Тарквиний Гордый оказался последним римским царем. По традиционной хронологии в 509 г. он был свергнут и изгнан со всей своей семьей из Рима, после чего в Риме была создана республика. В традиции сохранились подробные рассказы об этом событии, и они лишь некоторыми деталями отличаются друг от друга (Liv. I, 57–60; Dion. Hal. IV, 64–84; Plut. Popl. I; Flor. I, 9; [Aur. Viet.] De vir. III. 8–10; Eutrop. I, 8, 2–3)[2050]. Рассказывается, что во время осады Ардеи знатные всадники, решив выяснить, чья жена добродетельней, оставили лагерь и посетили свои дома, признав самой добродетельной супругу Тарквиния Коллатина Лукрецию. Влюбившись в нее, старший сын царя Секст, проникнув в дома отсутствующего Коллатина, ночью надругался над Лукрецией, которая затем, не желая терпеть свой позор, вызвав мужа и других родственников, в том числе Брута, заколола себя. Возмутившись этим, Брут призвал народ к восстанию против Тарквиния, и народ единодушно постановил изгнать не только самого царя, но и всю его семью, включая, естественно, и Секста. Попытка царя вернуть себе трон не удалась. Римский народ решил, что власть будет принадлежать вместо одного пожизненного царя двум консулам, избираемым ежегодно. Далее рассказывается, как римский народ сумел отстоять свою свободу от неоднократных попыток Тарквиния с помощью этрусков и латинов восстановить свою власть. Потерпев поражение, тот удалился в Киму (Кумы) к тирану Аристодему, где и умер в 495 г. А в 493 г. римляне заключили договор с латинами, прекратив начатую теми сначала ради возвращения Тарквиния войну.

Хотя традиция о свержении в Риме монархии и создании там республики довольно обширна и более или менее однородна и непротиворечива, долгое время в науке ей отказывали (частично отказывают и сейчас) в достоверности, считая, что все это относится к сфере не истории, а поэзии[2051]. Особенно значительных доводов в пользу этого отрицания выдвинуто не было, но само отрицание считалось несомненным. Вместо принятия и анализа наличной традиции выдвигались самые разные гипотезы, долженствующие, по мнению авторов, дать верную картину событий. Одна гипотеза (пожалуй, самая распространенная) сводилась к тому, что Тарквиний был свергнут царем этрусского Клузия Порсенной, который то ли сам стал римским царем, то ли поставил во главе Рима своего сына Аррунта; после поражения и гибели последнего в битве при Ариции от войск Аристодема и латинов Рим освободился от этрусской власти, в результате чего и была создана республика[2052]. Другая гипотеза: не было ни переворота, ни внешнего вмешательства, а происходило, как в Афинах, эволюционное изменение политического строя, в ходе которого магистраты, впоследствии заменившие царя, появились еще в царскую эпоху, а власть царя полностью исчезла приблизительно к середине V в. или, скорее, после поражения этрусков в битве при Киме в 474 г.[2053] Согласно третьей гипотезе царская власть перешла сначала к диктатору, а затем уже установилась коллегиальная магистратура. Относительно широко распространено мнение о более позднем, чем сообщает традиция, переходе от монархии к республике[2054]. Авторы этих гипотез обычно проявляют не только свою историческую и историографическую эрудицию, но и высокое умение тонкого и остроумного анализа, и чем значительнее фигура современного историка, тем интереснее и на первый взгляд убедительнее представляется его реконструкция этого значительного события римской истории. Однако уже многочисленность и несводимость друг к другу выдвинутых положений вызывает определенные подозрения. Все эти гипотезы объединяет неприятие сохранившейся исторической традиции и стремление, исходя из собственных представлений, создать новую картину событий, не имеющую ничего или почти ничего общего с той, которая вырисовывается из рассказов античных авторов. Мы уже выдвинули во Введении принципы отношения к традиции, которые стоит только повторить: опровергать традицию надо, если она: 1) заведомо фантастична или бессмысленна, 2) содержит неустранимые внутренние противоречия, 3) противоречит уже установленным или более вероятным фактам. В противном случае необходимо следовать традиции и стремиться ее интерпретировать, как бы трудно порой это ни было. Говоря об античной традиции, относящейся к падению монархии и возникновению и дальнейшему упрочнению республиканского строя, ни одно из этих условий отказа от нее не имеется в наличии[2055]. Поэтому дальнейший анализ (не претендующий на абсолютную истину) будет исходить из наличной традиции.

В период правления последних царей Рим превратился в мощную региональную державу. Территория римского государства была самой значительной в Лации, в него входила вся нижняя долина Тибра, а область его гегемонии охватывала практически весь Лаций за исключением Ардеи[2056]. Это принесло в Город значительные богатства, что сказалось на его облике. Как показывают раскопки, приблизительно в середине VI в. до н. э. в Риме произошел переход от деревянного к каменному строительству[2057]. Создается то, что сейчас в науке называют «большим Римом Тарквиниев»[2058]. Успешные войны и связанный с ними приток богатств, естественно, повлияли на социальную структуру римского общества. В это время возникает частная собственность, выходящая за рамки ager publicus. Уже говорилось, что раскопки в непосредственном окружении Рима показали существование крестьянских хозяйств («ферм») двух видов. Первый — совсем небольшие, хозяева которых жили в домах площадью не более 50 кв. м, состоявших из двух-трех комнат. Второй — более обширные, владельцы которых обитали в домах площадью до 300 кв. м, а сами дома имели до десяти комнат[2059].

К концу VI в. происходит очень важное изменение. Некоторые из «ферм» второго типа резко вырастают в своих размерах и усложняются в планировке, напоминая более поздние виллы. Пока раскопана только одна такая «вилла», выявленная в 90-х гг. XX в. при строительстве Аудиториума Фламинио. Ее площадь — более 2 тысяч кв. м, и в ней выделяются жилые и производственные помещения. Наличие прессов для отжима оливкового масла показывает, что «вилла» была не просто жильем, а центром хозяйства[2060]. Трудно представить, что такое сооружение было абсолютно уникальным, и можно полагать, что и другие «виллы» будут открыты археологами. Приблизительно в это же время возникают относительно обширные дома в самом Риме, как открытые на северном склоне Палатина[2061]. У Плутарха (Popl. 10) сохранилась традиция о наличии у Валерия Попликолы на Велии такого дома, который по размерам даже превосходит царский. Много позже на Велии действительно, стоял дом Валериев[2062]. И хотя этот дом относится уже к позднереспубликанскому или даже раннеимперскому времени, речь может идти о «родовом гнезде». Таким образом, можно говорить, что концу царского периода в Риме выделяется слой богатой аристократии, владевшей и значительными домами в самом Городе, и «виллами» в его окрестностях. Реформы Сервия Туллия порой рассматриваются как компромисс между царской властью, средним слоем собственников и сенаторской аристократией[2063]. Если это так, то Тарквиний Гордый явно нарушил достигнутый компромисс, что и вызвало недовольство знати. Однако недовольство царем одной знатью не ограничилось.

Как уже говорилось, к концу правления Тарквиния Гордого в Риме усилилось внутреннее напряжение. Как и правление тиранов в Греции, недовольство правителем нарастало в разных слоях общества. Оно, как показали дальнейшие события, не было всеобщим, но все же относительно широким. Ливий (I, 59, 8–9) вкладывает в уста Брута обвинения против Тарквиния и его сына. Начав с похоти (libido) Секста, он затем перешел к более близким слушателям вещам: гордыня (superbia) царя и превращение простого народа (плебса, по словам Ливия) из воинов и победителей в рабочих и каменщиков (opfices ас lapicidos), загнанных в ямы и клоаки. Дионисий (IV, 64, 1) говорит о налогах (ταΐς είσφοραΐς), от которых страдали горожане. Учитывая, что денежное хозяйство в Риме того времени было не очень уж развито, может быть, под словом εισφορά подразумевается вообще всякое принуждение ради государства, включая ту же трудовую повинность. Во всяком случае, эти слова Дионисия надо сопоставить с его более ранним утверждением (IV, 43, 2) о разорении бедняков налогами Тарквиния. Можно говорить, что верхушка общества была недовольна фактическим устранением ее от участия в управлении государством, репрессивными мерами царя, чрезмерной пролатинской направленностью его внешней политики[2064]. Низы, особенно городские, принуждались к довольно жесткой трудовой повинности во время активного строительства Тарквиния в Риме. Хотя, как говорилось выше, они получали за свой труд какую-то порцию зерна, это, с их точки зрения, явно было неадекватной платой. В такой напряженной обстановке малейший повод, на первый взгляд, совершенно незначительный, мог стать толчком к открытому выступлению. Таким поводом вполне мог стать случай с Лукрецией, тем более что его очень умело использовали противники Тарквиния[2065].

На первый взгляд кажется странным, что никакие акции Тарквиния, вызывавшие глухое недовольство различных слоев римского общества, не привели к открытому взрыву или даже не стали поводом к призыву противников царя, в то время как гнусный поступок царевича привел к необратимому результату. Римляне, как, впрочем, и другие народы, придавали особое значение сексуальной чистоте женщины, закрепленной традиционными религиозными представлениями: для весталки это было абсолютное запрещение сексуальных контактов, для матроны — абсолютная верность мужу[2066]. Насилие, учиненное Секстом, нагло нарушало эту чистоту, но Лукреция сумела сохранить свое честное имя, смыв невольный позор собственной кровью. Преступление Секста, таким образом, оказывалось еще и религиозным. Но оно выходило и за эти рамки. Ведь он изнасиловал не просто какую-нибудь римлянку, а свою родственницу, которая гостеприимно приняла его под свой кров. Следовательно, Секст нарушил еще два очень важных принципа римской жизни: родовую солидарность и гостеприимство. Развивая эти моменты, вполне можно было возбудить, если не весь народ, то его значительную часть против царского дома вообще.

Репрессивная политика Тарквиния привела к определенной эмиграции части патрицианской элиты из Рима. Какова была доля эмигрантов в этой элите, неизвестно, но само ее существование видно из слов Дионисия (IV, 64, 1). Эмигранты, если верить Дионисию, концентрировались в Ардее, вероятно, единственном городе Нация, не признававшим римскую гегемонию. Не исключено, как об этом говорилось, что ардеаты надеялись сами захватить гегемонию в Нации, может быть, даже с помощью римских эмигрантов. Это и стало одной из причин нападения Тарквиния на Ардею, хотя, конечно, как отмечают и Нивий, и Дионисий, с его стороны существовали и другие причины для войны. Неудача захвата Арден и вынужденный переход к осаде явно ослабили позиции Тарквиния и в армии[2067], и Риме. А уход армии во главе с царем и его сыновьями[2068] сделал возможным переворот. Вероятнее всего, к тому времени возник заговор, направленный против Тарквиния и его сыновей, и заговорщики только искали повод для свержения царя.

Мы точно не знаем, сколько людей и кто именно участвовали в антитарквиниевском заговоре. Его активным участником был Брут. Можно полагать, что, кроме Брута, заговорщиком был отец Лукреции Спурий Лукреций Трипицитин. Дионисий (IV, 64, 4) говорит о его знатности (άνήρ επιφανής), а Зонара (VII, 11) называет его сенатором (της συγκλήτου). Из текстов не совсем ясно, входил ли в этот заговор супруг Лукреции Люций Тарквиний Коллатин, но, по словам Ливия (I, 58, 6), он прибыл в Коллаций вместе с Брутом. И хотя историк говорит о случайности их встречи, трудно в таких случаях думать о случайности. Скорее всего, он тоже являлся заговорщиком. Ливий называет еще и Публия Валерия, вскоре прозванного Публикулой или Попликолой[2069], что можно несколько условно перевести, как сделал уже Плутарх (Popl. 10), «друг народа, который тоже прибыл в Коллаций, но уже не с Брутом, а с Лукрецием. Видимо, это и есть весь круг или, во всяком случае, основной состав заговорщиков[2070].

Этот круг чрезвычайно интересен. Кроме Валерия, все они были родственниками царя. Брут, как пишет Ливий (I, 56, 6) был племянником Тарквиния, сыном его сестры. Его отец и старший брат были казнены Тарквинием, но сам он не пострадал и даже сделал карьеру, о чем пойдет речь дальше. Коллатин был по разным вариантам традиции то ли сыном, то ли внуком Эгерия, племянника Тарквиния Древнего поставленного им во главе гарнизона в только что подчиненном Коллации[2071]. Его тесть Лукреций из-за одного этого факта вошел в семейный круг Тарквиниев. Таким образом, антитарквиниевский заговор возник внутри самого рода Тарквиниев и явно был вызван стремлением к власти оттесненной от нее частью этого же рода[2072]. К ним могли примкнуть и другие недовольные режимом Тарквиния Гордого, в том числе Валерий. Ливий (I, 59, 5) пишет о храбрейших юношах (ferocissimus quisque iuvenum), которые с оружием в руках тотчас откликнулись на призыв Брута к восстанию. Означает ли это, что они заранее были готовы к такому выступлению и, следовательно, каким-либо образом участвовали в заговоре? Это, конечно, возможно, хотя и не доказуемо. Дионисий (IV, 70, 3–4), перенеся действие из Коллация в Рим, говорит о «своих» (εαυτούς), которые, удалив слуг и работников, откликнулись на призыв Брута изгнать Тарквиния и его детей. Кто такие эти εαυτοί, автор не уточняет. Это могли быть и родственники, и друзья, и заговорщики. Ничего более об этом заговоре сказать пока невозможно.

В течение долгого времени все упомянутые в этих рассказах фигуры считались неисторическими. Особенно это относилось к Бруту, которого традиция единодушно считает «отцом римской свободы». Одним из доводов являлось наличие у них когноменов, поскольку считалось, что когномен появился у римлян гораздо позже. Другим доводом является неисторичность начала консульских фаст, в которые только позже были включены некоторые имена, в том числе Брута, а тем более тех консулов, которые заместили самого Брута, убитого в бою, и его коллегу Коллатина, позже тоже изгнанного из Рима. Важным доводом является и то, что, судя по описанию событий, свержение монархии было делом патрициата, а род Юниев — плебейский[2073]. Некоторые ученые, принимая возможность существования реального Брута, полагают, что различные детали, особенно рассказ о якобы носимой им маске тупости (brutus — тупой, глупый), относятся к чистому фольклору и должны лишь объяснить необычное прозвище[2074]. Однако, как уже было отмечено в науке, эти доводы далеко не полностью убедительны. Точное время появления когноменов в римском ономастике неизвестно. Эпиграфика раннего времени слишком скудна, чтобы делать из нее какие-нибудь твердые выводы. К тому же все эти когномены на деле — прозвища, данные данному лицу. Коллатин, несомненно, назван по городку Коллацию, в котором находились его владения и жилище и которым он по наследству явно управлял. Появление такого прозвища было необходимо, чтобы отличать эту младшую ветвь рода Тарквиниев от старшей, которой принадлежал трон. Что Валерию было дано его прозвище уже после свержения Тарквиниев, говорит Плутарх (Popl. I; 10). Трудно объяснить прозвище Лукреция — Триципитин. Может быть, оно каким-то образом связано с мифологией[2075], но даже сторонники легендарности этой традиции признают, что имя Спурий, которое редко носили патриции, говорит о древности самой этой традиции[2076]. Труднее всего, конечно, рационально объяснить прозвище Брута, и здесь приходится только верить античным авторам. Другое дело, что фигуры этих «отцов-основателей» республики были столь почетны, что их родственники и потомки превратили их прозвища в фамильные имена.

Что касается возможности включения задним числом всех этих имен в консульские фасты, то надо полностью согласиться с рассуждением, уже существующим в науке. Ранние римские историки как правило принадлежали к знатным патрицианским (реже плебейским) родам, в том числе Кв. Фабий Пиктор, автор самой ранней истории Рима, и трудно себе представить, что, если бы они желали сфальсифицировать списки первых консулов, то отказались от прославления собственных родов, а в качестве освободителей представили членов других родов и фамилий[2077]. Сама частая смена консулов, столь противоречащая обычной конституционной практике Римской республики, является гарантией подлинности всего повествования[2078]. Одновременное существование патрицианских и плебейских родов, имевших одинаковые имена, не было в Риме абсолютной редкостью. В данном случае неважно, каким образом произошло такое удвоение гентилициев в этих сословиях, важно констатировать сам этот факт[2079]. Поэтому в принципе существование патрицианских и плебейских Юниев Брутов не может являться препятствием для признания историчности первого Брута. Но по отношению к Бруту этот довод вообще не действенен. По традиции (Dion. Hal. V, 8, 2–5), Брут осудил на смерть собственных сыновей, и с их казнью его род пресекся[2080]. Так что отсутствие в будущем Брутов-патрициев вполне объяснимо[2081]. Еще яснее вопрос об историчности решается в отношении Публия Валерия, поскольку найдена надпись с посвящением Марсу сотоварищей (sodales) Публия Валерия. Ее архаический язык подтверждает раннее происхождение. Надпись найдена в фундаменте храма В Матер Матуты, датируемого около 500 г., и, следовательно, сама этой дате предшествует[2082] Хотя одно время существовали колебания относительно фигуры упомянутого там Валерия, сейчас общепризнанно, что речь идет именно об одном из первых консулов[2083]. Эта надпись удостоверяет не только историчность фигуры Валерия, но косвенно и всего события.

Теперь надо обратить внимание на положение заговорщиков. Менее всего выразителен Спурий Лукреций[2084]. Он выступает в предании в первую очередь как отец опозоренной Лукреции. Но при этом упоминается, что он занимал пост префекта Города, на каковой его назначил царь, уходя на войну (Liv. I, 59, 12; Dion. Hal. IV, 72, 1). По преданию, эта должность существовала в Риме со времен Ромула (Dion Hal. II, 12, I)[2085]. Тацит (An. VI, 6, 11) тоже явно говорит о префекте, упоминая, что он обладал империем и полномочиями в сфере правосудия. Возможно, что он имел также право созывать сенат и комиции и вообще осуществлял высшую гражданскую власть в Городе в отсутствие царя[2086]. Правда, его полномочия не распространялись на территорию государства вне городских стен. Но полномочий внутри этих стен было достаточно, чтобы, опираясь на свое официальное положение, активно способствовать успеху предприятия.

Сам Брут, по словам Ливия (I, 59, 7) и Дионисия (IV, 71, 6), был командиром целеров (tribunus celerum, κελερίων αρχών)[2087]. Этот отряд, как уже говорилось, был в свое время сформирован Ромулом в качестве царских телохранителей, но затем распущен Нумой и в новом виде воссоздан Тарквинием Древним. Роль трибуна целеров тоже была весьма немалой. Много позже Помпоний (Dig. I, 2, 2, 5, § 15) говорил, что он занимал как бы второе место после царя. Употребление veluti показывает, что речь шла не об официальном, а о фактическом положении трибуна целеров во времена римских царей. Правда, Дионисий вкладывает в уста Брута заявление, что он по законам (κατά νόμους) может в любой момент созывать народное собрание. Однако переданное Дионисием подробное изложение обсуждения сложившейся ситуации противоречит более краткому и ясному рассказу Ливия. По словам Ливия (I, 59, 7), глашатай (praeco) призвал народ к трибуну целеров просто потому, что в Риме началось волнение (motum), и естественно, что в этих условиях надо было выслушать единственного человека, обладавшего реальной силой в Городе. Кроме слов самого Брута, приписанных ему Дионисием, нет никаких указаний на юридически оформленные властные (причем в гражданской, а не в военной сфере) полномочия трибуна целеров. Положение, сложившееся в ходе переворота, можно сравнить с сообщением того же Дионисия (III, 72, 7) о роли занимавшего пост командира конницы Сервия Туллия, чье вмешательство позволило Тарквинию Древнему удержаться на троне. В обоих случаях не официальное положение, а фактическое распоряжение некоторой силой определило развитие ситуации.

Что касается Коллатина, то Коллаций был фактически его вотчиной, и поэтому там можно было довольно легко набрать какое-то количество воинов, чтобы на первых порах противопоставить армии Тарквиния, что и было сделано сразу же после начала выступления.

Чтобы оценить роль Публия Валерия, позже прозванного Попликолой, надо вернуться к упомянутой выше надписи. Это — посвятительная надпись, сделанная sodales Валерия в честь Марса. Найдена она была не в Риме, а в Сатрике в местном храме Матер Матуты. Надо иметь в виду, что Сатрик был в это время (до его захвата вольсками) латинским городом и был, вероятно, подчинен Тарквинием Гордым[2088]. Каким образом sodales Валерия оказались там и почему посвящение Марсу появилось в храме другого божества, неизвестно, и по этому поводу были высказаны различные мнения. В данном случае важен сам факт существования отряда, группирующегося вокруг Валерия. Выше уже говорилось о sodalitates, которые, в частности, были использованы Тарквинием Гордым для захвата власти и которые явно продолжали существовать и после этого события, а также о подобных объединениях вокруг его сыновей. Судя по рассказу Ливия (II, 3, 2) о знатных юношах, являвшихся sodales царевичей, это не могли быть клиенты или какие-либо другие зависимые люди. Другие sodales могли быть и более скромного происхождения, но в любом случае они не являлись клиентами, хотя и были связаны со своим главой узами верности[2089]. Роль sodales была, вероятно, самой разной, и позже они явно потеряли военное значение[2090], но в данном случае само посвящение Марсу может, пожалуй, говорить именно о военном отряде, вероятнее всего, похожем на дружину германских вождей[2091]. Речь идет о разновидности «частных армий», создаваемых главами тех или иных знатных и богатых gentes, которые центуриатная реформа Сервия Туллия так и не ликвидировала (или не смогла ликвидировать)[2092]. Последней такой армией было, по-видимому, родовое войско Фабиев, ведшее «частную войну» с этрусками. Рассказ о судьбе Фабиев (Liv. II, 48–50; Dion. Hal. IX, 15–18) показывает, что их отряд, несмотря на большую его численность, все же не являлся частью регулярной армии. Оскосабельская форма имени Марса (Mamartei) позволяет говорить, что sodales Валерия не были собственно римлянами[2093]. Численность sodales Валерия неизвестна, но в любом случае наличие в его распоряжении такого сплоченного воинского отряда, к тому же не связанного с римской общиной, резко усиливало позиции и противников Тарквиния Гордого вообще и самого Валерия. Этот отряд можно было противопоставить и Тарквинию, если тот с армией выступит против нового режима, и коллегам по заговору, если они захотят вытеснить Валерия с политической сцены. Кроме того, Плутарх (Popl. I) сообщает, что Валерий прославился красноречием и богатством (διά λόγον καί πλούτον)[2094], что он использовал для привлечения сторонников в самом Риме. Интересно в этой связи замечание биографа относительно убеждения, что в случае смены единоличного правления демократией, Валерий станет одним из первых лиц государства (πρωτεύσων). Каков источник этого сообщения Плутарха, неизвестно, но, может быть, в нем отразился какой-то вариант римской традиции, говорившей об антитарквиниевсих настроениях в римском обществе. Возможно, существовала какая-то группа, видевшая в Валерии потенциального «тирана».

Таким образом, можно говорить о некоем союзе между «обиженными» членами царского рода и главой относительно значительного вооруженного отряда, к тому же чуждого собственно римской гражданской общине. Сам Валерий, несомненно, был римским гражданином и, если верить Плутарху, пользовался в Риме определенным влиянием.

Само событие произошло во время войны, когда римская армия в главе с царем осаждала Ардею. Телохранители Тарквиния, естественно, тоже находились в лагере осаждающих. Так что значительных сил, могущих в самый момент — переворота противостоять ему, в Риме не было. «Быстрые» Брута являлись единственной вооруженной силой в Городе в отсутствие регулярной армии. В распоряжении Валерия имелись его sodales. Где они находились во время переворота, неизвестно, но даже если они располагались вне Рима (например, в том же Сатрике), то при первой же необходимости могли туда явиться. Спурий Лукреций Триципитин, как только что было сказано, «являлся префектом Города. Получается, что в руках противников царя оказалась и военные силы, и гражданская власть в Риме. Впрочем, начало всей драме было положено в Коллации[2095]. Если принять историю о насилии Секста и самоубийстве Лукреции за действительное событие, то можно представить, что известие о нем довольно быстро достигло Рима, находившегося всего в 7–8 км от Коллация, и заговорщики поняли, какой прекрасный повод дан им для выступления. Коллаций, как уже говорилось, был «вотчиной» Коллатина, так что там выступление против царя и его сына не могло вызвать немедленного противодействия, а это уже давало Бруту тактические и моральные преимущества. Уже в Коллации Брут набрал (может быть, в прибавление к своим целерам) отряд из местных юношей, а затем уже во главе такого вооруженного отряда двинулся на Рим.

Перейдя из Коллация в Рим, Брут созвал народ. По словам Дионисия (IV, 70–76), он предварительно собрал патрициев, т. е. явно их верхушку, и составил план дальнейших действий, а также настоял не только на изгнании Тарквиния и его сыновей, но и на создание ежегодной коллегиальной магистратуры, которая должна заменить царскую власть. Говоря уже о самом собрании (84, 2), историк упоминает о предварительном заседании сената, одобрившего решение Брута и его сотоварищей. Подробности обсуждения, скорее всего, выдуманы традицией, но предварительное обсуждение сложившейся ситуации вполне правдоподобно. Ливий (I, 60, 4) говорит об избрании после изгнания Тарквиния двух консулов, но у Плутарха (Popl. I) сохранилось интересное сообщение: сначала казалось, что народ намерен выбрать вместо царя одного предводителя (στρατηγόν), кандидатура которого представлялась бесспорной, — Брута. Это сообщение может быть отголоском рассказов об обсуждении характера и оформления новой власти. Едва ли такое обсуждение могло иметь место на самом собрании, так что предварительное обсуждение кажется вполне достоверным.

Сухой рассказ Ливия (I, 59, 7–11; 60, 4) и живое, но менее правдоподобное в своих подробностях повествования Дионисия (IV, 77–84) говорят о двух собраниях: на первом было принято решение об изгнании Тарквиния и его сыновей, на втором — избраны два консула, к которым перешла высшая власть в государстве. Оба автора подробнее говорят о первом собрании. Дионисий при этом передает речь Брута, обращенную как к патрициям, так и к плебеям. Однако в конце своей речи он призвал собравшихся разойтись по куриям (κατά τάς φράτρας), и именно все курии (πάσαι... αϊ φράτραι) приняли решение об изгнании тирана. Речь идет, таким образом, о куриатном собрании. Ливий, хотя и много более краток, передает точнее детали постановления. Оговорившись, что точно восстановить саму речь Брута невозможно, он все же упоминает сначала о populus, а потом о magnitudo, т. е. о собравшейся массе, которая, воспламененная речью, принимает не одно (как у Дионисия), а два решения: отнять у царя империй (imperium regi abrogaret) и изгнать самого Тарквиния, его детей и жену. Оба решение соединены постпозитивным союзом — que, что говорит, с одной стороны, о двух разных решениях, а с другой, о тесной связи между ними. Учитывая, как об этом уже говорилось, что под словом populus в то время надо подразумевать только патрициев, можно полагать, что собрание, упомянутое Ливием, тоже было куриатным. В течение всей истории Римской республики именно куриатные комиции наделяли империем избранных глав государства. Это означает, что при всех изменениях римского государственного строя империй оставался в распоряжении курий. Так было и при царях. Правда, Тарквиний Гордый обошелся без решения куриатных комиций, но это и рассматривалось как один из признаков его «тирании», и теперь комиции вернули себе столь важную роль. Решение об изгнании царя и его семьи принимало то же собрание, поскольку другого в самый момент переворота еще и не было.

Дионисий утверждает, что на этом же собрании было решено избрать вместо одного пожизненного царя двух ежегодно сменяющихся консулов, а затем был назначен междуцарем Лукреций, который провел собрание уже по центуриям (κατά λόχους) для избрания консулами Брута и Коллатина. Ливий тоже говорит о центуриатных комициях, созванных Лукрецием как префектом Города[2096] (comitiis centuriatis), на которых были избраны консулами Брут и Коллатин[2097]. Это — первое упоминание центуриатных комиций как властной инстанции. С этого времени все высшие магистраты, обладающие империем, избирались на центуриатных комициях, в то время как сам империй уже после выборов давался куриатным собранием.

Традиция сохранила дату этого события. В Риме существовал государственный праздник regifugium (бегство царя), отмечавшийся 24 февраля[2098]. Практически все имеющиеся в нашем распоряжении сведения связывают его с изгнанием Тарквиния. Память об этом характере праздника сохранялась очень долго. Во второй половине IV в. н. э. Авзоний, кратко перечисляя римские праздники, пишет, что в этот день из Города была изгнана тирания (de fer. Rom. 13–14). Павел, воспроизводя сведения Феста, пишет об изгнании в этот день Тарквиния из Рима, а в тексте самого Феста сохранилась дата — за пять дней до календ (278 М). Поскольку сведения Феста восходят к Веррию Флакку, можно говорить, что во времена Августа такое толкование этого праздника было общепринятым. Это ясно подтверждает Овидий, поместивший соответствующий рассказ в свои «Фасты» (II, 685–832). Для самого поэта главным было даже не столько изгнание Тарквиния, сколько красивое драматическое повествование сначала о подлости Тарквиния по отношению к Габиям, а затем о гнусном насилии Секста на Лукрецией, так что о самом изгнании говорится только в первых двух и двух последних строчках этого повествования[2099]. По-видимому, ни для Овидия, ни для его слушателей и читателей никакого сомнения в характере праздника не существовало. Но эти сомнения существуют в современной науке.

Уже давно было обращено внимание на то, что, кроме regifugium, в римском календаре существовал еще и праздник poplifugia (бегство народа), и связь между этими двумя праздниками предполагалась несомненной, а об изгнания народа, естественно, не могло идти речи[2100]. Сомнения в правильности понимания праздника римлянами конца республиканской и имперской эпох вызывал и ритуал, совершаемый во время этого праздника: царь священнодействий в этот день приносит жертву на комиции, а затем как можно быстрее убегает с площади (Plut. Quaest. Rom. 63). Предлагались различные интерпретации этого праздника. Считалось что это старинный ритуал, может быть, восходящий еще к индоевропейским корням, смысл которого был забыт современниками, или особый очистительный обряд, или исчезновение царской власти в конце годового цикла после праздника Терминалий, и ее восстановление в начале следующего года 1 марта. Различные варианты такой интерпретации укоренились в науке[2101]. Конечно, считать римское царствование годичной магистратурой едва ли возможно[2102]. Но априорно исключить возможность ритуального бегства царя как воплощения перерыва в календарном цикле[2103] тоже не следует. И все же надо отметить, что все толкования, какими бы глубокими, остроумными и интересными они ни были, имеют один недостаток: у них нет опоры в наличной традиции. Ни один автор не говорит ни о ритуальном бегстве реального царя, ни об установления междуцарствия на этот период[2104]. Религия всегда была и есть наиболее консервативная сфера человеческого сознания, и римляне на протяжении всей своей истории отличались приверженностью старинным обрядам. В Риме не произошло смены религии, которая изменила бы содержание древних обрядов, как это произошло с принятием христианства, когда некоторые языческие праздники приняли новый облик. Конечно, смысл некоторых старинных ритуалов мог быть забыт, но не настолько, чтобы вкладывать в него смысл, абсолютно ему не свойственный. С другой стороны, переход от монархии к республике был для римлян одним из самых важных событий их истории, и трудно себе представить, что они забыли и время, и суть его. Поэтому, не исключая полностью возможность наличия в обряде, сопровождавшем regifugium, древних сакральных черт, мы считаем, что сам праздник являлся памятником свержения Тарквиния и учреждения республики[2105]. Отсюда естественен вывод, что ликвидация монархии произошла 24 февраля.

При этом, однако, возникает одна хронологическая трудность. Дионисий (V, 1, 2) датирует избрание первых консулов четырьмя месяцами до окончания года. Возникает вопрос: какой год он имеет в виду? Если речь идет о римском годе, то республиканский переворот надо отнести не к февралю, а к августу-сентябрю. Даже если учесть, что тогдашний лунный год не совпадает с более поздним (и нашим) солнечным, все равно время переворота приходилось бы на конец лета — начало осени. Предполагают, что Дионисий подразумевал царский год, датируемый в данном случае по правлению Тарквиния Гордого, и в таком случае временем этого события опять же была бы осень предшествующего 510 г.[2106]. Но, может быть, речь идет не о римском, а о греческом годе? Несколько выше (I, 1) Дионисий по своему обыкновению датирует свержение Тарквиния 68-й Олимпиадой и архонтством Исагора[2107]. Если автор использовал именно афинский календарь, то избрание первых консулов надо отнести к марту-апрелю, что немногим позже regifugium.

Другая временная веха — рассказ о расхищении царского имущества. Ливий (II, 5, 1–4) и Дионисий (V, 13, 2–3) рассказывают, что после разоблачения монархического заговора, который возник через некоторое (весьма небольшое) время после изгнания Тарквиниев, сенат решил все имущество царя отдать на разграбление простому народу, кроме хлеба, уже выращенного на поле, после этого посвященного Марсу. Этот хлеб был уже готов к жатве. Следовательно, речь идет о конце мая, когда в Италии обычно убирали хлеб[2108].

Третья веха — первый триумф Валерия. Он датируется 1 марта первого года республики. Эта единственная точная дата вызывает, однако, и наибольшие сомнения. Она полностью противоречит всем рассказам о событиях этого года и ранее установленным датам. Война с этрусками, в которой погиб Брут и за победу в которой Валерий получил триумф, произошла уже после раскрытия заговора и разграбления царского имущества, т. е. уже после конца мая. Да и время от regifugium до триумфа столь мало, что втиснуть в него все события, о которых рассказывают античные авторы, невозможно. Это можно объяснить только двумя возможностями: или дата 1 марта — фиктивная[2109], или первый год республики отсчитывался не от реального свержения царя, а от официального окончания последнего года его правления. Ж.-К. Ришар, специально рассматривавший этот вопрос, пришел к выводу, что речь могла идти о стремлении Валериев, игравших столь значительную роль в первые десятилетия республики, преувеличить значимость деяний первого консула из их рода, что и отразилось в последующей историографии, а вслед за ней и у авторов триумфальных фаст. При этом значительную роль играло стремление сопоставить первый триумф Валерия и с первым триумфом Ромула, который тоже якобы отмечался 1 марта. Фактический основатель республики этим приравнивался к основателю Города[2110]. Однако полностью исключить вторую возможность тоже нельзя. В Риме долгое время не существовало единого правила летоисчисления. Ливий (VII, 3, 6) объяснял возникновение обычая вбивать гвоздь в стену Капитолийского храма тем, что так обозначалось количество лет. В царское время эпонимом был явно царь, как и во всех других монархиях. Как уже говорилось, царь являлся не только политической, но и сакральной фигурой, так что римлянам пришлось ввести должность «царя священнодействий», чтобы сохранить в этом качестве сам царский титул. Календарь и все вопросы летоисчисления долгое время рассматривались как сакральные феномены и находились в руках жрецов. Плиний (XI, 186) сохранил след датировки по такому «царю»: L. Postumio L. F. Albino rege sacrorum[2111], поэтому было бы неудивительно, если бы римляне, исходя из религиозных соображений, сохраняли датировку по правлению последнего царя вплоть до формального окончания года его правления. В таком случае между regifbgium и 1 марта республики проходило несколько больше года, и за этот год вполне могли произойти различные события первого года республики, в том числе и триумф Валерия.

Итак, можно говорить, что, вероятнее всего, в конце зимы 509 г.[2112] в Риме была свергнута монархия. Это стало капитальным событием в ранней римской истории, в огромной степени изменившим ее ход. Результатом переворота стали ликвидация монархии и создание нового строя, причем не только политического, но и общественного. Римское государство из частного дела (res privata) царей превратилось в общественное дело римского народа (res publica populi Romani Quiritum).

Римская традиция представляет это событие как величайшую победу свободы над деспотизмом. Ливий (II, 1, 1) с восторгом пишет о свободном римской народе (liberi populi Romani), а далее (I, 7) говорит, что началом свободы (libertatis... originem) надо считать то, что консульская власть стала годичной (annuum imperium consulare). Цицерон (de re p. I, 25, 39) заявлял, что республика — дело народа (est igitur... res publica res populi), а народ — соединение многих людей, связанных общностью права и единством пользы (iuris consensu et utilitatis communio). Однако эта красивая картинка не соответствовала реальности событий и действительной сути происшедшего переворота.

Чтобы лучше понять суть и причины республиканского переворота в Риме, стоит обратить внимание на другие государства Центрального Средиземноморья. Сейчас хорошо известна «тирания» Тефарие Велианаса в Цере. Уже говорилось, что недавние раскопки выявили монументальную гробницу фамилии Велиана в Цере, предшествующую приблизительно поколение золотым табличкам из Пирг. Кроме гробницы самого главы фамилии, там обнаружены более скоромные погребения лиц, явно от главы фамилии зависящих. Полагают, что это были клиенты или sodales этой фамилии и что, опираясь на них, Тефарие и захватил власть в Цере. Однако около 470 г. до н. э. храм В, в котором были обнаружены знаменитые золотые таблички, был разрушен, а вместо него был сооружен храм А. После этого фамилия Велиана исчезает из церетанской ономастики, но появляется в более северных городах Этрурии[2113]. Можно говорить, что после свержения Тефарие (или, может быть, его потомка) вся его семья, подобно римским Тарквиниям, была изгнана из Цере или, во всяком случае, вынуждена покинуть родной город.

Не менее показательны изменения в Карфагене, происшедшие в несколько более позднее время. Там долгое время господствовала фамилия Магонидов, осуществлявшая всю гражданскую, военную и судебную власть. Однако приблизительно в середине V в. до н. э. было признано, что эта фамилия «слишком тяжела для свободы государства», и всевластие Магонидов было ликвидировано, а выжившие ее члены изгнаны (lust. XIX, 2, 5–6; Diod. XIII, 43, 5). По словам Юстина, был создан специальный суд из ста сенаторов для контроля над деятельностью полководцев и недопущения нарушения ими законов. О таком суде (только из ста четырех) говорит Аристотель (Pol. II, 8, 1272b). Судя по последующим событиям, после ликвидации власти Магонидов военная и гражданская власть были разделены. Внешняя политика Магонидов привела к созданию обширных территориальных владений Карфагена и появлению сравнительно крупного землевладения карфагенской знати. Совпадение ликвидации «коллективной тирании» Магонидов и появления аристократического землевладения не может быть случайностью. После изгнания Магонидов в Карфагене создается олигархическая республика.

Таким образом, мы видим, что свержение Тарквиниев не было единичным эпизодом политической истории Центрального Средиземноморья. Возникшая (или, может быть, окрепшая) в результате активной внешней политики землевладельческая знать свергла единоличную (или, как в случае Карфагена семейную) политическую власть и сама взяла в свои руки управление государством. Как это произошло в Цере и каким образом власть там была устроена, сказать трудно. В Карфагене военные и гражданские полномочия были разделены, а для контроля над военной властью был создан специальный суд. В Риме единоличная власть царя была заменена коллегиальным и ежегодно переизбираемым консульством (или преторством). Главным бенефициаром республиканского переворота стала римская аристократия и выражающий ее интересы сенат. Сутью события стало формирование олигархической республики.