Некоторые авторы, сурово оценивая как способ прихода Тарквиния к власти, так и его внутреннюю политику, более положительно говорят о его внешней политике, хотя и в этой сфере отмечали недостойность некоторых его приемов. Это понятно. Цель нового царя не отличалась от целей его предшественников — установить гегемонию Рима в окружающем пространстве. Но тактика Тарквиния Гордого оказалась более разнообразной, что диктовалось как характером его натуры, так в еще большей степени складывающейся ситуацией. Несколько изменились по сравнению с предшествующими царствованиями внешнеполитические приоритеты Рима. По словам Ливия (I, 55, 1), Тарквиний возобновил (renovavit) договор с этрусками. К сожалению, это сообщение историка слишком краткое, и поэтому невозможно говорить ни об этрусских городах, с которыми договор был возобновлен, ни о предшествующем договоре. Можно только предполагать, что речь идет о договоре, закончившем этрусскую войну Сервия Туллия. Может быть, тот договор был заключен на определенный срок, который истек[1880]; могли быть какие-либо другие причины его возобновления. То, что договор был просто возобновлен, говорит о том, что никаких новых условий он не предусматривал. Это было, видимо, выгодно этрускам, и нет никаких сведений об их акциях, направленных против Рима в правление Тарквиния Гордого. Римский же царь возобновлением договора показал свою незаинтересованность в распространении своей власти на какую-либо часть Этрурии. Приоритетом внешней политики Тарквиния Гордого стал Лаций.
В Лации Тарквиний продолжил традиционные войны с сабинами (Dion. Hal. IV, 51–52), которые по существу являлись бесконечными взаимными стычками из-за добычи. В это время в Лации появились новые враги. В речи, приписанной сыну Тарквиния Сексту Ливий (I, 53, 8), называет таким врагами уже находившихся в Лации вольсков, эквов и герников. С вольсками римляне столкнулись при взятии Суессы Помеции. Римляне штурмом овладели этим богатым и обильным (opulentam refertamque), как его называет Цицерон (de re р. II, 24, 44), городом, мужское население которого было безжалостно перебито, а женщины и дети превращены в рабов (Liv. I, 53, 2; Dion. Hal. IV, 50, 2-А)[1881]. Захват Суессы Помеции, как, видимо, и всего этого района позволил Тарквинию установить непосредственный контроль над важнейшими путями, соединяющими Этрурию и Кампанию[1882].
Суеса Помеция была старинным латинским городом[1883], но, как говорили и Ливий, и Дионисий к этому времени она была уже не латинским, а вольскским; Страбон (V, 3, 4) даже считал ее главным городом вольсков. По словам Ливия, Тарквиний первым начал войну с вольсками, которая с перерывами продолжалась более двухсот лет.
В вергилиевской «Энеиде» (VI, 503–560) вольски во главе с девой-воительницей Камиллой выступают врагами Энея и аборигенов. Конечно, считать на этом основании вольсков одним из древнейших народов Лация не стоит[1884]. По Дионисию (III, 41, 5), с вольсками воевал Анк Марций, который даже осадил их город Велитры. Страбон (V, 3, 4) приписывал Тарквинию Древнему захват вольскского города Апиолы, но Ливий (I, 35, 7) и Дионисий (III, 49, 1) недвусмысленно называли Апиолы латинсикми, и это более соответствует исторической обстановке[1885]. Впрочем, совсем не исключено, что первые и, насколько можно судить, неудачные попытки вольсков проникнуть в Лаций действительно могли относиться еще к довольно раннему времени. Но тогда это были лишь набеги. Если верить Дионисию, то акция Анка Марция была ответом именно на действия разбойников. Тарквинию Гордому уже пришлось иметь дело со стремлением вольсков поселиться в Лации.
Вместе с вольсками в Лаций стали проникать также эквы[1886] и герники. Судя по скудным остаткам их языка, все они принадлежали к италийским народам, говорившим на умбро-сабельских (оскских) языках и были родственны сабинам и самнитам[1887]. Они населяли внутренние, горные районы Апеннинского полуострова, а во второй половине VI в. двинулись к более плодородным равнинам Тирренской Италии. Их движение являлось частью общего передвижения народов внутренних районов Италии, жертвами которого, в конечном счете, стало большинство городов Великой Греции, а также некоторые латинские общины[1888]. Расселение вольсков, как и многих других италийских народов, проходило, по-видимому, в виде обычая «священной весны» (ver sacrum), когда определенная часть молодежи покидает родину и переселяется в другие места, создавая там новую общину[1889]. По долинам рек эти люди все глубже проникали в Лаций, обосновываясь там, и окончательно утвердились в начале V в.[1890] Эти народы представляли собой мозаику отдельных небольших общин, объединенных, по-видимому, в некие религиозно-политические и в то же время этнические союзы, называемые римскими авторами nomina, наподобие Латинского[1891]. Возникли ли эти союзы уже в то время, когда с вольсками столкнулся Тарквиний Гордый, сказать трудно. Вероятно, во второй половине VI в., когда вольски только начали утверждаться в Лации, они воспринимались как совершенно чужие, что и объясняет столь жестокое отношение римского царя к захваченному у них городу[1892].
Ничего не говоря о войне Тарквиния с эквами, Ливий (I, 55, 1) упоминает о заключении мира с ними[1893]. Слово рах обозначает противоположность войне, но конкретное содержание может быть различным. На каких условиях был заключен мир в данном случае, неизвестно. Во всяком случае, ни о каком подчинении эквов, как это было с вольсками Суессы Помеции, нет речи. Хотя никакие подробности этой войны неизвестны, сам мир оказался довольно прочным, и военные действия между римлянами и эквами возобновились только через много лет в совершенно иной политической ситуации[1894].
Политика Тарквиния по отношению к латинским общинам была более разнообразна. Ливий (I, 53, 4 — 54, 10), Дионисий (IV, 53–58), Овидий (Fasti II, 690–710), Флор (I, 7, 5–7) подробно рассказывают о захвате Тарквинием Габий. Особый интерес авторов к этому событию связан с историей о коварстве Тарквиния и его сына Секста, с помощью которого римский царь только и сумел взять этот город[1895]. Рассказывается, что Секст, притворно назвав себя страдающим от отца и даже избитым им (для чего даже нанес себе раны на тело), перешел на сторону габийцев. Завоевав у осажденных доверие, он развязал интриги, жертвами которых пали руководители города, после чего горожан, оставшихся без лидеров, римляне легко сломили. В том виде, в каком эта история вошла в античную традицию, она слишком напоминает известный сюжет Геродота (III, 150–160) о Зопире, который во время осады Вавилона персидским царем Дарием изувечил себя и в таком виде перешел на сторону вавилонян, а затем, возглавив оборону вавилонской крепости, открыл ее ворота персам[1896]. Рассказы о подобных уловках завоевателей встречаются неоднократно. Поэтому принимать всерьез эту историю довольно трудно. Это, однако, не отменяет самого факта подчинения Тарквинием Габий[1897].
Подчинение Габий было, однако, обусловлено определенным договором (Dion. Hal. IV, 58, 3–4), по условиям которого город сохранял свою автономию, его жители — свое имущество, и все граждане Габий получали равные права с римлянами (την 'Ρωμαίων ίσοπολιτείαν). Это — новое явление в римской политике по отношению к подчиненным городам. Это немного напоминает поступок Тарквиния Древнего в Коллации, который тоже был сохранен как самостоятельная община, но он был подчинен племяннику царя Аррунту (Dion Hal. Ill, 50, 3). В Габии же никакой римский наместник направлен не был; город, по словам Дионисия, был возвращен (άποδιδόναι) самим его жителям. Следовательно, город полностью сохранил свое политическое устройство и всю свою территорию[1898]. Варрон (de 1. L. V, 33), говоря о различных видах ager, называет ager Gabinus наряду с ager Romanus. Ссылка на авгуров говорит о том, что это, скорее всего, не политико-административное, а религиозное деление[1899]. И все же то, что ager Gabinus назван отдельно, свидетельствует, что в римском сознании Габии и его округа занимали особое место. Каково было положение Габий в политико-административно системе римского государства, не очень ясно. То, что договор был «равный» (foedus aequm), несомненно[1900]. Обращается внимание на то, что Тарквиний, по словам Дионисия, назвал габийцев «друзьями» (φίλοι), а не 'Ρωμαίοι, и что в подложном письме Тарквиния габийскому лидеру Антистию Петрону царь якобы обещал римское гражданство. На этом основании делается вывод, что Габии являлись равноправной союзной общиной, а не муниципием, каковым они стали только в результате Союзнической войны[1901]. Однако и речь Тарквиния, и его содержание его письма (если принять, что Дионисий все это правильно воспроизвел) объясняются конкретными целями, и его слова не являются юридически точными дефинициями. Более убедительна ссылка на указание, что только в 90 г. Габии, как Тибур и Пренесте, стали полноправными римскими муниципиями[1902]. Но и этот аргумент не полностью убеждает. Поэтому вопрос, по-видимому, надо оставить открытым. Необходимо, однако, подчеркнуть, что в любом случае речь идет о новой тактике римского царя по отношению к подчиненным общинам. Такая община не полностью инкорпорируется в римское государство, как это было при первых царях, но, приобретая юридическое равенство с Римом, остается самостоятельным организмом.
Было высказано мнение, что Габии оставались формально самостоятельной общиной во главе со своим царем, каковым был Секст, назначенный на этот пост своим отцом[1903]. Основанием для такого мнения, в первую очередь, является фраза Ливия (I, 60, 2), писавшего, что после изгнания из Рима Секст удалился в Габии как будто в свое царство (tamquam in suum regnum). Однако стоящее впереди наречие tamquam (как будто, наподобие) показывает, что подлинным царством Секста Тарквиния Габии не были. Более определенно говорит Дионисий (IV, 58, 4; 85, 4): Тарквиний назначил Секста царем (βασιλέα των Γαβίων... άποδείξαν). Но это противоречит договору, упомянутому несколько выше самим же Дионисием, условиями которого, как уже говорилось, было сохранение местного политического строя и равноправие габийцев с римлянами. Между тем, в подлинности договора сомнений в настоящее время нет[1904]. По словам Дионисия, этот договор был выставлен в храме Юпитера Фидия (Семона Санкта), и существовал еще в его время. Сам этот храм — довольно древний и, действительно, мог восходить к царской эпохе[1905]. Другое дело, что Секст мог рассматривать город как свою вотчину. Но то, что габийцы убили его, показывает ошибочность такого его взгляда.
Пристальный интерес Тарквиния к Габиям был неслучайным. Он мог быть обусловлен славным прошлым города, который, по преданию, был, как и Рим, основан Альбой Лонгой (Verg. Aen. VI, 773). Этот город был связан с преданием об основании Рима: там якобы жили долгое время юные Ромул и Рем, отправленные туда для получения греческого воспитания (Dion. Hal. I, 84, 5; Plut. Rom. 6). Габии как город действительно, возникли в VIII в.[1906]. Но самое важное в этом плане — это находка именно в этом городе самой пока древней греческой надписи, сделанной на черепке кувшина и датируемой первой четвертью VIII в.[1907]. Подчинение Габий могло означать присоединение к древней традиций. Но еще важнее для Тарквиния было, пожалуй, стратегическое положение Габий. Город был расположен между двумя небольшими озерами на важном для Рима пути в южную часть Лация и далее в Кампанию. Этот путь пытались взять под свой контроль эквы[1908]. Недаром Ливий (I, 55, 1) связывает овладение Тарквинием Габиями и заключение мира с эквами[1909]. Тогда же он возобновил договор с этрусками. По-видимому, подчинение Габий настолько усилило Рим, что римский царь мог уже спокойно развернуть дипломатическую деятельность, укрепляя свое положение не только войной, но и заключением соглашений с соседями. Это же усиление позволило Тарквинию на некоторое время вообще прекратить войны и заняться внутренними делами (Liv. I, 55, 1).
Среди городов, захваченных Тарквинием, Флор (I, 7, 5), кроме Суессы Помеции и Габий, упоминает также Ардею[1910] и Окрикул. Использование им глагола capio в форме capta sunt говорит о насильственном захвате этих городов. Города, упомянутые Флором, явно были не единственными, какие подчинил Тарквиний. В первом римско-карфагенском договоре перечисляются города, подчиненные римлянам (Polyb. III, 22, 11–12). Сейчас не место рассматривать этот договор, который, по словам Полибия (III, 22, 1), был заключен почти сразу же после изгнания Тарквиниев и, следовательно, в какой-то степени подводит итог внешнеполитической деятельности Тарквиния Гордого. В договоре упомянуты Ардея, Анций, Лаврент, Цирцеи, Таррацина. Но ими римские владения не ограничивались, ибо в договоре перечисляются только приморские города, которые могли бы стать жертвой нападений карфагенян, но далее указываются и другие города латинов (άλλον... Αατίνων), которые, по-видимому, были расположены в глубине латинской территории. В договоре все они названы ύπήκοοι — подчиненными, подданными[1911]. Само это определение не означает, что упомянутые общины потеряли свою автономию. В тексте договора, который Полибий перевел на греческий язык, каждая такая община названа δήμος. В латинском оригинале могло стоять populus[1912]. На этом основании можно предполагать (но только предполагать), что каждый из этих городов являлся автономной общиной. Понятие ύπήκοοι подразумевает, что полноправного римского гражданства они не имели и, следовательно, не имели отношения к системе римских триб.
В некоторые захваченные города Рим вывел свои колонии. Как ранее говорилось, создание первой римской колонии Остии приписывается Анку Марцию. Но этот вопрос еще спорный. Более определенно можно говорить о создании колоний Тарквинием Гордым[1913]. Ему приписывается вывод двух колоний — Сигнии и Цирцей (Liv. I, 56, 3; Dion. Hal. IV, 63, 1). Дионисий пишет, что Цирцеи были основаны по расчету (κατά λογισμόν), а Сигния вообще случайно (έκ ταύτομάτου). Расчет Тарквиния по поводу Цирцей, по Дионисию, состоял в удобном расположении места посреди самой обширной равнины Нация — Помптинской и вблизи моря. Трудно, конечно, принять мысль о случайности основания Сигнии. Это место было чрезвычайно выгодно в стратегическом отношении, занимая важные высоты, господствующие над путями[1914]. В этот район внедрялись вольски и эквы, и его занятие в сложившихся условиях было очень важно. Недаром позже, уже в 495 г., во время войны молодой республики с латинами, как пишет Ливий (II, 21, 7) сюда было направлено дополнительное число колонистов (suppleto numero colonorum). Несмотря на недавний скепсис, сейчас можно считать сообщения Ливия и Дионисия в основном достоверными[1915]. По словам Ливия, цели создания этих двух колоний были стратегические — для защиты Рима с суши и с моря (presidia urbi terra marique). Они создавались, особенно Сигния, для обороны города от вольсков и эквов[1916]. С другой стороны, Ливий, говоря об отправлении в Сигнию дополнительных переселенцев, называет их coloni. Дионисий говорит о πόλεις άποικίσας. Стратегические цели не исключали наделения переселенцев землей. И в дальнейшей римской (и латинской) колонизации те и другие цели сосуществовали, даже если инициаторы выведения колоний имели в виду в первую очередь военные нужды[1917]. Если не считать спорного случая с Остией, то Сигния и Цирцеи стали первыми римскими колониями. Если первые цари переселяли часть, по крайней мере, подчиненного населения непосредственно в Рим, увеличивая, таким образом, его демографический, а следовательно, и военный, потенциал, то Тарквиний стал выселять из Рима какую-то, пока явно очень небольшую, часть населения в колонии, имея в виду те же самые военно-политические цели[1918]. Созданные колонии становились центрами окружающих территорий и, таким образом, инструментом римской гегемонии[1919]. Сами колонии, создаваемые по образцу Рима[1920], в юридическом плане уже в то время рассматривались, вероятнее всего, как часть метрополии. Центростремительная политика более раннего времени сменилась центробежной. Сигния и Цирцеи стали «первой ласточкой» одного из очень важных будущих путей подчинения Италии.
Наряду с завоеванием ряда латинских городов и выведением колоний на подчиненные территории Тарквиний стремился добиться гегемонии Рима во всем Нации. Об этом ясно говорят включенные в первый римско-карфагенский договор условия, которые показывают если не гегемонию Рима, то его претензию на нее (Polyb. III, 22, 12–13). В договоре запрещается карфагенянам сооружать укрепления в Нации и оставаться там на ночь в случае их вторжения с враждебными целями. Рим явно желает предстать гарантом безопасности всего Нация. Этому условию предшествовало включенное в договор требование, чтобы карфагеняне в случае захвата ими в Нации какого-либо города, не подчиненного Риму, вернули его в целости, но не его жителям, а римлянам (έάν δέ τινες μή ώσιν ύπήκοοι... 'Ρωμαίοις άποδιδότωσιν άκέρατον). Таким образом, весь Наций признается по этому договору сферой римского влияния[1921].
Стремясь к реализации этой гегемонии, Тарквиний использовал политику личных связей, как, впрочем, поступали и греческие тираны[1922]. Проявлением этого стал брак дочери Тарквиния с тускуланцем Октавом Мамилием (Liv. I, 49, 8–9; Dion. Hal. IV, 45, I)[1923]. Нивий называет его princeps nomini Latini, отмечая при этом, что такое положение он занимал уже давно (longe). По словам Дионисия, он был самым знатным из латинов (έπνφανέστατος έκ του Λατίνου εθνυς). Использование этими авторами слов nomen Latinum и Λατίνου έθνος говорит о существовании в это время Натинского союза, виднейшим лидером, если не главой, которого являлся Мамилий, а Тускул занимал в нем ведущее место. Установить свою гегемонию в союзе Тарквиний мог путем либо глобального столкновения с ним, либо установления дружеских отношений с Тускулом и его главой.
Хотя римляне и не упускали случая захватить тот или иной латинский город, как Габии или Анций, в целом Тарквиний предпочел использовать второй путь. Род Мамилиев возводил свое происхождение к Одиссею, считая себя потомками Телегона, сына Одиссея и Кирки[1924]. Подобные фиктивные генеалогии возникли в довольно глубокой древности и должны были укрепить авторитет того или иного аристократического (или претендующего на знатность) рода[1925]. Уже один этот факт говорит о значительной роли Мамилиев в Тускуле. Эта роль оказывается еще большей, если учесть, что сам Тускул считался основанием Телегона (Ovid. Fasti III, 92; IV, 72; Sil. It. VII, 692–693). Ливий (I, 49, 9) говорит о многочисленных родственниках и друзьях Октава Мамилия (multos... cognatos amicosque). Он явно возглавлял могущественный род, опиравшийся на довольно широкую поддержку в среде тускуланской аристократии.
Союз с Октавом Мамилием, скрепленный браком с ним дочери, усиливал позиции в Латинском союзе как Тускула, возглавляемого Мамилием, так и Рима, управляемого Тарквинием. Этого не могли не понимать соперники того и другого. По-видимому, выразителем их позиции стал Турн Гердоний, происходивший из Ариции (Liv. I, 50, 3; Dion. Hal. IV, 45, 4)[1926]. За личным столкновением Мамилия и Гердония явно стояло соперничество Тускула и Ариции. Возможно, Гердоний тоже хотел стать зятем Тарквиния (Dion. Hal. IV, 47, 3–4), поскольку это явно укрепляло бы позиции и Ариции, и его самого. Конфронтация закончилась обвинением Гердония в попытке захватить единоличную власть в союзе и в подготовке убийства и Тарквиния, и старейшин латинских общин (primoribus populorum, επιφανέστατους) и его казнью (Liv. I, 50–51; Dion. Hal IV, 45–48). Многие детали рассказов Ливия и Дионисия едва ли историчны. И речи протагонистов событий, как они переданы особенно Дионисием, несут ясный отпечаток позднейшей риторики, и коварный способ якобы доказательств вины Турна, повторяющий способ расправы с Антистием Петроном в Габиях (Dion. Hal. IV, 57) и являющийся скорее всего литературным топосом, не могут быть достоверными. Но историческим является отражение соперничества как между Мамилиями и Гердониями, так и между Тускулом и Арицией (и, может быть, некоторыми другими латинскими общинами), а также стремления конкурентов заручиться поддержкой все более усиливающегося Рима[1927].
Заключение союза с Мамилием явилось самым ярким, но не единственным проявлением «личной дипломатии» Тарквиния. Ливий (I, 49, 8) говорит о стремлении римского царя связать с собой латинских старейшин (primoribus) узами гостеприимства (hospitia) и родства (adfinitates). Adfinitas — это родство не по крови, а по браку, и в качестве примера Ливий и приводит женитьбу Мамилия на его дочери. Поскольку никакие другие случаи подобного рода ни один автор не упоминает, можно полагать, что такой брак и остался единственным. Иначе обстоит дело с hospitium. Эта форма взаимоотношений является одним из самых древних институтов, регулирующих отношения между различными людьми и общинами, Таковой она была также в Риме и Италии вообще. При некоторой неопределенности «гостеприимство» включало в себя взаимные обязательства, взаимное покровительство и наследственность этих отношений[1928]. Именно на основании того, что Эней стал «гостем» (fuisse in hospituim) Латина, троянцы смогли остаться в Италии, а сам Эней — стать мужем Лавинии и основать город (Liv. I, 1, 9–11). После галльского разгрома римляне в благодарность церитам за принятие ими римских жрецов и святынь решили заключить с ними договор о гостеприимстве (Liv. V, 50, 3). Гостеприимство римлян позволило этрускам из разбитого войска Аррунта поселиться в Риме, получив там, по-видимому, и гражданство[1929]. Путь использования hospituim в политических целях открыл Сервий Туллий. Он, по словам Ливия (I, 45, 2), publice privatiumque установил отношения гостеприимства и дружбы с латинскими аристократами (proceres) и использовал их, как ранее говорилось, для создания федерального святилища Дианы на Авентине[1930]. Тарквиний, по-видимому, расширил эту практику, укрепляя с ее помощью уже непосредственное политическое влияние в Лации, превращая латинских proceres в своих «агентов влияния».
Как утверждает Ливий (I, 50–52), в результате таких действий Тарквиний приобрел большое влияние (magna auctoritas) в латинской знати, что позволило ему не только погубить выступившего против него Турна Гердония, но и добиться заключения с латинами нового договора, который предоставил Риму превосходство (superior res). И уже на основании этого договора римский царь приказал (indictum) латинским юношам вооружиться и фактически слиться с римской армией[1931]. По-видимому, речь шла о создании единого римско-латинского войска под командованием римского царя[1932]. Создание такого войска в известной степени оформило гегемонию Рима в Латинском союзе[1933]. Опорой этой гегемонии стали capita nominis Latini (Liv. I, 52, 4), с которыми Тарквиний, как об этом говорилось, установил личные связи.
Выражение capita nominis Latini говорит о том, Тарквиний в число глав Латинского союза не вошел. Гегемония Рима не означала его вхождение в союз. Рим и Латинский союз оставались разными политическими единицами[1934]. Латинские общины не считались подданными Рима, как это и определено в римско-карфагенском договоре. Отношения между латинами и римлянами определялись особым договором (foedus). Текст этого договора до нас не дошел, но, судя по словам Ливия (I, 52, 5), его важнейшим условием было признание римского царя главнокомандующим союзным войском. Это фактически давало возможность Тарквинию определять и внешнюю политику Латинского союза. Поэтому Тарквиний как реальный глава всего союза (в отличие от глав отдельных городов) был заинтересован в его сплочении, в отсутствии внутренних противоречий, в мирном сосуществовании внутри него. Этой цели служили Латинские праздники (feriae Latinae)[1935].
Латинские праздники устраивались ежегодно на Альбанской горе, где их главным героем был Юпитер Лациарис, верховный покровитель всего nomen Latinum. Вводя капитолийский культ Юпитера Наилучшего Величайшего, Тарквиний Древний, в частности, демонстрировал превосходство этой ипостаси верховного бога над Латинским Юпитером и, соответственно, первенство Рима над Лацием. Его внук, восстанавливая культ, введенный дедом, тем не менее, решил использовать латинскую ипостась в своих политических целях. Одной из важнейших черт feriae Latinae было священное перемирие, а совместное жертвоприношение по установленным нормам, как и жертвоприношения в отдельных городах, но в одно и то же время, сплачивало латинские общины. Этого-то и добивался Тарквиний. Feriae Latinae относились к так называемым conceptivae, т. е. они не имели точной привязки к определенному дню[1936], и это давало возможность Тарквинию назначать их в любое угодное ему время. Дионисий (IV, 49) приписывает само учреждение этих празднеств Тарквинию Гордому. Это вызывает сомнения в науке, тем более что традиция сохранила и другие сведения о времени их возникновения[1937]. Вероятнее всего, это были действительно очень древние празднества, восходившие к глубокой древности, по крайней мере, к тому времени, когда центром Лация являлась Альба Лонга[1938]. Не исключено, что после разрушения этого города традиция этого празднования прервалась, и Тарквиний их возобновил и, по-видимому, трансформировал в соответствии со своими целями[1939]. Он использовал этот древний праздник и, по-видимому, придал ему новое значение, сделав его не только символом этнического и культового единства латинов, но и религиозной скрепой военно-политического объединения, которое он создавал (или стремился создать). Центром празднеств стал храм Юпитера Лациария, построенного опять же по инициативе Тарквиния на Альбанской горе. Общесоюзный культ Юпитера Лациария, отправляемый в храме на Альбанской горе, которая в это время уже принадлежала Риму, придавал римской гегемонии в Лации сакральную основу[1940]. Недаром Дионисий (IV, 49, 3) пишет, что высшая власть над святынями (τήν ήγεμονίαν των χερών) принадлежала римлянам.
Эти события привели к определенной стабилизации политической ситуации в Лации. Латинские общины в целом признали римскую гегемонию. Восстановление «латинских празднеств» обеспечивало внутреннее спокойствие. Показателем этого спокойствия может являться распространение во всем Лации латинского алфавита в той его окончательной форме, в какой он сохранялся в течение нескольких последующих веков. Этой формой являлась именно римская[1941]. Построенный в это время в Велитрах новый храм в своем плане и украшениях подражал римскому[1942]. Принятие всеми латинами римской формы алфавита и постройку храма по римскому образцу можно рассматривать как своеобразное выражение признания гегемонии Рима.
Исключением являлась Ардея, которая, по-видимому, в Латинский союз не входила. По словам Ливия (I, 57, 1), населявшие ее рутулы были тогда самым богатым народом (diviis praepollens), а Дионисий (IV, 64, 1) говорил о процветании ардеатов, которые были богаче всех других городов Италии. Богатство Ардеи доказывается украшением ее храмов. Не менее важным было то, что Ардея, очень вероятно, сама претендовала на гегемонию в Нации, а ардеатское святилище Венеры — на роль федерального в противопоставлении тем, что находились в Альбе и Ферентинской роще[1943]. По Дионисию, поводом для начала войны со стороны Тарквиния было то, что ардеаты принимали беглецов из Рима и даже сотрудничали с ними ради их возвращения[1944]. Автор утверждает, что это был лишь повод, в то время как реальной причиной было стремление захватить богатства Ардеи для пополнения истощившейся римской казны. Но официальное выдвижение повода свидетельствует о концентрации в Ардее римских изгнанников. С одной стороны, это объясняется невхождением Ардеи в Латинский союз и, соответственно, непризнанием римской гегемонии, а с другой стороны, показывает явное желание Ардеи с помощью изгнанников получить преимущество над Римом. Все это, естественно, вызвало решительное противодействие Тарквиния. Соперничество Рима и Ардеи вылилось в войну, которую начал Тарквиний Гордый. Город был сильно укреплен, и взять его штурмом не удалось (Liv. I, 57, З)[1945]. Началась осада, во время которой произошло свержение Тарквиниев.
Хотя отношения между Римом и Латинским союзом были оформлены договором, гегемония римского царя базировалась в основном на его личных связях с главами латинских общин. Предполагается, что такие же личные связи Тарквиний установил и с тираном Кимы (Кум) Аристодемом[1946]. Основанием для этого является сообщение Ливия (II, 21, 5), что Тарквиний после своего свержения и неудачных попыток вернуть трон был принят Аристодемом и умер в Киме в 495 г.[1947] Однако никаких сведений о каких-либо особых отношениях Тарквиния с Аристодемом до изгнания нет. Это не означает отсутствия связей между Римом и Кимой, поскольку последние являлись самым близким к Риму греческим городом, и, вероятнее всего, именно преимущественно оттуда шло греческое влияние. И эпизод с покупкой Сивиллиных книг, происходивших из Кимы[1948], тоже говорит о наличии таких связей. Но это все не означает связей римского царя именно с Аристодемом. Дионисий (VI, 21, 3), говоря о смерти Тарквиния в Киме, упоминает, что бывший царь умер среди врагов (παρ έχθροΐς). Кимейцы в отличие от некоторых этрусских городов и латинов не предпринимали никаких усилий для возвращения Тарквиния в Рим. Может быть выражение παρ· έχθροΐς не надо понимать буквально, и кимский тиран не был врагом Тарквиния, но и нет никаких оснований считать их друзьями. Во время царствования Тарквиния Кима подверглась нападению этрусков, вытесненных галлами, по-видимому, из долины Пада[1949], в союзе с умбрами[1950] и апулийцами попытались захватить Киму, но были разбиты Аристодемом, который и использовал эту победу как стартовую площадку для приобретения популярности и последующего захвата власти (Dion. Hal. VII, 4). Ни римляне, ни латины в этих событиях участия не принимали. По-видимому, политические интересы Тарквиния не выходили за пределы Лация. Не исключено, что заключение договора Тарквиния с этрусками, о котором упоминалось выше, дал возможность последним напасть на греков, не опасаясь римского (и латинского) вмешательства[1951].
Итогом внешнеполитической деятельности Тарквиния Гордого было фактическое почти полное объединение Лация под римской гегемонией, причем значительная часть области стала непосредственно подчиненной Риму. Другая сохраняла свою идентичность в качестве nomen Latinum[1952]. Латинские общины, официально сохраняя свою независимость, признавали первенство Рима. Явно сохранялся Латинский союз, объединенный вокруг святилища Юпитера Лациария на Альбанской горе и рощи Ферентины. Военно-политическая сущность этого союза была, вероятно, все же небольшой (хотя, по словам Ливия, союз как целое выступал контрагентом Рима при заключении договора), и гораздо большую роль играли личные связи Тарквиния с лидерами отдельных латинских общин. Как показывает договор с Карфагеном, Рим во внешнем мире позиционировал себя как покровителя всего Лация и его гаранта от внешних нападений. В Лации, таким образом, создавалась новая политическая структура, которую можно рассматривать как прообраз будущей Римско-Италийской федерации. Римская элита инстинктивно, совершенно этого не сознавая, нащупывала пути установления своей власти над Апеннинским полуостровом.