Тарквиний Гордый пришел к власти в результате насильственного переворота. Воцарения Тарквиния Древнего и Сервия Туллия тоже фактически являлись переворотами, но они прикрывались последующим использованием легальных форм утверждения власти. Тарквиний Гордый полностью отказался от этих легальных форм, так что речь шла о перевороте в чистом виде без всякого юридического прикрытия. Это стало «новым словом» в политической истории Рима. Римская традиция не облегчала судьбы своих царей. Только благочестивый Нума Помпилий умер в глубокой старости своей спокойной смертью. Соправитель Ромула Тит Таций был убит разгневанными жителями Лаврента. Сам Ромул неожиданно исчез, и хотя несколько позже сами боги объявили о его принятии в божественную семью, историки сохранили не совсем, видимо, беспочвенные слухи о его убийстве. Тулл Гостилий был убит молнией в собственном доме или умер от чумы, но сохранились известия о его убийстве Анком Марцием и его сторонниками. Анк Марций умер как будто собственной смертью, но она была столь скоропостижна, что не могла не вызвать вопросов. Наконец, Тарквиний Древний был убит в результате заговора сыновей Анка Марция. Все эти откровенные убийства или «странные смерти» говорят о тайной (или не очень тайной) борьбе за власть внутри правящей элиты. Но открытый переворот, совершенный вооруженной группировкой (гетерией) Тарквиния Гордого стал качественно новым явлением. Дальнейшие шаги нового царя явились логическим продолжением этого переворота.

Ливий (I, 49, 3) пишет, что Тарквиний царствовал без избрания народа и без утверждения сенатом (neque populi iussu neque auctoribus patribus). Характерно, что третий важный структурный элемент прежней интронизации — ауспиции — даже не упоминается. С того времени, когда эти ауспиции были заменены легендой о благословении Тарквиния Древнего самим Юпитером на Яникуле, они «выпали» из набора обязательных ритуалов при восхождении на престол. Во всяком случае, ни о каких ауспициях при воцарении Сервия Туллия ни один автор не упоминает. Таинственного огня вокруг головы будущего царя (а тем более рождения то ли от Лара, то ли от Вулкана) было достаточно для божественного признания его фигуры. Ни сам Тарквиний Гордый, ни его сторонники такими вопросами, вероятнее всего, и не занимались. «Светские» же элементы процедуры интронизации еще сохраняли свою силу, но Тарквиний отверг и их. По сути это стало продолжением того пути, который был уже проложен его дедом и тестем. Если между правлениями Анка и Тарквиния и существовало междуцарствие, то его срок был сведен к минимуму. Тарквиний взошел на трон, используя свое положение близкого к покойному царю человека и опекуна его детей. Он был избран комициями, и о роли сената в этом деле практически ничего не известно. Сервий Туллий пришел к власти в условиях суматохи и политического кризиса, вызванного убийством Тарквиния, и стал править сначала лишь как регент на время выздоровления якобы выжившего царя и лишь после укрепления своего положения провел комиции для официального избрания. В обоих случаях сенат фактически был устранен от решения о кандидатуре царя. В обоих случаях цари опирались на народ, противопоставляя его «отцам». Тарквиний Гордый сделал следующий шаг — он отказался от официального избрания народом, и от утверждения этого выбора сенатом. Произошел полный разрыв существующего правового поля[1953]. Новый царь не озаботился никаким юридическим обоснованием (или прикрытием) своей власти, кроме права, обусловленного происхождением. В этом отношении установленный им режим, несомненно, является тираническим[1954].

Все это, если можно так выразиться, национальный, собственно римский, контекст переворота. Но переворот Тарквиния Гордого вписывается и в международный контекст. Переход власти от Сервия Туллия к Тарквинию Гордому иногда сравнивают с переходом от Солона к Писистрату в Афинах[1955]. Это сравнение не совсем корректное хотя бы по чисто формальной причине: между уходом Солона и приходом Писистрата прошел определенный промежуток времени, чего не было в Риме. Но еще важнее резкое различие в ситуации, в какой оба эти деятеля захватили власть. Писистрат стал тираном в обстановке острой политической борьбы между тремя аристократическими «партиями», лидером одной из которых он и был[1956]. В Риме никакой смуты, подобной афинской, не было, и Тарквиний взошел на престол, обосновывая это своим правом как член царской семьи и прямой потомок правившего ранее царя. Но в то же время исключать переворот Тарквиния из общего политического контекста тоже непродуктивно. VI в. был временем утверждения тиранических режимов в греческом мире. С некоторым запозданием этот процесс охватил и греческий Запад, причем не только Сицилию, но и частично Италию[1957]. В самом близком к Риму греческом городе Киме (Кумах) тоже была установлена тирания. Это произошло уже после изгнания Тарквиния из Рима, но уже в то время будущий тиран Аристодем, используя свою победу над этрусками, стал закладывать основы захвата власти, и главной основой стала откровенная демагогия (Dion. Hal. VII, 4, 4–5). Не менее (а, может быть, и более) важным стало то, что подобные процессы охватили и Этрурию[1958]. Можно говорить, что это было время установления в греческих и этрусских городах режима личной власти, типичным (но не единственным) видом которой являлась греческая тирания. Правление Тарквиния Гордого полностью вписывается в этот процесс.

Ливий (I, 49, 3) утверждал, что Тарквиний Гордый не имел никаких прав на царство (neque ad ius regni), хотя сам царь и его сторонники явно считали иначе. Как уже говорилось, развивая антисервиевскую пропаганду, Тарквиний выдвинул целую концепцию, обосновывавшую его право на престол. Основой этой концепции стало убеждение в наследственности перехода царской власти[1959], и он, Тарквиний, будучи прямым потомком Тарквиния Древнего, имеет больше прав на нее, чем зять и бывший раб. Это заявление возвращает нас к проблеме перехода царской власти в Риме. Мы уже видели, что идея наследственной, а не избираемой монархии время от времени возникала и раньше. На нее опирался Анк Марций, претендуя на римский трон, ее пропагандировали его сыновья в попытке свержения Тарквиния Древнего. Это не случайно, ибо эта идея, как представляется, не была чужда римскому сознанию того времени. Отсутствие у Тарквиния прав на престол — это скорее мнение историка времен падения республики и начала империи, чем современника самого Тарквиния. Речь Тарквиния в сенате не вызвала никакого возражения. Конечно, это можно и нужно объяснить вооруженным характером переворота, когда, естественно, никакое возражение не было возможно[1960]. Но если обратиться ко времени свержения Тарквиния, то можно увидеть, что «отцы-основатели» республики обвиняли Тарквиния в убийстве «лучшего из царей» Сервия Туллия, в других преступлениях, в способе прихода к власти, но не в самом приходе к этой власти (Liv. I, 59, 8–10; Dion. Hal. IV, 72–83). Более того, Брут в речи, как ее передает Дионисий, объяснял необходимость изгнания всего семейства Тарквиниев тем, что после смерти царя у власти окажутся его сыновья. Трудно представить, что историк воспроизвел подлинную речь вождя антимонархического переворота, но, видимо, в римской историографии сохранилось распространенное во время переворота опасение относительно возможности воцарения какого-либо члена царской фамилии. И последующие события, в том числе изгнание уже Тарквиния Коллатина говорят о страхе перед всем родом Тарквиниев. Доводы Брута (даже если они, скорее всего, воспроизведены далеко не буквально) и страх перед самим именем Тарквиниев ясно говорят о молчаливом признании законности перехода царской власти в рамках одной фамилии, т. е. явно о наследственности этой власти. Вероятно, воцарение внука правившего ранее царя римское общество восприняло как закономерное. Возможно, поэтому и Тарквиний не счел необходимым обращаться ни к народу, ни к сенату за легализацией своей власти[1961].

Ливий (I, 49, 3) говорит, что единственным «правом» Тарквиния на трон была сила (vis). Как только что было сказано, это не совсем точно, ибо некоторое право, а именно прямое происхождение от прежнего царя, у Тарквиния все же было. Под обращением к силе Ливий явно подразумевает сам переворот, совершенный группой вооруженных сторонников Тарквиния. Как и в случае прихода к власти Сервия Туллия, вопрос решался внутри царской семьи. Но если тогда речь шла о сохранении власти в рамках этой семьи, то теперь — об уничтожении одной ее фракции и замене другой[1962]. В то же время сам силовой характер переворота имел следствием и силовую внутреннюю политику нового царя. Первыми жертвами Тарквиния Гордого, естественно, стали сторонники Сервия Туллия. И Ливий (I, 49, 2), и Дионисий (IV, 42, 1) утверждают, что это были сенаторы. Ливий называет их «первейшими среди отцов» (primores patrum), а Дионисий — «знатными» (έπιφανοί). Выше уже рассматривалось выражение primores, и в том числе отмечалось, что primores patrum — это лидеры сената. В связи с этим надо вспомнить уже отмеченное обстоятельство, что Тарквиний в своей агитации среди сенаторов, направленной против Сервия, обращался преимущественно к представителям младших родов. Поэтому вполне возможно, что primores patrum — это члены maiores gentes. В какой степени они действительно являлись сторонниками погибшего Сервия, сказать трудно. Проведенная в свое время Тарквинием Древним реформа сената, приведшая к возникновению в этом органе двух групп сенаторов, уменьшила его роль, и хотя сенаторы из maiores gentes получили значительное преимущество по сравнению со своими «младшими» коллегами, эта реформа, вероятно, создала в сенате определенное напряжение. Обращение Тарквиния (еще претендента) к «младшей группе» вполне естественно могло вызвать недовольство «старших», чего Тарквиний не мог не учитывать. В этом плане террор, направленный против primores patrum был, с его точки зрения, оправданной превентивной мерой. Сколько этих сенаторов было уничтожено, сказать трудно. Дионисий говорит о многих (πολλούς των επιφανών). Едва ли, конечно, террор в отношении этой группы был особенно массовым, ибо «старшие роды» не только сохранились, но и продолжали играть виднейшую роль уже после изгнания Тарквиниев[1963]. Но в том, что какие-то лидеры сената пали жертвами террора Тарквиния, сомневаться не приходится.

Дионисий (IV, 47, 1) после упоминания убийства многих знатных говорит и о прочих (τών άλλων), кого он подозревал в нелояльности, а также тех, кто обладал большим богатством (πολύς πλούτος ήν). Он не уточняет, кем были эти άλλοι. Ливий (I, 49, 5–6), говоря о том же самом, пишет, что из-за преследования Тарквинием тех, смерть которых могла дать ему надежду на добычу, особенно значительным было число отцов. В известной степени это понятно, поскольку в руках сенаторской аристократии и сосредотачивалось наиболее значительное богатство. Удар, таким образом, был нанесен в первую очередь по патрицианской знати. В целом террор был, вероятно, относительно массовым и не ограничивался только кругом реальных или потенциальных противников царя[1964]. Когда после свержения монархии возникла необходимость пополнить сенат до прежнего уровня в 300 человек, было произведено массовое включение в сенат новых членов (Liv. II, 1, 10–11; Plut. Popl. 11; Fest. 304). Сохранилась даже цифра — 164 человека. Если исходить из нее, то получится, что Тарквиний уничтожил более половины всех сенаторов. Даже если та цифра слишком преувеличена, сам факт пополнения сената отрицать нельзя, а огромная цифра говорит все же об относительной массовости этого мероприятия[1965].

Террор против наиболее видных и в то же время богатых сенаторов являлся лишь одним аспектом политики Тарквиния по отношению к сенату. Слова Дионисия о презрении царем тех патрициев, которые привели его к власти, могут указывать на пренебрежение сената в целом. Еще яснее об этом говорит Ливий (I, 49, 6–7). По его словам, Тарквиний не разрешил никого включать в отцы (in patres legere) и отказался от обычая обо всем советоваться с сенатом (de omnibus senatum consulendi). По Ливию, этот обычай был унаследован от предков (traditum a prioibus morem). Дионисий (II, 14, 2) относит возникновение этого правила ко времени самого Ромула[1966]. Действительно, каким бы ни были усилия царей по укреплению своей власти, сенат оставался тем органом, с которым царь должен был советоваться по важнейшим делам; в обычное время (не в период междуцарствия) именно эта функция являлась главной в деятельности сената[1967]. На эту его функцию ни один царь не покушался. Тарквиний Древний, как уже говорилось, для усиления своего влияния в сенате создал там свою factio. Эта factio, вероятно, сыграла значительную роль в приведении к власти Тарквиния Гордого. Но если эти «младшие» сенаторы и надеялись на укрепление своего положения с помощью внука своего «благодетеля», то они ошиблись. Тарквиний Гордый сделал решительный шаг: он фактические выключил сенат из сферы управления государством[1968]. Вероятнее всего, именно к этой ситуации относятся слова Дионисия (IV, 41, 2), что Тарквиний презрел патрициев, которые привели его к власти. Историк использует глагол ύπεροράω, который понятие насилия не включает, и, судя по контексту, речь в данном случае, действительно, идет не об убийствах, а об отношении царя к своим прежним сторонникам. Впрочем, как кажется, не пренебрег Тарквиний Гордый и созданием группы «своих» сенаторов, если верить Дионисию, что он на место убитых или изгнанных сенаторов ввел своих сподвижников. Дионисий подчеркивает почетность места сенаторов, так что в данном случае речь шла, вероятнее всего, не о создании своей factio, которая могла бы помочь царю провести в сенате свои решения, а лишь о почетной награде за помощь в перевороте. Недаром сразу же Дионисий говорит, что и этим сенаторам не разрешалось ни делать, ни говорить ничего, кроме того, что прикажет сам царь. В последующем рассказе о пополнении сената в самом начале республики ничего не говорится об исключении из него креатур свергнутого монарха, но подчеркивается необходимость его пополнения из-за резкого уменьшения числа сенаторов. Так что, если Дионисий и прав, то число новых сенаторов явно было очень небольшим.

Вместо сената Тарквиний Гордый, по словам Ливия (I, 49, 7), совещался со своими «домашними» (domesticis). Само слово domesticus имеет довольно широкое значение. Оно может означать любых людей, имеющих отношение к данному дому, семье — от родственников любой степени родства до рабов и вольноотпущенников. Ливий не уточняет его значение. Несколько позже, рассказывая уже о первых месяцах республики, Ливий (II, 3, 2) упоминает некоторых знатных римских юношей, которые были sodales царских сыновей. Выше говорилось о εταιρεία самого Тарквиния Гордого, практически осуществившей свержение и убийство Сервия Туллия и обеспечившей воцарение своего главы. Ясно, что sodalitas Тарквиниев продолжала существовать и после воцарения Тарквиния Гордого[1969]. Может быть, domestici, с которыми совещался Тарквиний, были именно этими же sodales или, по крайней мере, их частью. Дионисий (IV, 41, 3) называет советников царя άναγκαιοτάτοι — самыми близкими и, видимо, родственниками. Точно определить состав царского совета невозможно, но в любом случае ясно, что речь идет о советах в узком кругу собственного дома. Здесь, по словам историков, решались все государственные дела. Не собирались и комиции[1970]. Все это подчеркивало, что государство фактически приняло характер «частного дела» царя, его res privata. Если считать, как говорилось выше, что Сервий Туллий отделил государство как res publica от res privata царя, то Тарквиний Гордый вновь смешал оба понятия.

Проявлением такого же характера государства стал и суд. Ливий (I, 49, 4–5) утверждает, что судопроизводство по важнейшим делам (cognitiones capitalium rerum) он вел сам (per se solus) ни с кем не советуясь (sine consiliis). Res или causa capitalis означало дела, связанные со смертной казнью или в крайней случае изгнанием[1971]. И, по словам Ливия, царь действительно в результате такого суда получал возможность умерщвлять, изгонять, конфисковать имущество. Дионисий (IV, 42, 1–2) говорит несколько пространнее, но тоже фактически повторяет то же самое относительно приговоров к смерти или изгнанию под предлогом злоумышления против царя. А несколько раньше (41, 4) он говорит о судах, но уже по имущественным делам, которые царь тоже решал, опираясь лишь на свое собственное мнение, а не на право и законы (ούκ έπί τά δίκαια καί τούς νόμους). Сразу же вспоминается сообщение того же Дионисия о проведении Сервием Туллием через куриатные комиции около полусотни законов по устранению несправедливостей в различных договорах и правонарушениях. В случае с судом Тарквиния автор конкретно говорит о спорных соглашениях, т. е. о спорах, связанных с контрактами, но едва ли надо сомневаться, что такие законы входили в упомянутую группу сервиевского законодательства. Если придать канве дионисиевского повествования хронологическое значение, то надо отнести фактическую отмену этой группы законов прежнего царя к началу правления Тарквиния Гордого[1972].

Судебная деятельность Тарквиния Гордого стала фактической отменой соответствующей реформы Сервия Туллия. Это стало лишь одним из аспектов отношения нового царя к деятельности своего предшественника. Царствование Тарквиния стало в значительной степени реакцией на реформаторскую активность Сервия Туллия. Дионисий (IV, 43, 1) сообщает, что Тарквиний отменил все законы Сервия, благоприятные плебеям, и даже уничтожил таблицы, на которых они были записаны. Автор говорит о двух группах законов, отмененных царем: о правах плебеев и патрициев по отношению к друг другу (τά δίκαια παρ' άλλήλων) и о недопущении ущерба, какой патриции могли бы принести плебеям, используя договоры (ούδέν ύπό των πατρικίων... έβλάπτεντο περί τά συμβόλαια). Выражение Дионисия не очень ясное. Что это были за συμβόλαια, можно только догадываться. Скорее всего, речь идет о долговых обязательствах[1973]. Упоминание δίκαια позволяет думать, что в данном случае подразумевается судопроизводство. Таким образом, были отменены законы, смягчавшие сословные и имущественные различия внутри римской общины.

Все эти действия Тарквиния Гордого являлись элементами его авторитарной политики. Она проявлялась не только в собственно политических акциях, но и в поведении царя. Принятие царских инсигний уже резко поднимало монарха над остальным населением, приближая его фигуру к божественному миру[1974]. Тарквиний дополнил это представление своим отношением к населению. Как отмечает Дионисий (IV, 41, 3–4), царь окружил себя личными телохранителями, без которых не появлялся в городе, а потом и вовсе стал появляться очень редко, и каждый его выход превращался в некую церемонию, а встреча с людьми — в специальную аудиенцию, дарование которой зависело только от желания самого царя. Наличие телохранителей, набранных не только из римлян, но и из чужеземцев (вероятно, латинов или этрусков) должно было, конечно, в первую очередь обезопасить царя от любого покушения. Но оно имело и значение престижа, подчеркивая высокое положение монарха. Такое поведение Тарквиния напоминает императоров эпохи домината. Если бы это написал не Дионисий в I в. до н. э., а писатель много более позднего времени, можно было бы думать о переносе историком реалий Поздней империи в архаическую эпоху. Такое сходство неслучайно. Оно соответствует типологическому подобию авторитарных режимов. Как императоры поздней эпохи, Тарквиний своим поведением и своим видом стремился подчеркнуть надчеловеческий характер своей власти. Перед величием этой власти должны были уйти в тень и сословные, и имущественные различия. Именно это обстоятельство определяло то, что можно назвать социальной политикой Тарквиния Гордого.

Среди обвинений, предъявленных Тарквинием Сервию, было учреждение им ценза и распределение повинностей в соответствии с ним (Liv. I, 47, 12). По словам Дионисия (IV, 43, 2), Тарквиний, став царем, действительно, отменил взимание налогов в соответствии с цензом и восстановил старый порядок, т. е. подушное налогообложение независимо от имущественного положения. Автор упоминает самого последнего бедняка (πενέστατος), который должен был платить столько же, сколько и самый богатый. Возникает вопрос, кто были эти πενεστάτοι и как они соотносятся с пролетариями. Говоря о создании Сервием Туллием центуриатного устройства, Дионисий (IV, 18, 3) называет пролетариев άποροι. Едва ли надо требовать от античного автора терминологической точности, и, по-видимому, можно принять, что πενεστάτοι и απόροι — синонимы. Действительно, если самые бедные должны были платить налог, как пишет Дионисий, то они явно были гражданами, а никаких других бедных граждан, кроме пролетариев[1975], в то время не существовало. В соответствии с реформой Сервия Туллия пролетарии были освобождены не только от военной службы, по крайней мере, в обычное время, но и от налогов. Если следовать словам Дионисия буквально, то получается, что Тарквиний Гордый не только ввел подушную («плоскую», как теперь говорят) шкалу налога вместо имущественной, но и распространил налогообложение на пролетариев. Как утверждает Дионисий, это сразу же разорило многих плебеев. В какой степени это утверждение является риторическим преувеличением, сказать трудно. Но то, что удар был нанесен в первую очередь по городским слоям римского гражданства, которые в VI в. и составляли основную массу римского плебса, несомненно.

Конечно, Тарквиний не ставил своей целью удар по плебсу; его целью было пополнение казны. С этой же целью было организовано судебное преследование тех людей, конфискация имущества которых сулила большую выгоду для царя. Ливий (I, 49, 5) пишет, что Тарквиний предавал суду не только подозрительных или неугодных, но и тех, чьим имуществом он сможет воспользоваться[1976]. Если восстановлением прежнего принципа налогообложения viritim можно с некоторой натяжкой рассматривать как выполнение своих обещаний, данных перед захватом власти, и это явно было выгодно патрицианской верхушке, то разгул судебных преследований, за которыми следовала конфискация имуществ, наносил удар уже по этой группе римского гражданства. Использование такой практики, естественно, привело, с одной стороны, к появлению доносчиков, которым перепадала какая-то, хотя и небольшая, часть конфискованного имущества, а с другой, к бегству из Рима людей, ставших или могущих стать жертвами царя (Dion. Hal. IV, 42, 2–3). И то, и другое не могло не вызвать напряжения в обществе. Ответом было не только создание тайной полиции, но и запрещение всяких сходок как в городе, так и на полях, даже для исполнения обрядов и жертвоприношений (Dion. Hal. IV, 43, 2–3). Это вело к укреплению не только политического, но и экономического контроля царя над римским обществом[1977]. Рим во многих отношениях шел по пути формирования монархии восточного типа.

Естественно, Тарквиний укреплял свою власть не только репрессивными мерами и ужесточением контроля над обществом, но и определенной идеологической политикой. Уже само его поведение, как было сказано выше, являлось фактически частью этой политики. Но Тарквиний Гордый этим не ограничился. Как основатель династии стал и основателем Больших (Римских) игр, так его внук явился инициатором введения своих игр. Это были Таврские игры в честь подземных богов (Var. De I. L. V, 154; Serv. Aen. II, 140; Fest. 479L)[1978]. Позже они отмечались раз в пять лет 25 и 26 июня, но в первое (и довольно длительное) время были, вероятнее всего, нерегулярными[1979]. Причиной введения этих игр была эпидемия, поразившая беременных женщин, приводящая к бесплодию и выкидышам. Поэтому игры и были посвящены страшным подземным богам (in honorem deorum inferorum). Этими богами были, скорее всего, Диспатер и Прозерпина[1980]. По словам Феста, причиной эпидемии стало мясо жертвенных быков, что и дало название играм. По Сервию, странное название игр происходит от слова taurea, обозначающего «бесплодие». Современные исследователи связывали это название с этрусским словом thaura — могила[1981]. Другие ученые предпочитают толкование Сервия[1982]. Наконец, существует мнение о возможной связи этого названия с этрусским гентилицием Taurena[1983]. Связь с подземными божествами, как об этом пишет Фест, представляется наиболее верной: божества подземного мира всегда были связаны с плодородием[1984], и, вероятно, их умилостивление и стало целью введения этих игр. Учреждая такие игры, Тарквиний демонстрировал свою заботу об обществе и позиционировал себя как спасителя будущего всего римского народа. Во времена Варрона местом проведения этих игр был цирк Фламиния, построенный в 221 или 220 г. Г. Фламинием. Однако еще до его постройки это место было известно как Фламиниево поле или Фламиниев луг (Campus Flaminius, Prata Flaminia)[1985], было оно, вероятнее всего, частью Марсова поля[1986], которое, как об этом уже говорилось, было собственностью царя, и этим явно подчеркивалось, что «хозяином» игр является не римская civitas как таковая, а только сам монарх[1987].

Сервий пишет, что при введении этих игр Тарквиний консультировался с libri fatales. Вполне возможно, что этими «книгами судеб» были «Сивиллины книги»[1988]. Именно с Тарквинием Гордым связывает традиция появление этих книг в Риме (Dion. Hal. IV, 62, 1–4; 6; Aul. Gell. I, 19; Serv. Aen. Vi, 72)[1989]. Все рассказы схожи друг с другом. Дионисий при этом ссылается на Варрона, а Авл Геллий на старинные анналы[1990]. Эти рассказы полны чисто фольклорных деталей, которые должны продемонстрировать непонимание и вред первоначальной скупости царя, а приведенная Сервием стоимость покупки в 300 золотых монет невероятна, поскольку золотых монет в то время в Риме явно не было[1991] (Дионисий и Авл Геллий не называют ни сумму, ни характер монет). Но само появление этого сборника пророчеств в правление Тарквиния Гордого вполне вероятно. Уже Варрон упоминает десяток Сивилл, но предполагают, что первоначально речь шла только об одной, которую Варрон считает Кумской[1992]. Представление о пророчицах Сивиллах было довольно широко распространено в Греции, и оно довольно рано распространилось и в Италии[1993], прежде всего, конечно, в греческих колониях, в том числе в Кумах (Киме). Кумы являлись ближайшим к Риму греческим городом, и заимствование оттуда такого сборника не вызывает удивления. Что касается времени заимствования этого сборника, то надо учесть, что Кумы были захвачены кампанцами в 421 г., и, вероятнее всего, местный оракул перестал существовать[1994]. Но, с другой стороны, V в. был столетием общего упадка в Средней Италии, в том числе и в Риме, и в это время связи Рима с внешним миром, включая города Великой Греции, резко сократились. Первые годы республики были периодом борьбы за выживание, и это тоже не способствовало контактам с Кумами. Первая консультация с Сивиллиными книгами, по словам Дионисия (VI, 17, 3), относится к 496 г. Поэтому именно царствование Тарквиния Гордого представляется наиболее подходящим временем заимствования этого сборника. Сейчас нет смысла рассматривать различные проблемы, связанные с сивиллами и их пророчествами. Обратим внимание лишь на то, что, хотя эти пророчества считались чрезвычайно важными для всего римского государства, они были мгновенно засекречены. Тарквиний поручил надзор за  сохранностью книг дуумвирам, один из которых, некий Марк Атилий, нарушил тайну и был по приказу царя казнен как отцеубийца (Dion. Hal. IV, 62, 4)[1995]. Такое отношение совпадает со стремлением Тарквиния сделать себя единственным распорядителем не только светских, но и религиозных дел. После падения монархии сенаторская олигархия унаследовала этот жесткий контроль над таинственными пророчествами.

Еще большее значение имела строительная активность царя. Ее значимость для укрепления власти и возвышения самой фигуры монарха понимал уже Тарквиний Древний, и Тарквиний Гордый полностью шел по его стопам. В традиции некоторые мероприятия приписываются как тому, так и другому Тарквинию. Это относится, в частности, к сооружению Большого цирка и Клоаки Максимы. Вполне возможно, что Тарквиний Гордый завершил работы по созданию этих сооружений, как определенно пишет Дионисий (IV, 44, 1). Вероятно, Сервий Туллий и здесь прекратил работы, начатые Тарквинием Древним. Со времени же Тарквиния Гордого эти очень важные для жизни Рима и его жителей сооружения полностью вошли в строй. Видимо, именно при этом царе Клоака превратилась в мощное сооружение с дном и стенками, выложенными водонепроницаемыми каменными плитами, что радикально изменило городскую атмосферу[1996]. Хронология этих построек неясна. Если Дионисий в повествовании о Тарквинии Гордом придерживался хронологической канвы, то эти сооружения создавались в первые годы правления этого царя. Однако Ливий (I, 56, 1–2) пишет, что и цирк, и клоака начали строиться уже после (postquam), по крайней мере, начала сооружения Капитолийского храма. Последний же начал реально строиться далеко не сразу после захвата власти Тарквинием Гордым. Поэтому расположению материала в рассказе Дионисия о деятельности последнего римского царя не надо придавать хронологическое значение. Историк в данном случае группирует материал скорее по тематическому, чем по хронологическому принципу. Повествование Ливия дает более ясную картину в этом отношении. Рассказав вначале о преступной деятельности царя, которую нельзя хронологически свести к одному какому-то моменту, он далее разделяет царствование Тарквиния на два периода: в первом главное внимание царь уделял внешним делам, в том числе войнами с Суессой Помецией и Габиями, и установлению гегемонии в Латинском союзе, а во втором, после подчинения Габий, он уже занялся «городскими делами» (negotia urbana), первым из которых стало возобновление строительства храма Юпитера, а фактически — Капитолийской триады (Liv. I, 49–55).

Такое замедление с созданием столь важного в религиозном и политическом плане сооружение едва ли было случайным. Конечно, оно требовало значительных средств, каких, может быть, в первые годы у Тарквиния не было. Но еще важнее идеологическая составляющая такого поведения. Ливий (I, 55, 1) говорит, что царь задумал постройку этого храма как памятник своему царствованию и имени (monumentum regni sui nominisque). Несколько ранее (53, 3) он же пишет, что этот храм должен быть достоин царя богов (т. е. самого Юпитера), и людей римской державы, величия самого места, Капитолия, возвышающегося над Римом (digna deum hominumque rege, Romano imperio, ipsius loci maiestate). В мысли самого Тарквиния все эти мотивы сливались. Памятник величию римской державы должен был стать одновременно и памятником Тарквинию, а имя царя богов и людей сливаться с именем римского царя. Но достичь нужного эффекта можно было только после впечатляющих внешних побед. Отсюда демонстративное выделение на строительство храма значительной части добычи после взятия Суессы Помеции (Liv. I, 53, 3; Dion. Hal. IV, 50, 4)[1997]. Однако к реальному строительству Тарквиний приступил лишь после подчинения Габий (Liv. I, 55, 1; Dion. Hal. IV, 59, 1). Этот город был не только важным и богатым центром, но и связан с традицией об основателях Рима. С его подчинением Тарквиний как бы приобщался к этой традиции, являясь в какой-то степени реинкарнацией основателей и Города Ромула (и его брата Рема), и собственной династии Тарквиния Древнего. После этого возобновление строительства храма, остановленного недостойным сыном рабыни, незаконно захватившим трон, становилось актуальным. Новый храм должен был освятить победы Тарквиния, первенство Рима в Лации, вечность династии, которой покровительствует сам Юпитер, а также его консорты — Юнона и Минерва[1998]. Дионисий (IV, 61, 3–4) описывает этот храм, состоявший из трех целл, средняя из которых была святилищем Юпитера, а боковые — Юноны и Минервы[1999]. Храм, имеющий почти квадратную форму, сооружен на высоком фундаменте высотой около 4 м. Храм поражал своими размерами — приблизительно 61 на 55 метров, а его общая площадь составляла приблизительно 3000 кв. м. Это делало Капитолийский храм одним из самых грандиозных не только в Италии, но и в тогдашнем Средиземноморье вообще[2000]. Храм состоял из трех целл — центральной, посвященной Юпитеру шириной приблизительно в 12 м и двух боковых шириной каждая около 7 м, посвященных Юноне и Минерве[2001]. Четкое выделение центральной целлы должно было подчеркнуть главенствующую роль Юпитера. Возможно, при Сервии Туллии Капитолийская триада была оттеснена культом Фортуны и, пожалуй, Дианы. Возобновление строительства Капитолийского храма означало восстановление первенствующего положения в религиозной жизни Рима Капитолийской триады и особенно самого Юпитера. Юпитеровская концепция царской власти снова, как при основателе династии, должна была сакрализовть эту власть (что было особенно важно при отсутствии ауспиций). Постройка храма Юпитера Лациария на Альбанской горе и введение или, скорее всего, возобновление под римским контролем Латинских празднеств в честь этого бога распространяли эту концепцию на Латинский союз. Таким образом, и в самом Риме, и в области римской гегемонии Тарквиний Гордый утверждал свою связь с верховным богом.

Упоминая о строительстве Тарквиния, Ливий (I, 56, 1) пишет «храмы» во множественном числе — templa deum. Уже из этого ясно, что возобновлением сооружения храма на Капитолии Тарквиний Гордый не ограничился. Его внимание привлек Бычий форум. Здесь, как ранее говорилось, Сервий Туллий воздвиг храмы Фортуны и Матер Матуты. Однако эта территория была местом гораздо более древнего культа — культа Геркулеса. Этот культ был издавна широко распространен во всем Западном Средиземноморье, в том числе в Тирренской Италии[2002]. Одним из мест этого культа была территория Бычьего рынка, само название которого связывают с историей Геркулеса: злой и сильный местный пастух Как, сын Вулкана, живущий на склоне Авентина, попытался похитить часть быков, которых Геркулес после победы над Герионом гнал в Аргос, но Геркулес убил его, а правивший на Палатине Эвандр дружески принял сына Юпитера, который и воздвиг на этом месте алтарь (Liv. I, 7, 4–11; Dion. Hal. I, 39–40; Verg. Aen. VIII, 190–279; Prop. IV, 9, 1–20; Ovid. Fasti I, 543–583; Origo VII)[2003]. Вполне возможно, что появление в этом мифе Эвандра, одного из предшественников римских царей и создателя якобы поселения на Палатине, которое предшествовало основанию самого Рима, может указывать на очень большую древность культа[2004]. В Западном Средиземноморье был широко распространен миф о борьбе Геракла с Герионом и особенно о его подвигах на обратном пути, причем в разных регионах Геракл сражается с какими-либо местными персонажами, как, например, на западе Сицилии с Эриксом[2005]. Так что, с этой точки зрения, в мифе о борьбе Геркулеса с Каком нет ничего странного. В Origo сохранился интересный вариант этого же мифа, в котором, однако, противником Кака выступает не Геркулес, а пастух Эвандра Рекаран, который из-за своей доблести и красоты был прозван Геркулесом[2006]. Автор ссылается на Кассия Гемину, анналиста II в., который поместил этот рассказ в историю об основании Рима и, может быть, других городов Лация[2007]. С другой стороны, Как был персонажем этрусской мифологии (с именем Каку, что является лишь этрусским произношением того же самого имени), который, однако, являлся не чудовищем, а пророком, присланным из Фригии. С его историей связаны братья Вибенна, являющиеся, как известно, вполне историческими фигурами[2008]. Образ этрусского Каку так непохож на чудовище римской мифологии, что этрусское заимствование представляется совершенно исключенным[2009]. Как и его сестра Кака были, видимо, персонажами местных сказаний, как, может быть, и Рекаран (Гаран), но связи с греками привели к замене пастуха на известного героя. Произойти это должно было очень рано, во всяком случае, до правления Тарквиния Гордого. Вплоть до 312 г., когда Ап. Клавдий Цек передал этот культ общественным рабам, наследственными жрецами Геркулеса являлись роды Пинариев и Потициев, которых сделал жрецами сам Геркулес (Liv. I, 7, 13–14)[2010]. Потиции и Пинарии действительно принадлежали к очень древним патрицианским родам, которые при этом не были самим могущественными, и в республиканское время их члены не очень-то часто занимали высокие посты[2011]. Плутарх (Lie. et Numa 25 [3]) сохранил известие о современнике Тарквиния Гордого Пинарии, жена которого со странным именем Талия поссорилась со своей свекровью Геганией. Как говорилось ранее, в одном из вариантов сказаний о Сервии Туллии Гегания считалась супругой этого царя. Возможно, за этим рассказом кроется какая-то история о противостоянии сторонников Тарквиния Гордого, к которым принадлежал Пинарий, с кругами, близкими к предыдущему царю. И то тоже могло быть каким-то образом связано с вниманием Тарквиния к культу Геркулеса. Считать же культ Геркулеса фамильным только на основании наследственности его жречества в фамилиях Пинариев и Потициев нельзя. Известно, например, что в Вейях служение главной покровительнице города Юноне (Уни) тоже принадлежало одному определенному роду (Liv. V, 22, 4)[2012].

В свое время Сервий Туллий, как об этом уже говорилось, один из храмов Фортуны построил непосредственно на Капитолии, и это с учетом остановки строительства храма Капитолийской триады выглядело как вызов предыдущему царствованию. По-видимому, так же поступил Тарквиний Гордый по отношению к сервиевскому храму Фортуны на Бычьем рынке. Этот храм, вероятно, сгорел во время пожара и был восстановлен Тарквинием около 530 г., но украшен фигурой Геркулеса[2013]. Терракотовая композиция украшала крышу храма. Наряду с самим Геркулесом здесь была изображена Минерва, и содержанием композиции являлось представление Геркулеса Минервой собранию богов. В самом образе Геркулеса и избрании его апофеоза в качестве содержания столь значимого храмового украшения, явно видимого издалека, может быть, даже всему тогдашнему Риму, был заложен очень важный идеологический смысл. Ливий (I, 7, 15) пишет, что Ромул установил культ Геркулеса по чужеземному (т. е. греческому) обряду для выражения почитания бессмертия, порожденного доблестью (immortalitatis virtute partae). Существовала ли такая идея во времена Ромула, т. е. при самом основании Рима в VIII в., сказать трудно, да это в данном случае и неважно. Важно то, что идея бессмертия, определенного доблестью[2014], в римском сознании существовала, и Тарквиний явно рассчитывал на эту ассоциацию. Но возможно, что речь шла о еще более выраженной ассоциации. Много позже пара Геркулес-Минерва выражала идею апофеоза уже не умершего, а живого императора[2015]. Учитывая консерватизм религиозных представлений вообще и римского сознания в частности, можно предположить, что и во времена Тарквиния Гордого идея обожествления еще живущего правителя существовала, и царь эту идею настойчиво продвигал, поднимая над городским пейзажем фигуру Геркулеса, которого ведет к богам Минерва.

Возможно Тарквиния привлек еще один аспект мифа о Геркулесе и его борьбе с Каком. Уже говорилось, что жилищем Кака была пещера на склонах Авентина. Противопоставление Авентина Палатину издавна существовало в римской традиции: Палатин был связан с Ромулом, Авентин — с Ремом. С этой парой Ромул — Рем координировала пара Геркулес — Как. Носителю культуры и цивилизации Геркулесу[2016] противостоял звероподобный разбойник Как[2017]. Авентин же был тесно связан с деятельностью Сервия Туллия. Торжество Геркулеса над Каком, по-видимому, по мысли Тарквиния переносила на мифологическую плоскость его победу над Сервием Туллием и, следовательно, тем самым определяло свержение и убийство Сервия как триумф римской цивилизации над дикостью, воплощенной в фигуре сына чужеземки-рабыни, так же незаконно захватившего трон, как Как похитил быков Геркулеса.

Однако только этим он не ограничивался. Сам по себе сюжет апофеоза Геркулеса был, несомненно, заимствован из греческой мифологии, что и неудивительно, учитывая долговременность контактов римлян с эллинами именно в этом месте[2018]. Но сцена смерти и последующего апофеоза Геракла в греческом изобразительном искусстве встречается сравнительно редко[2019]. Зато этот мотив именно в VI в стал довольно широко распространяться в Этрурии и Лации. Порой Геракла представляет крылатая богиня, а часто именно Минерва-Афина, как, например, в Вейях. И везде Геркулес-Геракл предстает как символ власти, а правитель как воплощение этого героя, ставшего за его подвиги богом[2020]. Сразу же вспоминается история Писистрата, которого привела к власти сама Афина (Her. I, 60; Arist. Ath. Pol. 14, 3–4). Исследование этой истории показало, что речь шла не о вульгарном обмане, а о проявлении определенных черт религиозно-мифологического сознания, идентифицирующего конкретного смертного человека с божеством[2021]. Датировка этого эпизода возможна только приблизительно — 557–555 гг.[2022] Но в любом случае он произошел до прихода к власти Тарквиния Гордого. Знал ли он уже об этом событии? Учитывая оживленные связи с греческим миром, по крайней мере, с италийскими греками, которые, несомненно, поддерживали оживленные отношения с метрополией и не могли не знать о столь знаменательном событии, это вполне вероятно. Но главное в другом: римлянам (да и этрускам тоже) явно были свойственные такие же черты архаического сознания, какие способствовали успеху предприятия Писистрата. Режиму Тарквиния недоставало той формы легальности, которая все же имелась у греческих тиранов, и выдвижение на первый план обожествленного героя, лично сопровождаемого самой богиней, представлялось религиозной заменой человеческой легитимации.

Важен еще один аспект выдвижения в этом месте на первый план культа Геркулеса. Возвращаясь к цитате Ливия о введении Ромулом культа Геркулеса, надо отметить: что историк говорит об обряде в честь Геркулеса как о единственном чужеземном. Ливий, конечно, подразумевает греческий характер этого культа. Макробий (Sat. III, 6, 17), цитируя Варрона, прямо говорит о греческом обряде при отправлении культа Геркулеса на Бычьем рынке. Исследование выявило в этом культе и финикийские черты, роднящие римского Геркулеса с тирским Мелькартом[2023]. Выше уже говорилось, что район Бычьего рынка с далекой древности был местом встречи разноязычных торговцев — этрусков, греков, финикийцев. Правление Тарквиния Гордого было временем не только не прекращения, но скорее интенсификации внешнеторговых контактов Рима. Раскопки засвидетельствовали обилие здесь разнообразной греческой керамики, в том числе аттической и лаконской[2024]. Выдвижение культа Геркулеса, чужеземца, дружелюбно принятого предками римлян, в определенной степени выражало покровительство римского царя прибывающим иностранцам. Это были, конечно, торговцы, но не только они. Ливий (I, 56, 1) пишет, что для украшения храма Тарквиний приглашал мастеров (fabris) со всей Этрурии. Историк говорит о храме на Капитолии, но это действенно и для других построек того времени. В частности, воздвижение громадных терракотовых статуй на крышах сооружений было довольно широко распространено в Этрурии. Так, дворец в Мурло был украшен стоявшими на крыше статуями обожествленных предков[2025]. Подобными украшениями храма были статуи Минервы и Аполлона в Вейях[2026]. В то же время надо отметить, что этрусский Геркле в отличие от греческого Геракла и римского Геркулеса был, видимо, сразу же богом[2027]. Поэтому в образе Геркулеса нельзя, как кажется, видеть этрусское влияние. Может быть, даже можно говорить, что здесь слились разные иноземные влияния — финикийское и греческое в культе и обрядах и этрусское в украшении, и все это вместе стало символом связи тарквиниевского Рима с внешним миром.

Наконец, нельзя упускать еще один важный момент. Возобновляя строительство Капитолийского храма, Тарквиний Гордый связывал себя непосредственно с Тарквинием Древним, как бы минуя правление Сервия Туллия. Подчеркнутое выдвижение Геркулеса вело ассоциации еще глубже. Отцом Тарквиния Древнего и, следовательно, прадедом Тарквиния Гордого, как об этом уже шла речь, являлся Бакхиад Демарат, принадлежавший к Гераклидам. Поднимая значение Геркулеса и возвышая его фигуру над Римом, Тарквиний демонстрировал свою связь с этим божественным героем[2028]. По божественному праву потомок Геркулеса правил Римом. По-видимому, все эти ассоциации, связанные с культом Геркулеса, должны были окончательно легитимировать власть Тарквиния Гордого.

Этрусские мастера украшали римские храмы. А основная работа падала на римское простонародье. Ливий выразительно противопоставляет использование Тарквинием государственной казны (publica) труду простонародья (operis... ex plebe). Этот труд, по-видимому, не оплачивался. Дионисий (IV, 44, 1–2) также говорит о принуждении бедняков (πένητες) к общественным работам, вознаграждаемым лишь горсткой зерна (σΐτα... μέτρια). По словам Дионисия, ремесленники были вынуждены оставить свой труд и заняться работами по сооружению не только храма, но также цирка и клоаки. Дионисий утверждает, что патриции и плебеи взаимно радовались несчастьям друг друга: плебеи полагали, что патриции страдают справедливо (IV, 43, 1), а те, в свою очередь, ликуя по поводу страданий плебеев, даже забывали собственные несчастья (IV, 44, 3). Если верить этим сообщениям, то можно говорить о напряжении в отношениях двух частей римского гражданства, чем искусно пользовался царь. Тарквиний еще более усилил противоречия в обществе, отобрав из числа плебеев ему верных (πιστόν έαυτω) и составил из них воинский отряд. Греческий автор и военную службу, и общественные работы называет одним словом — χρείαι; в одном случае это πολεμικός χρείας, в другом — δημοσίας χρείας. По-видимому, это перевод латинского militia, какое использовал Ливий, говоря о тех же работах плебса. Таким образом, можно говорить, что Тарквиний ввел принудительную трудовую повинность, одной из форм которой была, пожалуй, военная служба. Это стало еще одним важным аспектом самовластного правления этого царя.

Дионисий подчеркивает набор воинов из числа плебеев, верных царю. Означает ли это, что из них формировался отряд личных телохранителей Тарквиния? О существовании такого отряда сообщает Ливий (I, 49, 2). Об особой охране (φυλακή) Тарквиния говорит и Дионисий (IV, 45, 1). Он же сообщает, что она состояла не только из местных жителей (έπιχωρίου), но и из чужеземцев (ξενικής). Сообщения о военной службе верных плебеев и о создании «охраны» даны Дионисием в разных местах. Уже это подсказывает, что речь идет о разных вещах. Различен и состав этих воинских подразделений. Для военной службы царь отбирал верных ему плебеев, т. е. уже римских граждан, а в состав φυλακή входили и граждане, и иностранцы. Ливий вообще не уточняет состав armatis corpus, но немного далее (49, 8) пишет, что Тарквиний стремился расположить к себе латинов, чтобы поддержка чужеземцев (peregrinis) делала более безопасным (titior) его положение среди граждан (inter cives). Хотя историк говорит об этом в контексте отношений римского царя с лидерами Латинского союза и особенно Мамилием, это замечание можно распространить и на создание им «корпуса» телохранителей. В таком случае можно полагать, что какую-то часть этого «корпуса» составляли латины. Не будучи гражданами, они, естественно, являлись peregrini, ξένοι, как их определяют Ливий и Дионисий. Они не могли быть никем иными кроме как наемниками. По-видимому, на тех же основаниях служили в «охране» и επιχώριοι. Каков был критерий их отбора, сказать точно невозможно. Но если уж для обычной военной службы отбирались только верные царю, то этот критерий тем более был важен при выборе телохранителей. Как уже говорилось, когда речь шла о военной реформе Тарквиния Древнего, этих телохранителей не надо смешивать с целерами, которые составляли отдельный корпус наряду с лейб-гвардией.

В связи со всем этим возникает еще один важный вопрос: как согласуется военная служба верных царю плебеев с центуриатной системой Сервия Туллия? Ни Ливий, ни Дионисий не упоминают ни ценз, ни набор войска в соответствии с ним. Ливий (I, 46, 5) говорит, что из-за переворота Тарквиния Гордого не успели сложиться обычаи государства (civitatis mores), введенные Сервием Туллием. Среди них был, несомненно, и обычай время от времени проводить ценз. Дионисий (V, 20, 1) приписывает консулам второго года республики, в том числе знаменитому Валерию Попликуле, восстановление ценза имущества и определения налогов, необходимых для войны, как это учредил Сервий Туллий, чего в течение всего царствования Тарквиния Гордого не делалось. Из всего этого становится ясно, что Тарквиний отменил практику проведения цензов, которая была восстановлена только уже после его изгнания[2029]. Однако обращает на себя внимание, что Дионисий говорит об оценке имущества (βίων) и определении налогов (εισφορών), но не о распределении воинов по классам и центуриям. Надо согласиться с замечанием В. Н. Токмакова, что после падения монархии первый консул Брут едва ли смог бы набрать «юношей» в новую армию, если бы сервиевская система не действовала[2030].

Если обратиться к событиям, связанным с падением монархии, то можно увидеть, что, по словам Ливия (I, 60, 2), лагерь радостно принял Брута (laeta castra accepere) и изгнал царских сыновей. Дионисий (IV, 85, 2–3) дает несколько более подробную версию, но сводящуюся к тому же самому: воины, узнав о постановлении народного собрания об изгнании царя и его семьи, не допустили (ούκέτι προσδέχονται) возвращения Тарквиния. Историк отмечает, что это решение воины приняли на собрании по центуриям (κατά λόχους). Таким образом, армия отказалась поддержать царя в его конфликте с гражданской общиной. Конечно, можно думать, что в изменившихся условиях даже «верные» предпочли оставить своего покровителя. Но известно, что несколько позже в самом Риме появились сторонники Тарквиния, которые пытались реставрировать монархию. Однако ничего подобного не наблюдается в армии. Можно говорить, что, во-первых, «верные» составляли только часть римского войска, и при этом, по-видимому, не очень значительную, так что они не решались открыто выступить в защиту своего покровителя. Во-вторых, армия в целом оставалась гражданским ополчением, для которого решения, принятые в Городе, имели силу закона, так что говорить о каком-то наемном войске не приходится. В-третьих, сохранялась центуриатная организация армии. Набранные Тарквинием наиболее верные ему плебеи могли составлять некий вид гвардии внутри армии, хотя никаких данных об их деятельности нет (или, по крайней мере, до нас не дошли), или же распределяться по центуриям, возможно, без учета их имущественного положения. Сохранение центуриатной структуры основной части армии (не считая телохранителей и целеров, а также еще сохранявшихся, по-видимому, частных отрядов sodales) естественно, ибо эта структура на тот момент лучше всего обеспечивала военное преимущество Рима. С другой стороны, отказ от проведения цензов давал царю максимальную свободу действий не только при наборе армии, но и при сборе необходимых для ее функционирования налогов.

Сохранилось и территориальное деление римского гражданства. Этот вопрос уже обсуждался ранее, и был сделан вывод, что Сервий Туллий создал (по крайней мере, первоначально) только одну сельскую трибу — Ромилию. В то же время, по словам Ливия (II, 21, 7), в 495 г. была создана 21 триба, т. е. в этом году насчитывалось уже 17 сельских триб. Еще раньше, в 504 г., число триб было увеличено после создания Клавдиевой трибы (Liv. II, 16, 5; Per. II). Клавдиева триба относится к тем, названия которых происходят от родовых имен, а вокруг самого Города располагались трибы, чьи названия связаны с топонимами[2031]. Поэтому можно полагать, что последние были созданы до 504 г. Не исключено, что некоторые из них появились еще при Сервии Туллии. Но это все же не очень вероятно. Вообще-то история появления новых триб на территории римского государства показывает, что они создавались по мере расширения самой этой территории. Однако относится ли это к ранним трибам, сомнительно. Их расположение (несмотря на некоторую условность картографирования) не совпадает с завоеваниями Тарквиния Гордого[2032]. Более вероятно, что была проведена некоторая административная реформа, в результате которой на месте одной сельской трибы Ромилии было создано несколько, и к ним, конечно, могли присоединить и какие-то части завоеванных территорий. Может быть, конечно, что сам Сервий произвел раздробление ранее созданной единой сельской на несколько отдельных округов, но никаких данных об этом мы не имеем. Во всяком случае, у Сервия Туллия не было никаких поводов для такого шага. Что же касается Тарквиния Гордого, то, может быть, не только (и даже не столько) расширение ager Romanus, сколько соображения внутренней политики могли подтолкнуть его к такой реформе. Она могла быть связана с запретом всяких сходок (συνόδους) сельчан (κομητών), членов курий (φρατριστών) и соседей (γετόνων) в городе и на полях, какие раньше устраивали для совершения различных священнодействий и принесения жертв. Это запрещение в современной науке толкуется различно[2033], но нельзя забывать самое простое толкование, какое дал Дионисий: царь боялся большого скопления людей, среди которых мог бы возникнуть заговор с целью его свержения. В принципе это запрещение (по тем же практически мотивам) полностью укладывается в логику подобных режимов. Достаточно вспомнить Писистрата, который делал все, чтобы сельчане не собирались в городе и обращались лишь к своему крестьянскому труду, дабы у них не было ни желания, ни времени заниматься общественными делами (Arist. Ath. Pol. 16, З)[2034]. Но ликвидировать эти низовые организации гражданского коллектива Тарквиний не мог, т. к. они со времени его предшественника служили лучшим средством набора армии и сбора налогов. Поэтому выход из такого положения он мог видеть в усилении контроля над ними. Если внутри городских стен царский контроль и так мог быть достаточно эффективным, то за ними эффективность контроля уменьшалась, и сохранение довольно большого территориального объединения в таких условиях могло быть опасным. Отсюда могло проистекать стремление Тарквиния раздробить прежнюю трибу и наряду с уменьшенной в размерах старой Ромилией создать ряд новых триб. Поэтому вполне вероятно, что те сельские трибы, которые прилегали непосредственно к Риму — Лемония, Камилия, Пупиния, Поллия и Вольтиния, были созданы Тарквинием Гордым[2035]. Определить время этой реформы невозможно. Но в результате ее изменилось соотношение между городом и округой. Если раньше четырем городским трибам соответствовала одна сельская, то теперь тем же четырем — шесть сельских. В правление самого Тарквиния такое положение никакой роли не играло, ибо трибы были лишены всякого политического значения. Но в будущем это создаст одну из самых характерных черт римской политической жизни — преобладание менее населенных и более консервативных сельских триб над более населенными и более радикальными городскими.

Позиционируя себя как реставратора досервиевской ситуации в государстве, Тарквиний, тем не менее, сохранил две важнейшие его реформы — трибутную и центуриатную. Это неслучайно. Вся деятельность Тарквиния Гордого была довольно рациональна и подчинялась одной цели — сначала захват, а затем расширение и удержание собственной власти. Отсюда кажущаяся непоследовательность его политики. Идя навстречу желаниям патрицианской верхушки, он отменил ценз и цензовое налогообложение, но в то же время, фактически исключив сенат из принятия решений, лишил эту верхушку всякого политического влияния. Восстановление подушного налогообложения больно ударяло по интересам плебса, особенно самой бедной его части. К этому прибавлялась тяжелая трудовая повинность, ложившаяся на самые широкие массы римского гражданства. Конечно, Тарквиний мог предпринимать те или иные шаги, выгодные определенным кругам римских граждан. Так, хотя вывод колоний преследовал в первую очередь стратегические цели, он мог несколько облегчить участь хоть какой-то части малоземельного или безземельного населения[2036]. Но эти и подобные демагогические мероприятия не меняли сути режима[2037]. В результате при Тарквинии царская власть полностью отделяется от общества и даже противопоставляет себя ему. Это не означает, что у царя не было никаких сторонников в обществе. События, происходившие вскоре после изгнания Тарквиниев, показывают, что такие сторонники были у него и в плебсе, и в патрициате. Первые консулы боялись промонархических выступлений плебеев[2038]. С другой стороны, заговор с целью монархической реставрации реально возник не в плебейской, а в патрицианской среде, причем заговорщики, как подчеркивает Ливий (II, 3, 2), были далеко не незнатными (neque tenui). Но сам быстрый и удачный характер переворота, когда народ поддержал Брута и его товарищей, о чем пойдет речь позже, показывает, что в целом римское общество было настроено если не против монархии как таковой, то против самого Тарквиния и его сыновей.

Как уже говорилось, образ Тарквиния Гордого в античной литературе всегда рисовался по образцу греческого тирана с приписыванием ему всего самого дурного, что характерно для тирана вообще. Некоторые ученые полагают, что такое акцентирование именно отрицательных черт правления Тарквиния стало плодом намеренной демонизации фигуры последнего царя с целью оправдания его свержения[2039]. Действительно, некоторые «грехи» Тарквиния по сути лишь повторяют деяния других царей. Он создал отряд телохранителей, но специальной стражей (praesidio firmo) окружил себя столь любимый традицией Сервий Туллий (Liv. I, 41, 6). Корпус целеров как личную гвардию царя организовал еще Ромул. Тарквиний Гордый использовал принудительный труд граждан для строительства не только храмов, но также цирка и клоаки. Однако точно так же поступил Тарквиний Древний. Сервий Туллий как будто бы не терроризировал сенат (во всяком случае, традиция об этом молчит), но рассказы Дионисия о его правлении полны эпизодами конфронтации с «отцами». Так что отрицать намеренное сгущение красок при описании царствования Тарквиния Гордого невозможно. В то же время делать из этого царя выразителя интересов плебса и даже чуть ли не его патрона тоже было бы явным преувеличением[2040]. Целью Тарквиния Гордого, как это уже подчеркивалось, была только его личная власть, и все остальное подчинялось этой цели.

Жесткая авторитарная политика Тарквиния вызвала напряжение в обществе. Вероятно, выражением этого напряжения стали слухи о зловещих предзнаменованиях, как, например, о змее, выползшей из деревянной колонны (Liv. I, 56, 4–5), или о коршунах, съевших орлиных птенцов на вершине пальмы и отогнавших от гнезда их родителей (Dio. Hal. IV, 63, 1–2). Стремясь пресечь негативные толкования этих слухов, царь направил специальное посольство в Дельфы (Liv. I, 56, 6–7). Цицерон (de re р. II, 24, 44) также упоминает об этом посольстве, но связывает его не с желанием получить от Аполлона прорицание по поводу страшного знамения, а с обычаем предков. Цицерон использует выражение a quibus ortus erat. Следовательно, речь идет об установлениях (institutis) не римского народа, а собственной семьи. Это полностью вписывается в политическую линию Тарквиния, тем более что и Ливий подчеркивает, что послами в Дельфы были направлены сыновья царя и сопровождавший их двоюродный брат Брут. Этот эпизод в том виде, в каком он рассказан Ливием, вызывает сомнения в его историчности, и было высказано мнение, что весь он является лишь объединением народных этиологических преданий с целью объяснения имени Брута, но сообщение Цицерона представляется вполне достоверным[2041].

Культ Аполлона не только был широко распространен в греческой среде, в том числе в Великой Греции, но и был хорошо знаком этрускам. Геродот (I, 167) рассказывает, что церетаны с целью умилостивить богов после злодейского убийства пленных фокейцев направили посольство в Дельфы и в соответствии с полученным прорицанием установили очистительные обряды[2042]. Этруски делали посвятительные дары в Дельфы[2043] и имели там свою сокровищницу (Strabo V, 2, 3; IX, 3, 8)[2044]. В Дельфах имели свою сокровищницу и массалиоты, связи с которыми римляне установили еще во времена Тарквиния Древнего, и нет никаких указаний на изменение этой позиции его внуком. Сокровищница массалиотов была построена в третьей четверти VI в.[2045], т. е. как раз во время царствования Тарквиния Гордого.

Поэтому само по себе обращение Тарквиния к Дельфийскому оракулу, уже имеющему международную славу[2046], неудивительно. В особо важных случаях этруски, как и греки, обращались именно к таким международно признанным оракулам, а не к своим или просто более близким территориально[2047]. В условиях распространения различных слухов о неблагоприятных знамениях Тарквиний вполне мог попытаться противопоставить им благоприятный, как он надеялся, ответ столь популярного и прославленного оракула, как дельфийский оракул Аполлона[2048]. Родственный характер посольства позволял (и это подчеркивал уже Ливий) сохранить в тайне ответ оракула и, может быть, публично интерпретировать его в выгодном царю свете. Сумел ли Тарквиний парализовать своим посольством неприятные слухи, неизвестно, но представляется, что напряжение в обществе едва ли исчезло. Война, которую начал Тарквиний против Ардеи, богатого города и, как кажется, единственного не признавшего римскую гегемонию, развивалась неудачно и свелась к осаде Ардеи. В этом городе концентрировались римские изгнанники, и война с ардеатами не могла быть популярной в среде, оппозиционной Тарквинию. В таких условиях малейший инцидент мог вызвать взрыв антимонархических настроений, и эпизод с Лукрецией, как бы его ни оценивать (о чем пойдет речь позже), мог стать поводом для выступления.

Подводя итог, надо сказать, что правление Тарквиния Гордого очень схоже с греческими тираниями, и эта схожесть еще более усиливается литературной традицией. Такое сходство объясняется типологическим родством этих двух форм личной авторитарной власти. Однако между ними существовала значительная разница. Греческая тирания рождалась в условиях смуты, и сама она являлась результатом ожесточенной внутренней борьбы, а будущие тираны выступали как лидеры определенных политических группировок. В Риме приход к власти Тарквиния происходил в совершенно другой ситуации. Его, конечно, поддерживала какая-то «команда», численность которой определить невозможно, но само его воцарение произошло практически в недрах царской семьи, хотя и публично на заседании сената в присутствии народа. Это был, если использовать терминологию более позднего времени, типичный дворцовый переворот, каких в истории различных монархий самых разных эпох было довольно много. Вторым важным (может быть, даже более важным) отличием явилось то, что греческая тирания (несмотря на субъективные стремления самих некоторых тиранов и их пропаганду) была отрицанием предшествующего режима, в то время как власть Тарквиния стала логичным продолжением (на деле оказалась и завершением) линии политического развития, характерной для предшествующих царствований, по крайней мере, начиная с Тарквиния Древнего, а частично и его предшественников. По-видимому, можно говорить, что с правлением Тарквиния Гордого завершился процесс формирования раннего государства, принявшего форму города-государства. Дальнейшее его развитие могло вести или к монархии восточного типа, или к античному полису[2049]. В римском обществе не существовало внеобщинного, царско-храмового сектора экономической и социально-политической структуры, как это было в странах Ближнего Востока. Поэтому объективные условия диктовали выбор второго пути. Но для его осуществления необходимо было ликвидировать монархию в том ее гипертрофированном виде, какой она приняла при Тарквинии Гордом.