушилась, а с течением времени молва приписала это разрушение действиям персов.

Как бы Лефканди ни назывался, его положение на берегу самой узкой части Эврипа позволяло ему контролировать торговые потоки, идущие через этот пролив. В результате город становился важным экономическим центром.

Разрушение микенских дворцов привело и к исчезновению микенской цивилизации, которая без дворцов существовать не могла. Это катастрофическое событие в истории Греции явилось лишь частью более общего процесса, охватившего все Средиземноморье, по крайней мере, его восточную часть. В частности, другим его проявлением было движение «народов моря», о котором уже упоминалось. Рухнула Хеттская держава, пришел в упадок Египет, изменилась политическая и этническая карта Восточного Средиземноморья. В экономическом плане произошло разрушение металлургического койне, основанного на производстве бронзы и бронзовых изделий и добыче сырья для этого. Долгое время в науке господствовало представление о полном хаосе и связанным с ним политическом и экономическом упадке всего этого региона, пришедшего чуть ли не в полное одичание и, во всяком случае, превратившегося в серию замкнутых общин, полностью или очень мало общавшихся друг с другом. Однако более поздние исследования показали преувеличенность такого мнения.

На Ближнем Востоке мощные этнические движения не задели важнейшие финикийские города, которые только выиграли от разрушения Угарита, упадка Египта и Ассирии, крушения микенских государств и Хеттской державы. После сравнительно недолгого собственного упадка они сумели довольно быстро восстановиться и использовать ликвидацию политического давления и исчезновение прежних конкурентов для развития собственной экономической мощи[139]. Особенно значительные выгоды получил Тир, ставший важнейшим торговым центром средиземноморского мира[140]. В Греции наблюдается несомненный общий упадок, и в социально-политическом плане греческий мир вернулся к уже прошедшей стадии первобытно-общинных отношений. Но многие элементы микенской государственности и вообще микенской цивилизации сохранились, дав возможность ряду греческих общин через некоторое время возобновить поступательное развитие, в конечном итоге приведшее к возникновению античного общества и его важнейшего элемента — полиса[141]. В экономическом плане исчерпание возможностей бронзовой металлургии, с одной стороны, и распад прежнего металлургического койне, с другой, привели к необходимости искать новый металл для оружия и орудий, и этим металлом стало железо. Железо было «демократическим» металлом, ибо оно было более распространено, чем медь и олово, легче добывалось из руды и гораздо легче обрабатывалось. На Востоке, где формы государственности уже давно утвердились, переход от бронзового к железному веку не произвел особого воздействия на социально-политическое бытие. В Греции же, где прежняя государственность была разрушена, распространение железа способствовало появлению новых, гораздо более демократических форм политического бытия, общественной и культурной жизни[142].

Очень важным явлением этого периода является передвижение центров экономического и политического развития из внутренних зон на побережье[143]. Это полностью относится к Эвбее. Она довольно быстро преодолела упадок и, будучи в микенское время относительной периферией цивилизованного мира, теперь вышла на передовые рубежи[144]. Разумеется, общие процессы, проходившие в Элладе, не обошли и ее. Как и в других местах Эллады, Лефканди первоначально был сравнительно небольшим поселением, насчитывавшим едва ли больше 1500 жителей[145]. Разрушение в Лефканди стен и постройка на их месте жилых домов ясно показали, что исчезла и прежняя форма политической жизни. После переселения на остров греков с материка здесь возникла община без жесткой центральной власти, в которой решающую роль играла местная аристократия[146]. Она резко отличалась от остального населения и своими могилами, и своими жилищами[147]. Характерно, что аристократические жилища (насколько можно судить по единственному раскопанному в Лефканди) не были связаны с микенской архитектурной традицией[148]. Это показывает, что местная знать была новой аристократией, не являвшейся продолжательницей микенских предшественников. Именно эта аристократия приблизительно в середине X в. установила довольно тесные контакты с Кипром и Левантом[149]. В пышной парной гробнице прах мужчины был захоронен в бронзовой амфоре, привезенной с Кипра, а захоронение женщины сопровождали ближневосточные золотые и фаянсовые украшения[150]. Надо отметить, что местные аристократы не ограничивались связями с Востоком. Они поддерживали активные контакты с другими островами Эгейского моря, с западным побережьем Малой Азии, а, с другой стороны, с Аттикой и даже далекой Македонией[151].

Драгоценные восточные изделия были в первую очередь знаками престижа и вполне могли быть получены в дар, подобно тому, как, по словам Гомера (Od. IV, 615–619), сидонский царь Федим подарил гостившему у него Менелаю серебряную чашу[152]. Но находки показывают, что только дорогими вещами импорт не ограничивался, и, следовательно, можно говорить о сравнительно уже налаженной торговле. Впрочем, эти два вида торговых обменов не противоречили друг другу. «Илиада» (XXIII, 740–745) упоминает финикийцев, привезших на Лемнос драгоценную чашу для торговли, которые решили, однако, ее передать в дар местному царю. В «Одиссее» (XV, 459–463) говорится о дорогом ожерелье, которое финикийские торговцы подарили жене правителя мифической Сиры. Видимо, можно говорить, что подобные дары рассматривались обеими сторонами как условие успешной торговли. В «Одиссее» (I, 182–184) Афина, приняв вид тафийского правителя Ментеса, говорит, что целью прибытия на Итаку явилось стремление обменять привезенное железо на местную медь. Учитывая наличие медных руд на Эвбее и сохранение традиций добычи и обработки меди[153], вполне можно считать, что такой обмен был характерен и для эвбейской знати[154]. Естественно, что только железом дело не ограничивалось. В обмен на местные продукты в Лефканди приходило также золото, в довольно большом количестве находимое в могилах Лефканди[155]. В то время как особенно ценные предметы, как золотые украшения и бронзовые сосуды, составляли инвентарь аристократических могил, менее дорогие вещи, как амулеты, подвески, браслеты, использовались более широким кругом жителей[156]. Видимо, в Лефканди формируется торговая или торгово-ремесленная группа, непосредственно осуществлявшая связи с Востоком, хотя и под контролем знати.

Можно говорить, что уже в X в. Лефканди втягивается в международный товарооборот. Первоначально, видимо, активную сторону в этом товарообороте представляли финикийцы, которые в это время уже плавали по всему Средиземноморью. В «Одиссее» именно они прибывают в те или иные реальные или легендарные города для торговли, в то время греки свою пассивность в этом деле психологически компенсируют презрением к торговле и иноземным торговцам[157]. Возможно, что какие-то финикийские торговцы и особенно ремесленники даже оседали здесь, обслуживая возрастающие требования местной аристократии[158]. Однако в основном ремесленное производство было местным. Одной из ведущих отраслей ремесла была металлургия. Наряду с металлургией на Эвбее развивалось гончарное дело и изготовление ювелирных изделий[159]. Керамика и ювелирные изделия использовались как для удовлетворения собственных нужд, особенно, естественно, аристократии, так и для обмена. Торговля тоже в значительной степени перешла в руки местных коммерсантов. Эвбейцы перестали только принимать прибывающих финикийцев, но и сами стали путешествовать по морю. Свидетельством этому являются изображения кораблей, появившиеся на местной керамике во второй половине IX в.[160] В гомеровском гимне к Аполлону (219) Эвбея названа ναυσικλειτή — славная кораблями. Датировка этого гимна — спорная, но в любом случае, он был создан уже после исчезновения Лефканди[161]. К этому времени уже другие эвбейские города прославились своими мореходами. Однако в гимне могло отразиться воспоминание и о прежней славе. Это можно предположить из-за упоминания в следующей строке Лелантской равнины, почти в центре которой, как уже говорилось, был расположен Лефканди. Если же Лефканди в действительности назывался Эвбеей, то связь гимна к Аполлону с этим городом станет еще яснее.

Для использования знатью результатов работы ремесленников необходим был контроль над их работой, как и над добычей меди. Лелантская долина была очень плодородна, так что земледелие должно было играть в местной экономике очень значительную роль. Позже местную аристократию будут связывать с владениями конями, что подразумевает наличие относительно обширных пастбищ. Эвбейские сосуды, находимые на Востоке, были в первую очередь тарой, вероятнее всего, для оливкового масла[162]. А это означает, что оливководство играло в эвбейской экономике значительную роль уже в X в. Владение землей и контроль над добычей и обработкой металла, а также выгоды, получаемые от торговли, явились материальной базой власти местной аристократии, а их военные подвиги определили моральное право возглавлять общину[163]. Это право воплотилось в героизации аристократического вождя, по-видимому, возглавлявшего общину. Свидетельством этому является «героическое» захоронение найдено в Лефканди[164]. А жилище «героя» рассматривалось и как святилище[165]. Знать опиралась на свой род и зависимых людей, чьи могилы располагались поблизости от главного захоронения[166]. Глава правящего рода, «первый среди равных», по-видимому, возглавлял всю общину, а память основателя рода (неважно, реального или мнимого) тщательно хранилась и почиталась[167].

В третьей четверти IX в. в Лефканди происходят важные изменения. Старый «героон», являвшийся, вероятнее всего, жилищем лидера, был разрушен, резкое отделение богатых могил знати от остальных нарушилось, бедные и богатые стали хорониться на одном кладбище. Да и сами кладбища обеднели[168]. Одновременно появились поселения в других местах Эвбеи сравнительно недалеко от Лефканди[169]. Это ясно свидетельствует о каком-то социальном или политическом катаклизме[170]. Предполагается, что торгово-ремесленные группы, недовольные засильем правящей знати, свергли ее[171]. Говорить о победе демоса, разумеется, еще невозможно. Скорее, речь шла о свержении старого правящего рода и перехода власти к более широкому кругу аристократии. Члены старого рода и их сторонники и зависимые от них люди, видимо, покинули город и обосновались в других местах. А около 700 г. Лефканди был окончательно покинут, и его место/заняла Эретрия[172].

Небольшое поселение на месте Эретрии существовало с эпохи неолита[173], но его роль была весьма незначительной. На рубеже II–I тысячелетий и в первые века I тысячелетия оно явно находилось в тени Лефканди. Возможное на — какое-то время поселение было вовсе покинуто[174]. Страбон (X, 1, 10) сообщает; что город раньше назывался Меланеидой и Аротрией. Первое название города возводилось к эпонимному герою Меланею, сыну Аполлона (Steph. Byz. ν. 'Ερέτρια), а второе могло намекать на земледелие как основное занятие его жителей[175]. Что касается исторического названия, то его часто связывают с глаголом έρέσσω или в аттическом произношении έρέττω — грести, быть моряком, а изменение названия — с приходом жителей Лефканди и происшедшей в связи с этим сменой экономической модели: переходу к мореплаванию и морской торговле как основе городской экономики[176]. Однако это противоречит тому, как сами эретрийцы или, по кражей мере, эретирийские аристократы сами себя представляли[177]. В греческой традиции эпонимом города выступает Эретрией (Strabo X, 1, 10; Steph. Byz. ν. 'Ερέτρια). По словам Страбона, Эретрией происходил из города Макиста в Элиде, и эту версию он противопоставляет той, что выводит название города от афинского рынка. Последняя, видимо, была связана со стремлением обосновать первенство Афин и их претензии на гегемонию во всем ионийском мире. Но идея об основании Эретрии выходцем из Максита могла возникнуть гораздо раньше. Макист явно играл значительную роль в микенские времена, что отразилось и в мифологии, продолжал он существовать и в более позднее время[178]. В эретрийской речи, действительно, наблюдался характерный для Западного Пелопоннеса ротацизм, что можно связать с переселением части греков на Эвбею после крушения микенских дворцов, но еще до появления ионийцев[179]. Можно думать, что эта версия традиции возникла среди эолийцев, оставшихся на Эвбее, в противоположность не только афинской версии, но и ионийской, связанной с Эклом, о которой говорилось ранее. Другой вариант предания дошел в кратком сообщении Стефана, согласно которому Эретрией был сыном Фаэтона и, как подчеркивает лексикограф, титаном. Мифология, как обычно, дает различные версии происхождения Фаэтона, но связаны они с солнцем или зарей, а у Гомера это имя было эпиклесой самого Гелиоса[180]. В мифе об Эретриее, таким образом, подчеркивается связь города с солнечным миром. Главным божеством Эретрии, как об этом будет сказано ниже, был сын Зевса Аполлон. Подчеркивание титанического характера Эретриея производит впечатление версии, направленной против Аполлона. Все эти версии могут отражать неоднородность населения Эретрии, когда каждая группа выдвигала свою фигуру в качестве основателя города, или же борьбу различных группировок внутри эретрийского гражданства[181]. Очень привлекательным представляется предположение о догреческом происхождении названия города[182].

Объединение жителей существующего поселения с группой, покинувшей Лефканди, по-видимому, и дало начало городу Эретрии в конце IX в. Раскопки обнаружили несколько (на настоящее время два, но раскопки продолжаются) некрополей, включающих элитные гробницы знати и могилы простых людей. Это может свидетельствовать либо об объединении нескольких поселков, каждый из которых обладал своей аристократией, либо о соперничестве нескольких аристократических родов, каждый из которых опирался на свою «клиентеллу»[183]. В первом случае речь идет о синойкизме, являвшимся обычным (хотя и не единственным) путем создания полиса[184]. Впрочем, и появление нескольких соперничающих родов в одной общине тоже можно объяснить объединением отдельных родовых поселков, одним из которых могла быть первоначальная Эретрия. Вне новой общины осталась деревня (κόμη) Амаринт, расположенная в семи стадиях, т. е. приблизительно в 1300 м, от Эретрии. Но она, несомненно, была связана с городом, ибо в ней находилось весьма почитаемое святилище Артемиды Амаринтской, в котором устраивались эретрийцами специальные вооруженные процессии.

В середине VIII в. в Эретрии произошли важные изменения. Именно тогда прежнее аристократическое жилище превратилось в святилище, ставшее одним из самых ранних в Греции храмов. Он был посвящен Аполлону Дафнофору, ставшему главным покровителем Эретрии[185]. Это могло быть связано с победой во внутренней борьбе того знатного рода, который считал себя покровительствуемым этим богом. Несколько позже были построены и другие храмы[186]. Видимо, этот момент надо считать временем формирования эретрийского полиса с его общими религиозными, а наряду с ними явно и политическими, институтами[187].

Эретрия унаследовала торговые связи Лефканди, в том числе с Ближним Востоком, но подняла их на новый уровень. В отличие от своих предшественников эретрийцы не ограничивались принятием восточных торговцев или собственными путешествиями в восточные страны. Они стали создавать там свои опорные пункты. Важнейшим таким пунктом стало поселение Аль-Мина в устье Оронта. Древнее название этого места неизвестно. Возможно, что это был город Посидей, упомянутый Геродотом (I, 91)[188], но утверждать это невозможно[189]. Греческое присутствие здесь появилось около 800 г. или немного раньше, т. е. очень скоро после появления Эретрии как города. И это едва ли случайно. Видимо, уже первое поколение эретрийских торговцев, среди которых вполне могли быть и бывшие лефкандийцы, опираясь на уже отработанные схемы, предпочло ради более удобной торговли обосноваться в устье Оронта. Отсюда шла дорога к Северной Сирии и далее к Месопотамии и Урарту[190]. Политическая ситуация в этом регионе способствовала появлению там эллинов. В первой половине IX в. Северная Сирия была объектом грабительских походов ассирийских царей, и это мешало активной деятельности греков в этом районе. Однако в 853 г. в жестокой битве у Каркара коалиция, возглавляемая царями Дамаска и Израиля, нанесла ассирийскому царю Саламансару III поражение[191]. Хотя ассирийский царь и после этого предпринимал походы в западном направлении, непосредственная угроза Северной Сирии и ее контактам с более внутренними районами, если и не полностью исчезла, то резко ослабла[192]. В результате греки получили возможность относительно безопасно обосноваться в этом регионе. Они не ограничились Аль-Миной, и следы их присутствия найдены также в ряде других мест[193]. В то же время исследование греческой керамики в Аль-Мине и других поселениях показало, что она не изготовлена на месте, а привезена в основном с Эвбеи[194]. Это ясно говорит, что Аль-Мина была не колонией-поселением, апойкией, а торговым постом, эмпорием, в котором греки, а в первое время именно эвбейцы, селились на какое-то сравнительно короткое время[195]. Это же, несомненно, относится и к другим греческим поселениям на восточном побережье Средиземного моря[196].

Возможно, ранее устье Оронта служило портом северо-сирийского государства Алалах[197], но собственно порта в этом месте не было, и оно оставалось незаселенным до появления греков[198]. Эллины явно намеренно выбрали устье Оронта для создания своего эмпория. Собственно город, с которым этот эмпорий был, видимо, связан, располагался несколько выше по реке на холме, ныне называемом Сабуни (или Сабунийе)[199]. Он был, вероятно, портом неохеттского сирийского царства Унки[200]. Сравнительно скоро удобства устья Оронта оценили и другие торговцы, в том числе финикийцы[201]. Греки контактировали с финикийцами не только в Аль-Мине, но и в других местах, но здесь контакты были наиболее тесными. Поэтому совсем не исключено, что именно здесь произошло одно из самых важных событий в истории европейской культуры: заимствование эллинами финикийского слогового письма и трансформация его в подлинный алфавит. Сейчас можно считать установленным, что греческий алфавит возник в первой половине VIII в., а. может быть, и на рубеже IX–VIII вв.[202] Проблема места его происхождения вызывает споры[203], но признается, что наиболее подходящим местом принятия финикийского письма и его последующего преобразования была все же Аль-Мина[204]. Но если даже это произошло в другом месте (например, на Кипре), агентами этого заимствования и преобразования были эвбейцы[205].

Эвбейцы были ионийцами[206]. По-видимому, они уже в период создания эмпория в Аль-Мине себя так квалифицировали. Так их восприняли и их ближневосточные соседи. Под именем Йаван греки появляются в Библии. Самое древнее упоминание Йаван встречается в прозаическом отрывке из пророчества Иезекиила (27, 13). Анализ этого отрывка, вставленного в поэтическую речь пророка, показывает, что он отражает размах торговли финикийского Тира не позже конца IX в.[207] Видимо, название «ионийцы» было уже в ходу, в том числе и у эвбейцев, с которыми контактировали финикийцы уже, по крайней мере, в X в. Обоснование эвбейцев в Аль-Мине укрепило распространение этого названия[208]. Через арамейских, неохеттских и финикийских соседей обосновавшихся там греков это название заимствовали ассирийцы и вавилоняне[209].

Партнершей и соперницей Эретрии выступала Халкида. Этот город, по-видимому, существовал еще в микенские времена и пережил упадок после крушения микенского мира. Т. к. в отличие от Эретрии и, тем более, Лефканди здесь невозможны крупномасштабные раскопки (т. к. на этом месте находится современный город), то судить о ранних этапах истории Халкиды довольно трудно. Можно, однако, говорить, что в начале I тысячелетия, когда Лефканди уже был централизованным городом, Халкида представляла собой комплекс отдельных деревень[210]. Возможно, что уже тогда одна из них, пожалуй, наиболее крупная и, может быть, наследница микенского поселения, играла роль центра. Совсем не исключено, что эта деревня и называлась Халкида. Уже в древности существовали различные объяснения этого названия, и самым популярным было возведение к χαλκός — медь, что должно было намекать на медные руды, какими была богата Эвбея, но иногда и к рыбам или пурпуроносным раковинам, сравнительно обильным в Эврипе и вблизи него[211]. В мифологии же эпонимом Халкиды выступала нимфа Халкида, дочь речного бога Асопа (Steph. Byz. ν. Χαλκίς). Объединение деревень и дало начало городу.

Халкида явно участвовала в международной торговле. Ее положение было, пожалуй, даже более выгодным, чем Лефканди и Эретрии, поскольку она располагалась у самой узкой части Эврипа, что давало наилучшую возможность контроля над торговлей[212]. Однако разбросанность по деревням, по-видимому, мешало использовать столь выгодное расположение. Только после синойкизма Халкида смогла уверенно включиться в международную торговую сеть. Отсутствие масштабных раскопок, таких, как в Эретрии и Лефканди, не дает возможности определить роль и долю Халкиды в рамках этой сети. Сейчас археологи (правда, не все) признают существование в IX–VIII вв. эвбейского койне, которое охватывало не только сам остров, но и ряд других островов Эгейского моря, часть материковой Греции и северную часть всего Эгейского бассейна[213]. Халкида не могла не быть активной частью этого койне. Можно предположить, что за то время, что халкидяне еще не жили централизовано, жители Лефканди, а затем Эретрии их настолько опередили в экономическом и политическом развитии, что даже после синойкизма в первое время Халкида уступала Эретрии. О былой мощи эретрийцев и их власти над некоторыми островами Эгейского моря пишет Страбон (X, 1, 10). Халкида же, вероятнее всего, позже стала выступать на первый план.

Немногочисленные раскопки, которые все же проходили в Халкиде, показали, что уже в деревнях выделялись много более богатые могилы, отличавшиеся от окружающих[214]. Это ясно говорит о выделении аристократии, руководившей этими деревнями. После синойкизма и в городе власть оказалась в руках знати. Существует предположение, что и в Халкиде, и в Эретрии первоначально существовала монархия, которую сменила олигархия[215]. Однако реальных оснований для такого предположения нет. В «Илиаде» дважды (II, 536–545; IV, 463–464) глава эвбейских абантов Элефенор назван не царем, а предводителем (άρχός). Конечно, вполне можно полагать, что, как и другие предводители греческих ратей, Элефенор тоже был басилевсом, но прямо в поэме этого не сказано. Только уже много более поздний автор Аполлодор в своей «Мифологической библиотеке» (III, 10, 8) называет Элефенора среди «царствующих в Греции» (βασσιλεύοντες Ελλάδος) женихов Елены. Возможно, что Аполлодор сведения о женихах, включая Элефенора, извлек из «Каталога женщин» Гесиода[216]. Но это можно объяснить тем, что в мифологии герои обычно выступают как цари или их потомки. Мнение же, что «лидер», подчиненный фиванскому царю, став самостоятельным, сам превратился в царя[217], является возможной, но не обязательной конструкцией. То же самое можно сказать о вполне реальном халкидском предводителе Амфидаманте, на похоронах которого Гесиод получил награду за свой гимн (Erga 650–659). То, что Амфидамант принадлежал к высшему слою халкидской знати, несомненно. Недаром его похороны были обставлены чрезвычайно пышно, и ради прославления покойного были приглашены лучшие поэты того времени (по преданию, даже Гомер), а Гесиод получил в награду столь ценный треножник. Но самого Амфидаманта поэт называет только δαίφρων, т. е. разумным (как перевел В. Вересаев) или мужественным, что, может быть, больше соответствует положению Амфидаманта. Во всяком случае, статус мертвеца Гесиод не называет, и попытки считать его царем на тексте поэмы не основаны. Правда, в довольно позднем произведении «Спор Гомера и Гесиода» Амфидамант назван царем (βασιλεύς), но даже сторонники существования халкидской монархии признают малую достоверность этого сообщения[218].

В принципе исключить существование монархии в эвбейских городах нельзя. Совсем не исключено, что в какой-то период после крушения микенского мира на Эвбее сохранялся этот институт. Но когда Халкида и Эретрия, выйдя из мифологии, вошли в историю, их политическим устройством была уже не монархия, а олигархия. Важнейшим признаком принадлежности к правящей элите было обладание конями. В Эретрии правящие олигархи назывались всадниками (Arist. Ath. Pol. 15, 2), в Халкиде — гиппоботами (ίπποβόται), т. е. воспитателями коней (Her. V, 77; Strab. X, 1, 8). Приводя это название халкидских землевладельцев, Геродот поясняет, что так назывались местные παχέες, т. е. жирные, богачи. Аристотель (Pol. IV, 3, 1, 1289b) справедливо замечал, что небогатым воспитывать коней нелегко. Для выпаса коней необходимы были пастбища, и эвбейские олигархи выступали и как землевладельцы. Геродот говорит о земле гиппоботов (ή των ίπποβοτέων χώρη). Ее размеры должны были быть довольно значительны, поскольку после победы афинян над халкидянами в конце VI в. сюда было выведено 4 тысячи клерухов[219]. Именно аристократическая конница являлась основной военной силой на Эвбее. Страбон (X, 1, 10) приводит надпись из святилища Артемиды Амаринтской, в которой говорилось, что в праздничной процессии эретрийцев участвовало три тысячи гоплитов, 600 всадников и 60 колесниц[220]. Получается, что в Эретрии соотношение всадников и колесничих к гоплитам было 1:4, 5. Для сравнения можно сказать, что в Афинах накануне Пелопоннесской войны это соотношение было 1:25, 5 (Thuc. II, 13, 6–8)[221]. Аристотель (Pol. IV, 3, 2, 189b) проницательно отметил, что всюду, где главной военной силой была конница, существовал олигархический строй. И в ряду таких олигархических государств первыми он называет Эретрию и Халкиду. В качестве высшей магистратуры называются пробулы[222], которые, по словам Аристотеля (Pol. IV, 12, 8, 1299b; VI, 5, 13, 1323а), соответствуют именно олигархическому устройству государства.

Аристократическая олигархия, естественно, обладала своей системой ценностей. В большой степени эта система восходила к той, что ярко воплощена в поэмах Гомера. Самую верхнюю ступень в ней занимала военная доблесть. Но и она была обусловлена следованием определенных стандартов боя, исключавших метательное оружие и признававших единоборство лицом к лицу. Когда между Халкидой и Эретрией разразилась так называемая Лелантская война, обе стороны договорились о правилах ее ведения, и в ней не должно было применяться дальнобойное метательное оружие (Strabo X, 1, 12)[223]. А поскольку главной военной силой была конница, то сражающийся на коне или в случае необходимости спешившийся воин и был тем героем, чья доблесть в смертельной схватке с таким же равным ему противником обеспечивала ему право руководства обществом. В связи с этим чрезвычайно важна самоидентификация аристократов, их представление о себе, какое в то же время они представляют миру. Недаром эвбейские аристократы называли себя «всадниками», «воспитателями коней»[224]. Обладание конем требовало значительного богатства, конь обеспечивал важнейшую позицию в войне, а та, в свою очередь, определяла первенствующую позицию в обществе и управлении им.

В связи с этим очень интересны некоторые места «Одиссеи». Феакиец Эвриал, насмехаясь над неузнанным Одиссеем, включил его в число «деловых людей» (πρηκτήρες), которые заняты только барышом, наживаемым на морской торговле, и это вызвало дикую обиду героя (VIII, 161–164). Рассказывая о своих вымышленных приключениях Эвмею, опять же неузнанный Одиссей повествует о войнах, грабежах, разбоях и, наконец, убийстве (XIV, 199–389), ничуть не смущаясь и явно считая их гораздо более почетными занятиями, чем морская торговля, в занятии которой его упрекнул Эвриал. Ясно, что война и даже разбой в аристократической системе ценностей стоят выше торговли[225]. Поэтому едва ли возможно рассматривать эвбейских олигархов как торговую аристократию[226]. Несомненно, что именно знать была главным бенефициаром активной внешней торговли Эретрии, а затем и Халкиды. Но сами аристократы этим «презренным ремеслом» не занимались. Это было дело упомянутых Гомером πρηκτηρες[227].

Торговцы не входили в число знатных. Позже Аристотель (Pol. IV, 3, 1, 1289b) ясно отличал простой народ (δήμος) от знатных (γνόριμοι), и среди народа выделял земледельцев, торговцев и ремесленников. В одной из надписей Эретрии, датируемой концом VI в., упоминаются аэйнавты (вечные моряки)[228]. Тот же термин появляется в Милете, где он означает одну из соперничавших фракций аристократии. Однако одинаковость терминов совсем не означает одинаковость содержания. К сожалению, краткость упоминания «вечных моряков» в Эретрии не дает возможностей точно определить смысл этого названия. Но надо иметь в виду, что сами эретрийские аристократы, обладавшие в ней всей властью, сами себя, как об этом упоминалось, называли всадниками. И было бы очень странно, если бы они еще именовались и моряками. Поэтому гораздо вероятнее, что речь может идти о каком-то объединении людей, подобных гомеровским πρηκτηρες. Возможно, люди, тесно связанные с морской торговлей, купцы, судовладельцы или профессиональные моряки (впрочем, могли быть люди, совмещавшие все эти стороны деятельности), объединились в какое-то подобие союза для более успешной конкуренции или для отстаивания своих интересов в условиях олигархического режима.

Гесиод (fr. 296) говорил, что Зевс назвал Эвбею по прославившим ее быкам. Едва ли в это время рабство было столь распространено, что на землях эвбейских аристократов работали исключительно или, во всяком случае, преимущественно рабы. Более вероятно, что тот земледельческий народ (γεωργικός δήμος), который упоминает Аристотель, работал не только на своей земле (о чем мы не знаем, но можем вполне резонно предполагать), но и на участках всадников и гиппоботов. Некоторый намек на положение халкидских земледельцев дает рассказ Элиана (Var. Hist. VI, 1) о результатах победы афинян над халкидянами. Он относится к той же победе, о какой говорил Геродот, но восходит к другой традиции. Согласно Элиану, афиняне разделили землю гиппоботов на два тысячи (а не на четыре, как у Геродота) наделов, на Лелантской долине создали темен святилища Афины, а остальную землю сдали в аренду (έμίσθωσαν). Автор при этом ссылается на запись на стеле, стоявшей в Афинах около царской стой. Часть фразы с упоминанием темена Афины и сдачи в аренду участков введением частицы δέ противопоставляется той, где использован глагол κατεκληούχησαν. Речь явно идет о делении захваченной у халкидян земли на три части: одна, по-видимому, издавна принадлежавшая гиппоботам, была предоставлена афинским клерухам, вторая (на Лелантской долине, явно захваченной халкидянами, после победы над эретрийцами) полностью или частично посвящена Афине, а третья роздана в аренду. Арендаторами явно не были афиняне, ибо те были клерухами. Можно думать, что это и были аристотелевские земледельцы.

Наличие на Эвбее ремесленников несомненно. Археологи выделяют даже отдельные ремесленные кварталы. Обычно они располагались вблизи святилищ или аристократических жилищ[229]. Такое расположение ремесленных кварталов, однако, говорит не о высоком статусе ремесленников, как полагают археологи[230], а о том, что пользователями их труда были аристократы. Эретрийская армия, кроме, знатных всадников, включала еще и 3 тысячи гоплитов. Они рекрутировались, по-видимому, среди незнатного народа, часть которого обладала оружием (όπλιτικόν)[231].

Хотя олигархия и неограниченно городами управляла, а во внешней политике преследовала в первую очередь собственные цели, результат этой политики в огромной степени влиял и на положение и судьбы незнатных слоев, включая торговцев и ремесленников.

Внешняя экспансия эвбейских городов шла по трем направлениям. Первым была взаимная враждебность, соперничество Халкиды и Эретрии в особенности за Лелантскую равнину. Не входя в обсуждение сложного и давно обсуждаемого вопроса о Лелантской войне как первой большой после Троянской (Thuc. I, 15, 3), заметим только, что представляется правильной гипотеза, согласно которой сама эта война представляла собой серию пограничных стычек, перемежающихся мирными периодами[232]. В эту войну вмешались другие греческие государства. Судя по соглашению о стандартах войны, о чем говорилось несколько выше, война являлась не сражениями городских ополчений, а стычками отдельных аристократов, может быть, видевших себя подобием гомеровских героев[233], что, впрочем, не отменяло и участия в войне неаристократических гоплитов. Хотя война носила аристократический характер, она воздействовала на всю ситуацию на Эвбее, а также на ее внешние контакты. Около 700 г. ассирийцы разрушили Аль-Мину. Через некоторое время поселение было восстановлено. Но эвбейцы там уже представлены не были[234]. Вероятнее всего, именно эретрийцы, а не халкидяне поддерживали тесные связи с Левантом. В Лелантской же войне победу одержала Халкида. Результатом, по-видимому, и стала потеря Эретрией своего места в экономических контактах с Ближним Востоком. Что касается Халкиды, то либо она в восточных контактах не была заинтересована, либо, что представляется более вероятным, она, несмотря на победу, была столь ослаблена, что воспользоваться ее плодами в заморской экспансии не смогла.

Вторым направлением внешней экспансии было стремление непосредственно подчинить другие города и территории, включая их в свою хору. Возможно, Эретрия подчинила значительную долю южной части самой Эвбеи, в частности, Карист[235]. Отсюда один шаг был до подчинения островов. Страбон (X, 1, 10) писал, что эретрийцы властвовали (έπηρχον) над андросцами, теносцами, кеосцами и другими островитянами. Речь идет об островах западной части Киклад, практически непосредственно примыкающих к Эвбее. Другие острова, о которых говорил Страбон, видимо, тоже относились к этой же группе. Использованный географом глагол έπάρχω говорит о полной власти Эретрии над этими островами[236]. Страбон не уточняет время власти эретрийцев над островами. Однако это сообщение примыкает к упоминанию былого могущества, свидетельством которого была надпись, сообщающая о процессии в храм Артемиды, о которой уже говорилось. Власть над островами являлась для автора еще одним свидетельством этого могущества, которым Эретрия обладала когда-то (ποτέ). Раскопки на Андросе показывают, что это «когда-то» относилось к VIII в., а около 700 г. эретрийцы остров оставили[237]. Власть эретрийцев над Теносом также относится к VIII в.[238] Для эретрийцев контроль над этими островами был важен как плацдарм для их контактов с Восточным Средиземноморьем. Кроме того, острова, в частности Андрос, обладали металлами и корабельным лесом[239], что тоже было очень важно для экономики Эретрии. В VII в. Андрос уже сам стал выводить колонии в Северную Эгеиду, причем делал это частично вместе с халкидянами[240]. Потеря власти над островами, видимо, тоже была следствием поражения Эретрии в Лелантской войне.

По-видимому, под властью Эретрии находился и Ороп на противоположном берегу Эврипа. Тамошнее поселение было связано с Лефканди и, вероятно, большей частью покинуто почти одновременно с ним. В середине VIII в. или немного раньше там возникло новое поселение, уже тесно связанное с Эретрией. Обладание Оропом было важно эретрийцам как для действенного контроля над Эврипом, так и для эксплуатации медных и железных руд окружающего района. Раскопки показали, что здесь активно развивались различные виды ремесла, включая керамическое и металлообработку[241]. Фукидид (II, 23, 3) помещает около Оропа Грайскую землю (τήν γην τήν Γραΐκήν). Стефан Византийский (ν. Γραϊα) называет Грайю городом Эретрии. Это уже давно привело к мысли, что Ороп и был гомеровской Грайей (II, 11, 498)[242]. Правда, в «каталоге кораблей» Грайя занимает место среди беотийских городов, но такое положение может относиться ко времени до занятия ее эретрийцами. В конце архаической эпохи город был разрушен сильным наводнением, но затем восстановлен, и предполагается, что восстановленный город получил и новое название — Ороп по имени одной из соседних речек[243] или, скорее, соответствующего речного бога. Окрестная же территория сохранила старое название.

О том, каким образом Эретрия осуществляла свою власть над подчиненными, сведений нет. Когда Ороп находился под властью Афин, его жители, по словам Фукидида (II, 23, 3), считались афинскими подданными (ύπήκοοι), что может подразумевать отсутствие самоуправления. Но это, естественно, не означает, что таковым было их положение и под властью Эретрии. Позже во главе Кеоса стояли, как и в Эретрии, пробулы[244]. Был ли такой строй наследием эретрийского господства или уже после обретения независимости оформлением по эретрийскому образцу, сказать трудно. Учитывая, что и в сама Эретрия, и подчиненные ей острова, и Ороп интенсивно раскапываются, можно надеяться, что в будущем недвусмысленные сведения о системе подчинения все же появятся.

Третьим направлением внешней экспансии эвбейских городов была заморская колонизация. Великая греческая колонизация, в свою очередь, шла в трех направлениях — восточном, северном и западном. И всюду пионерами выступали эвбейцы. О восточном направлении уже говорилось. Это было создание эмпориев в Аль-Мине и в других местах сирийского и частично киликийского побережья. Двигаясь в северном направлении, эретрийцы и халкидяне уже не ограничивались эмпориями, но создавали и подлинные апойкии, т. е. колонии-поселения. Если на восточном направлении, как кажется, действовали преимущественно эретрийцы (а до них, может быть, лефкандийцы), то на северном наряду с ними активность проявляли и халкидяне. Страбон (X, 1, 8) называл эретрийскими колониями города вокруг Паллены и Афона, а халкидскими — города, подвластные Олинфу. Изучение эвбейской колонизации на македонском и фракийском побережье не входит в нашу задачу[245]. Отметим только, что этот регион был известен уже микенцам, что какие-то группы греков могли здесь появиться во время этнических передвижений в субмикенскую эпоху, а собственно эвбейские колонии возникли в VIII в.[246]

Эвбейцы активно действовали и на западном направлении.