При всем разнообразии населения Тирренская Италия, охватывавшая Этрурию, Лаций и значительную часть Кампании, представляла собой определенное койне, в рамках которого экономические и социально-политические процессы развивались в одном направлении и более или менее синхронно друг с другом. Конечно, эта синхронность была относительной. Выделялись зоны более быстрого развития, за которыми «подтягивались» и остальные районы всего региона. Большую роль, естественно, играли внешние контакты. Связи Тирренской Италии с микенским миром были слишком ранними и слабыми, чтобы оказать серьезное влияние на ход экономических и социальных процессов (хотя не исключено, что будущие археологические находки и изменят это представление). Сведения о западных странах, в том числе и этого региона, отложились в памяти греков, особенно в мифологической форме, и в значительной степени стимулировали их экспансию в западном направлении. Для местного же населения гораздо большее значение имело прибытие к этим берегам финикийцев и действовавших «в связке» с ними представителей других народов Передней Азии. Но еще бблыную роль сыграли греки архаической эпохи.

Судя по нынешнему уровню наших знаний, греки установили контакты с местным населением Тирренской Италии на рубеже IX–VIII вв., а, может быть, и в последнюю четверть IX в. Эти контакты были сначала спорадическими и основывались на обмене дарами. Они резко усилились после основания эвбейцами колоний сначала на Питекуссах, а затем и непосредственно в Кампании. В результате этих контактов Тирренская Италии включалась в общую экономическую систему Средиземноморья, что, в свою очередь, ускорило рост имущественной и социальной дифференциации. Греки приносили с собой не только товары, пользующиеся спросом, прежде всего, у местной аристократии, но и свои художественные вкусы и приемы, свои мифы и свое миропонимание, свои технологии, свои модели социально-политического бытия. Конечно, все это воспринималось местным населением постольку, поскольку оно само уже выходило на тот уровень экономического, культурного и социального развития, какой позволял это принять.

В IX–VIII вв. (а в некоторых случаях в Этрурии и в X в.) во всей Тирренской Италии возникают протогорода, на основе которых несколько позже формируются настоящие города. Именно города становятся центрами политических объединений. «Ориентализирующая революция», начавшаяся в последней трети IX в., приводит к появлению городов-государств. Город-государство становится основной (может быть, даже единственной) формой местной государственности. Их сеть образует политический ландшафт Этрурии, Нация, Кампании. Там, где это позволяют источники, можно видеть, что первоначально это были монархии, но затем они трансформируются в олигархические республики. Эта тенденция политической эволюции характерна для всей Тирренской Италии. Можно сказать, что в целом вектор социально-политического развития Тирренской Италии имел одно направление. Это развитие было не равномерным, и в каждом конкретном случае его формы и темп определялись собственными обстоятельствами.

Рим, возникший в середине или третьей четверти VIII в., обладал определенными особенностями, отличавшими его от других общин Лация. Во-первых, он находился на самой границе Лация и Этрурии. Это пограничное положение делало Рим более восприимчивым к контактам с этрусками, а частично через этрусское посредничество и с греками, что, несомненно, способствовало его более быстрому развитию. Во-вторых, Рим располагался на пересечении сухопутного и речного путей, что делало из него чрезвычайно важный узел экономических связей. Это позволяло Риму установить контакты с финикийцами и греками не только через посредство этрусков, но и непосредственно. Устье Тибра служило хорошей стоянкой на пути вдоль италийских берегов. Недаром именно там остановились фокейцы, плывшие ради основания Массалии. А сам Тибр, по крайней мере, до римских холмов был вполне судоходен для того времени. Так что к узлу сухопутно-речных связей присоединялась и возможность использовать морские контакты. В-третьих, хотя на холмах, где возник Рим, издавна существовали небольшие поселения, сам Рим не был связан с ними ни генетически, ни ментально. Традиция подчеркивает, что Ромул основал свой город на пустом месте. В-четвертых, население нового города уже с самого начала было неоднородным, как в социальном, так и в этническом отношении[2114]. В конечном итоге латинский элемент возобладал, но воздействие нелатинских, особенно сабинских, элементов оставалось довольно сильным. Недаром первые римские цари были не только латинами, но и сабинами. Можно предположить, что окончательно Рим стал латинским после, по традиции, удвоения его населения за счет переселения в него альбанцев. И хотя четвертый царь Анк Марций был сабином, он в своих претензия на трон обуславливал их не этническим происхождением, а родством со вторым царем Нумой Помпилием. Все эти особенности определили в какой-то степени уникальное положение Рима и обусловили его быстрое развитие.

Возникновение ex nihilo и разнородность первоначального населения заставляли искать пути объединения разнородной массы в новое единство. Поскольку самыми распространенными в то время были институты родового общества, то они и стали формами такого объединения, В первую очередь это относится к трибам и куриям. Однако римские трибы и курии отличались от подобных же объединений окружающего мира принципиально. Вообще-то трибы и курии являлись продуктом естественного развития родового общества. Их основными ячейками являлись роды и фамилии. В Риме они были созданы искусственно, а роды и фамилии были включены в них. Поэтому и царская власть стала не результатом трансформации поздне-родового вождества, а самостоятельным политическим институтом. Однако при всей своей самостоятельности царская власть была еще довольно слаба и действовать, игнорируя общину, царь не мог. Он должен был опираться на общинные институты, каковыми были, с одной стороны, трибы и особенно курии, а с другой, сенат как орган уже выделившейся аристократии.

Как курии и трибы, так и сенат являлся институтом поздне-родового общества, состоя из лидеров родов. Однако в конкретном случае Рима этот принцип не действовал. Как бы ни оценивать (даже очень приблизительно) число родов и численность сената, ясно, что соответствия между этими цифрами нет. А это означает, что сенат состоял не из родовых старейшин, а из представителей аристократии. В раннем Риме и сенат, и собрание курий превратились в органы государственной власти, обеспечивавшие связь между царем, с одной стороны, и народом и знатью, с другой. При отсутствии сформировавшихся органов государственного управления и соответствующей бюрократии существование куриатного собрания и сената было неизбежным.

Постоянное переселение в Рим все нового населения явилось характерной чертой ранней римской истории. Само переселение было как добровольным, особенно в начале римской истории, так и насильственным. С одной стороны, римские власти были заинтересованы в увеличении населения, т. к. это укрепляло экономический и, что субъективно для них было самым важным, военный потенциал Рима. А с другой, становившийся все более значительным центром Рим притягивал активные круги окрестного населения, Переселяться могли как отдельные лица и фамилии, так и целые роды. Так, целыми родами были переселены в Рим альбанские аристократы, и эти так называемые «троянские» роды полностью вошли в состав римской знати. Поэтому говорить о полном исчезновении в раннем Риме гентильных институтов, конечно же, нельзя. Если роды как таковые все же играли, как кажется, не очень-то значительную роль ни в социальной, ни в экономической, ни в политической, ни даже частной жизни, то особое место занимали фамилии, которые были как бы государствами в миниатюре. Члены фамилий были одновременно и членами курий и в этом качестве не только потенциальными воинами куриатного ополчения, но и владельцами участков на принадлежавшей римскому народу, т. е. совокупности тех же курий, земле, так называемому «общественному полю» — ager publicus. Очень важным было то, что конкретными владельцами стали, однако, не все члены фамилии, а только ее глава — pater familias, а остальные члены лишь как подчиненные главе. Это относилось как к собственным сыновьям или внукам, так и к клиентам данной фамилии.

Таким образом, можно говорить, что социально-политическому устройству раннего Рима было присуще сосуществование и в какой-то даже степени переплетение государственных и родо-фамильных институтов. Это характерно для раннего этапа становления государственности. Ранний Рим с политической точки зрения представлял собой раннее государство, причем на самом раннем, может быть, даже зачаточном уровне. Но все же государство, а не «вождество», не «военную демократию». Следовательно, Рим начинал свою историю, будучи уже государством, и это в значительной степени дало ему «фору» в его отношениях с окружающим миром.

Долгое время, которое в традиции ассоциируется с правлениями первых трех царей и началом царствования четвертого, все иммигранты независимо от их происхождения и социального статуса входили в состав уже существующих курий и триб, становясь, таким образом, составной частью римского народа. Но во времена правления Анка Марция предел такого автоматического расширения римского народа был достигнут, и новые переселенцы уже оказывались вне триб и курий, а, соответственно, и без политических и гражданских прав. С течением времени эта доля римского населения увеличивалась, и, что еще важнее, увеличивался его удельный вес в экономической и социальной жизни Рима. Новым обстоятельствам установившаяся социально-политическая структура Рима как первой стадии раннего государства не соответствовала. Необходимо было предпринять шаги по устранению возникшего противоречия. Огромную роль в этом играл субъективный фактор. Последний из первых царей Анк Марций был человеком уже сложившихся римских традиций, человеком существующего общества, и сделать решительный шаг в трансформации этого общества он был не в состоянии. Понадобилась фигура «чужака», человека «со стороны», чтобы предпринять более решительные действия. Началом трансформации стало царствование Тарквиния Древнего.

Правление последних царей стало временем радикального преобразования римской общины и содержания ее властных институтов. Разумеется, такие мысли, как приведение социально-политической структуры в соответствие с новыми реалиями, в голову царям не приходили. Их конкретной целью было укрепление собственной власти в самом Риме и усиление армии как орудия достижения внешнеполитических целей. Проводимые с этой целью реформы Тарквиния Древнего были компромиссны. Тем не менее, фундамент для дальнейшего продвижения по новому пути был заложен. Царь сумел создать свою «фракцию» в армии в виде новых кавалерийских центурий и в сенате в лице представителей «младших родов». Идеологическим выражением происшедших изменений стала замена старой триады Юпитер-Марс-Квирин новой Юпитер-Юнона-Минерва, носившей чисто политический характер. При Тарквинии Древнем началось преображение самого Рима. Историки археологи говорят о «большом Риме Тарквиниев», который становится настоящим городом в архитектурно-урбанистическом смысле. Создание нового сакрально-политического центра, начало строительства (может быть, только закладка) грандиозного храма новой триады на Капитолии, постройка цирка и проведение там новых игр — все это было ясным знаком нового периода римской истории. Царь с его инсигниями, триумфом, во время которого он воплощал самого Юпитера, благословение верховного бога поднимали фигуру монарха на надчеловеческую высоту. На этом фундаменте преемник Тарквиния смог провести более радикальные реформы.

Был ли Сервий Туллий этрусским авантюристом или рабом, воспитанным в доме Тарквиния, он в любом случае являлся абсолютным чужаком, могущим по мере возможностей не считаться с установившимися традициями римской общины и ее знатью. С другой стороны, деятельность Тарквиния Древнего столь укрепила царскую власть, что Сервий мог спокойно использовать ее в целях дальнейшего укрепления. Широкое распространение новой военной тактики, в которую не вписывалось ни куриатное ополчение, основанное на родах и фамилиях, ни действия отдельных лиц либо целых родов заставляло создавать новую армию, формирующуюся по совершенно другим принципам. Все это и определило радикальность сервиевских реформ.

Если об этих реформах говорить коротко, то надо сказать, что Сервий сломал старую общественно-политическую структуру и вместо нее создал новую. Все население было разделено на территориальные трибы и имущественные классы без всякого учета прежних триб, курий, родов. Но этим Сервий Туллий не ограничился. В новые структуры были включены люди, не принадлежавшие к прежним, — плебеи (независимо от того, называли ли их уже так или нет). Старые структуры были не ликвидированы, а оттеснены в частно-правовую и, главным образом, сакральную сферу. С одной стороны, это заставило populus, т. е. ту часть римского гражданства, которое собственно только и было гражданством, ибо только оно было объединено в курии, сплотиться для определенного реванша. В то время никаких возможностей для такого реванша не было, но это «выстрелило» при возникновении таких возможностей в конце царствования Тарквиния Гордого. С другой стороны, включение в римское гражданство плебса привело к уникальному результату — создания двуединой, может быть, точнее — двусоставной римской общины. Став гражданами, плебеи не стали (по крайней мере, в тот момент) членами курий и, соответственно, участниками куриатных комиций, которые официально оставались выразителем воли римского народа. Были ли одновременно с организацией центурий созданы центуриатные комиции, спорно. Во всяком случае, первые сведения об их функционировании относятся только к моменту свержения царской власти. Не был плебс допущен и к ager publicus, оставшемуся в монопольном владении членов тех же курий. Землю плебеи могли получить только viritim от щедрот царской власти. Две группы граждан отличались наличием или отсутствием политических прав, включавших участие в народном собрании, созываемом по куриям, и членство в сенате, а также равный доступ к общественной земле. В то же время обе группы несли одинаковые обязанности по отношению к царской власти — уплату налогов и участие в войне в зависимости от включения в тот или иной имущественный класс.

Определенную уникальность римской гражданской общины увеличило и введенное, по традиции, тем же Сервием Туллием принципиальное включение в число граждан освобожденных рабов. Может быть, царя толкнула на этот шаг возможность еще более увеличить военный потенциал Рима, поскольку новые граждане тоже становились военнообязанными. Надо, однако, иметь в виду, что вольноотпущенники становились клиентами своих бывших хозяев, а это усиливало позиции знатных фамилий, что тоже сказалось на последующей истории Рима.

В результате деятельности Тарквиния Древнего и особенно Сервия Туллия римская государственность перешла на новый этап своего развития. Теперь это — развитое раннее государство с сильной и относительно независимой царской властью. Происшедшие затем переворот Тарквиния Гордого и убийство Сервия Туллия при фактически полном непротивлении политических институтов явились результатом такого усиления власти царя.

Власть Тарквиния Гордого имеет типологическое сходство с греческой старшей тиранией. Можно заметить, что это сходство дало последующей римской историографии возможность конструировать образ последнего царя по модели греческого тирана. Однако в отличие от Греции власть Тарквиния Гордого стала не отрицанием прежнего режима, а его логичным продолжением. Может быть, можно говорить, что раннее государство в Риме достигло своей последней стадии, после которой общество и государство могло развиваться различными путями.

История европейско-средиземноморского мира показывает существование трех путей дальнейшего развития, которые условно можно назвать восточным, античным и европейским. По первому пути пошли страны Ближнего и Среднего Востока[2115]. Там разделение внутри общества прошло по линии монарх и все остальные, которые независимо от своего имущественного положения, социального статуса и участия в государственном управлении являлись лишь подданными (в конкретном случае иудейско-библейского общества после ликвидации местной государственности — благочестивыми). Третий путь характерен для заальпийской Европы, где линией разделения было — знать и остальные. Это привело к формированию протофеодального общества и государства. Этот путь развития в Галлии и частично Испании (может быть, и на севере Балканского полуострова) был прерван римским завоеванием. Но он полностью осуществился (хотя и много позже) в «свободной» Германии, Скандинавии, славянском мире. По второму, античному, пути пошла Греция.

В принципе в Риме имелись предпосылки для выбора всех трех путей. Основной предпосылкой выбора восточного пути было наличие царско-храмового сектора экономической, социальной и политической жизни. В Риме такого сектора не существовало. Но в то же время царь как фактически верховный жрец и сам сакральная фигура вполне мог выступать как самостоятельный субъект и в религиозной жизни, что резко усиливало его позиции. Он командовал армией, часть, по крайней мере, которой была связана именно с ним, а не с обществом. Имелась в его распоряжении и некоторая отдельная от общественной собственность, как, например, Марсово поле и часть земель, завоеванных у соседей и в ager publicus не включенных, из которой царь мог выделять участки безземельным или малоземельным гражданам. Поэтому вполне можно представить, что дальнейшая эволюция царской власти, как она проявилась в правление Тарквиния Гордого, вполне могла привести к появлению монархии восточного типа. Наличие в Риме относительно могущественной, хотя и ослабленной реформами Сервия Туллия, патрицианской аристократии давало возможность развития по «европейскому» пути.

Свержение Тарквиния и образование республики предотвратили восточный путь развития римской государственности. Внутриполитическая история последующих двух с лишним веков в значительной степени явилась борьбой за выбор пути — «европейского» (в случае победы патрициата) и античного (в случае победы плебса). Пока победителем оказалась именно патрицианская сенаторская знать.