Италия была знакома еще микенским грекам. Судя по все более увеличивающимся находкам, микенцев притягивали Сицилия, Сардиния, Южная Италия. Район Неаполитанского залива являлся северным пунктом активных контактов микенских греков с Апеннинским полуостровом[101]. Появившаяся уже в это время местная аристократия воспринимала привозимые микенцами товары, особенно керамику, столь непохожую на довольно грубые местные изделия, как символы социального престижа[102]. Вполне возможно, что здесь возникли и микенские поселения в виде, скорее всего, сравнительно небольших эмпориев, т. е. торговых гаваней. Вероятнее всего, это были стоянки на пути к сырьевым богатствам более северных регионов.
Такую роль играл островок Вивара в Неаполитанском заливе. Местное поселение, несмотря на свой небольшой размер, являлось значительным центром. Здесь развивалась собственная металлургия на основе меди, добываемой из руд Апеннинского полуострова, изготовлялась своя керамика, однотипная с той, что была распространена в это время практически во всей Италии. Местные жители поддерживали связи с Липарскими островами, бывшими тогда важнейшим узлом торговых контактов в центре Средиземноморья. Не менее важным было стратегическое положение. Во II тысячелетии островок Вивара был мысом, который был тогда более высоким, чем нынешний остров, и являлся великолепным пунктом, контролировавшим морские пути к Сардинии и вдоль тирренского побережья Апеннинского полуострова. Поэтому естественно, что микенские моряки и торговцы обратили на него свое внимание. Контакты Вивары с микенским миром были установлены уже в XV в., и они приобрели для местного населения большее значение, чем прежние связи с Липарами. Для самих микенцев Вивара была важна в первую очередь как стоянка на пути, ведущем к источникам олова и янтаря. Скорее всего, сами они добирались только до Вивары, где и обменивали свои продукты на столь важное для них сырье из Британии и, может быть, южного побережья Балтики. Здесь, видимо, они и встречались с посредниками. Часть микенских товаров оседала на самой Виваре. Это было масло, вино, благовония, бусы из стеклянной пасты. Все эти товары воспринимались местным населением как знаки престижа. Другим знаком престижа была микенская расписная керамика, тоже пользовавшаяся значительным спросом среди местного населения. Но наряду с ней на Виваре найдены и фрагменты обычных сосудов, используемых в повседневной жизни[103]. Это может говорить, что какая-то часть микенцев оседала в этом поселении. Было ли это микенское население постоянным или нет, пока сказать нельзя. Если учесть, что в контактах с внешним миром участвовали ремесленники[104], то можно предположить, что какая-то их часть могла осесть в Италии, в том числе на Виваре. Моет быть, именно микенские ремесленники, а не туземцы, занимались выплавкой золота и меди, что засвидетельствовано на Виваре[105].
Микенцы оказывали влияние на местное население, которое вовлекалось в торговлю с ними, а эта торговля, в свою очередь, подтолкнула туземцев к установлению связей с жителями Липарских островов, которые тоже были вовлечены в микенскую торговлю. Местные посредники распространяли микенские продукты в более отдаленных от побережья районах Италии. Таким районом был регион Монти делла Тольфа в Этрурии с его месторождениями свинца, меди, серебра, квасцов[106]. В то время Италия входила в общее металлургическое койне, в которое входили также Эгеида и Центральная Европа[107]. Однако в этом койне значение тирренского побережья Италии, начинает уменьшаться. В явный упадок приходит поселение на Виваре[108]. Большую роль стали играть сухопутные связи между крайним югом Италии и Лацием и Этрурией[109].
Крушение микенского мира привело к распаду койне и прекращению интенсивных контактов Апеннинского полуострова и юга Балканского. Некоторое время эти связи, по крайней мере, на ментальном уровне могли поддерживать греческие ремесленники, которые, как полагают некоторые ученые, могли эмигрировать в Италию после крушения микенских дворцов. Многие приемы микенского ремесла, в том числе изготовление расписной кружальной керамики, восприняли местные мастера, а туземная элита еще долго воспринимала микенскую и подражающую ей местную керамику как символ престижа и высокого социального статуса. Здесь керамика, воспроизводящая микенские формы и украшения, начавшая создаваться еще в период интенсивных контактов с микенским миром, изготовлялась еще относительно долго, когда на Балканском полуострове она уже давно исчезла[110]. Другим статусным предметом были дорогие ткани, тоже воспроизводившие восточно-средиземноморские образцы[111]. Все же говорить о полном разрыве всяких связей между Италией и греческим миром нельзя. Появление на Апеннинском полуострове субмикенской и протогеометрической керамики показывает их сохранение[112]. Но связи эти уже были гораздо менее интенсивными и явно не прямыми. Между греческими ремесленниками и италийскими потребителями явно стояли посредники. Ими были, вероятно, киприоты и жители левантийского побережья. А их Кампания, как и вообще тирренское побережье Апеннинского полуострова, не интересовала; свой путь они направляли к Сицилии и Сардинии, минуя материковую Италию[113]. И на какое-то время Кампания осталась в стороне от контактов с Восточным Средиземноморьем.
Крушение микенской дворцовой системы привело к тому, что Италия вовсе исчезла с географического горизонта греков. Она превратилась в загадочный западный край, куда по тем или иным причинам переселялись герои греческих мифов. Никакого отношения к реальным знаниям эллинов об этой стране такие мифы не имели. В гомеровских поэмах нет никаких следов знания о действительной географии и реальной ситуации к западу от Балканского полуострова. Такое отсутствие в «Илиаде» в принципе неудивительно, поскольку действие поэмы разворачивается в совершенно другом регионе. Ни среди ахейцев, ни среди троянцев и их союзников нет ни одного героя, которого Гомер связывал бы с Апеннинским полуостровом. Более сложная проблема с «Одиссеей».
«Одиссея» — поэма странствий, как ее часто определяют историки греческой литературы[114]. Ее значительную часть, составляет рассказ самого героя о его приключениях в отдаленных морях и странах. Поэтому было естественно искать в поэме, если не описание, — то, по крайней мере, упоминание различных регионов, в том числе западных, за пределами греческого мира. В поэме, действительно, рассказывается о приключениях Одиссея и в стране лотофагов, и в царстве волшебницы Кирки, и в проливе между Скиллой и Харибдой, и во многих других местах. Однако все эти регионы относятся не к реальной, а к мифической и даже сказочной географии. Переход от первой ко второй связан с многодневной бурей (IX, 82–84) а обратный — от мифического мира к реальному (для автора и его читателей) — со сном (XIII, 92–95)[115]. Более поздние авторы, рассматривая гомеровскую поэму чуть ли не как подлинный географический трактат или энциклопедию[116], неоднократно пытались «привязать» места действий героя к реальным регионам. Даже прекрасно сознавая наличие в гомеровских поэмах мифологического материала, они все же стремились соединить те или иные рассказы с конкретной местностью. Уже Фукидид, причем явно используя более ранние сведения, отождествлял гомеровский остров Эола с Липарскими островами (III, 88, I)[117], а местожительством циклопов считал Сицилию (VI, 2, 1). По словам того же Фукидида, керкиряне считали свой остров местожительством гомеровских феаков. Эта тенденция была продолжена и позже, в эллинистическое и римское время. По существу, защите и толкованию рассказов Гомера о дальних странах посвящена вся вторая глава первой книги «Географии» Страбона. Однако все эти попытки не выходили за пределы псевдонаучных спекуляций. Все, что располагалось к западу от Пелопоннеса и прилегающих островов, для поэта и его читателей (слушателей) находилось в сфере мифа, а не конкретной географической реальности.
Существует, казалось бы, только одно исключение. Рассказывая о насмешках женихов над Телемахом, поэт приписывает одному из них предложение продать пришедшего старика (т. е. неузнанного Одиссея) сикелам (XX, 383). В другом месте (XXIV, 211, 366, 389) говорится о старой сикельской рабыне, ухаживавшей за Лаэртом. Означает ли это, что речь идет о Сицилии и ее работорговле? Этот вопрос уже давно являлся предметом споров[118]. Существует предположение, что выражение «послать к сикелам» означает «отделаться от кого-либо», «послать на край света»[119]. Еще в одном месте (XXIV, 305) упоминается Сикания, т. е. та же Сицилия. Характерно, однако, что все другие топонимы, упоминаемые в этой речи Одиссея, который и в этом случае выдает себя за кого-то другого, выдуманные[120]. Создается впечатление, что для автора, как и для его читателей/ слушателей, Сицилия является каким-то почти неведомым местом, находившимся вдалеке от известного им мира. Конечно, к ним могли дойти уже сведения о реальном острове, поскольку там в VIII в. уже появились греческие колонии[121], но более вероятным представляется другой вариант. Если учесть, что в этой части поэмы, в том числе и при описании дворца Одиссея, имеются микенские черты[122], можно думать, что в этих неясных упоминаниях поэта, действительно, сохранились какие-то воспоминания о давних связях с Сицилией. Но сама Сицилия все же — такое же сказочное или почти сказочное место, как и другие районы приключений Одиссея.
Хотя Гомеровский вопрос активно обсуждается уже более двухсот лет, он еще очень далеко от окончательного разрешения. Не входя в связанные с ним проблемы, отметим только, что, по мнению специалистов, в гомеровских поэмах сплавились, по крайней мере, три слоя, относившиеся к микенскому времени, периоду после крушения микенского мира и к современной автору (или авторам) ионийской реальности[123]. Датировка создания «Одиссеи» до сих пор вызывает споры, но в любом случае поэма не могла быть создана ранее VIII в.[124], а к этому времени греки уже вновь появились у берегов Италии. Следовательно, к тому времени, когда «Одиссея» была создана, эллины, в том числе и ионийцы, уже представляли себе реальную географическую ситуацию к западу от Эллады. С другой стороны, микенцы в свое время были активно связаны с Италией и прилегающими островами, а потому не могли рассматривать эти земли только как территорию мифов. Поэтому остается одна возможность — поэма отражает ту стадию знаний эллинов, которая соответствовала времени после крушения микенских дворцов. Разумеется, какие-то смутные воспоминания о микенских плаваниях на Запад сохранялись и в это время. То, что героем «Одиссеи» стал царь Итаки, лежавшей у западного побережья Балканского полуострова, говорит об использовании какой-то западной традиции[125]. Но с течением времени эта традиция так видоизменилась, что фактически перешла в область мифологии, сохранив только неясные воспоминания о прежних заморских экспедициях.
Новые же знания были связаны с Великой греческой колонизацией.