Реформы Сервия Туллия в огромной степени заложили основы римского общественного и государственного порядка. Но, как часто бывало в истории, судьба самого реформатора сложилась трагически.

Деятельность Тарквиния Древнего и Сервия Туллия последовательно укрепляла царскую власть. Тарквиний заложил основы для такого развития римской монархии. Сервий построил на этих основах само здание. Тарквиний еще был вынужден считаться с консервативной оппозицией и идти на компромиссы, Сервий имел все возможности действовать гораздо более решительно. Столкнувшись с активным недовольством «отцов», он обратился к народу, и, получив его поддержку, мог уже не обращать особого внимания на оппозицию[1854]. Оба царя заняли римский трон с нарушением принятых до этого норм. Тарквиний свел к минимуму междуцарствие, а ауспиции заменил (видимо, все же задним числом) слухами о его «коронации» самим Юпитером. Сервий Туллий пришел к власти фактически в результате «семейного сговора», а саму власть оформил голосованием комиций только уже после ее укрепления, когда никакая оппозиция уже не могла повлиять на исход решения собрания. Сенат же вообще остался вне принятия этого решения. В результате царская власть приняла самодовлеющий характер, встав над обществом и его институтами. Позиция Сервия Туллия фактически оказалась подобной положению греческого тирана[1855]. Его преемник Тарквиний Гордый[1856] продолжил линию, начатую Тарквинием Древним.

В историческую традицию Тарквиний Младший вошел как образец тирана, нарушавшего все принятые юридические и моральные нормы, что и привело к его свержению. Цицерон (de re р. II, 24, 44–25, 47) называет Тарквиния несправедливым и суровым господином (iniustus dominus et acerbus), который запятнал себя убийством лучшего царя, т. е. Сервия Туллия, был болен рассудком, ' страшился кары за свое злодеяние, а потому хотел, чтобы его боялись (metui se volebat). Характерно здесь использование Цицероном слова dominus. Слово dominus всегда означало господина в противоположность рабу[1857]. В том же сочинении Цицерон еще употребляет это слово, говоря (I, 45, 69), что при искажении лучшего государственного строя царь превращается в господина, аристократы (оптиматы) в клику, народ в толпу (ex rege dominus, ex optimatibus factio, ex populo turba). И во многих других случаях он использует слово dominus в резко отрицательном смысле. Так, выступая против аграрного закона (II, 16, 43), он обвиняет трибуна, что тот распродает Александрию и Египет, как господин. Можно привести и другие примеры употребления Цицероном слова dominus, когда он подчеркивает самовластное и не соответствующее римским ценностям поведение того, кого он обвиняет[1858]. Позже это слово долго сохраняло свое негативное значение. Так, по словам Светония (Aug. 53, 1), Август решительно отвергал все попытки назвать его господином[1859]. И Тиберий протестовал против того, чтобы его называли dominus (Suet. Tib. 27), а Дион Кассий (LVII, 8, 2) приводит его слова, что он для солдат — император, для рабов — господин (δεσπότης μήν των δούλων), а для остальных — принцепс. Поскольку наличие господина, как только что было сказано, подразумевает и существование раба, то смысл высказывания Цицерона ясен: в правление Тарквиния Гордого римский народ находился фактически на положении рабов. Естественным следствием такого положения стало изгнание Тарквиния и его семьи. Клавдий заявлял, что после того как нравы Тарквиния Гордого стали ненавистны государству, его и сыновей изгнали (CILXIII, 1668).

В античной историографии образ этого царя в большой мере формировался по образцу тиранов, как они изображались в греческой литературе. Цицерон, рассуждая о режиме, установленном Тарквинием, говорит, что этот строй стал очень скверным (deterrimum), и что это — такой владыка народа (dominus populi), какого греки называют тираном. Дионисий (IV, 41, 2) пишет, что Тарквиний презрел и плебеев, и патрициев, разрушил и уничтожил все обычаи и законы, и весь местный порядок, каким украсили город прежние цари, и изменил власть на такую, какая всеми признается тиранией (τυραννίδα). По существу то же повторяет Плутарх (Popl. 1), говоря, что Тарквиний пользовался властью не по царски (βασιλικώς), а надменно и тиранически (υ'βρίζοντα καί τυραννουντα). Это, однако, не означает полную литературность самой фигуры Тарквиния Гордого. Он, без всякого сомнения, — историческая личность[1860]. Если литературный образ Тарквиния и повторял типичные черты эллинского тирана, то его фактическая деятельность в значительной степени от деятельности тиранов Греции отличалась.

В связи с этим надо отметить, что, кроме Цицерона, латинские авторы термин «тиран» к Тарквинию Гордому не применяли, хотя и единодушно осуждали его преступления, начиная с убийства Сервия Туллия. Трактат «О государстве» был написан Цицероном во второй половине 50-х гг. I в.[1861], когда и перед кругом, близким Цицерону, и перед римском обществом вообще вставала проблема смены существующего режима личной властью, которая многими идентифицировалась с тиранией. Недаром после убийства Цезаря его убийцы заявили, что они убили царя и тирана (Арр. Bel. civ. II, 119)[1862]. Позже, когда тема тирании стала уже не столь актуальной, римские писатели предпочитали так Тарквиния не называть. Может быть, они сами подспудно ощущали разницу между греческим тираном и римским царем, даже в его наиболее худшем и преступном образе. Более того, Ливий (I, 53, 1; 3) счел необходимым отметить, хотя и не без оговорок, его полководческое искусство и сооружение им великолепного храма Юпитера, который достоин не только царя, но и римлян, и римской державы (Romano imperio), и самого места, т. е. Капитолия. Несколько позже Овидий (Fasti II, 688) писал, что Тарквиний был несправедливым мужем, но мощным в бою (vir iniustus, fortis ad arma tamen). Похожую характеристику правления Тарквиния Гордого через несколько столетий дал и Орозий (II, 4, 12), опираясь, видимо, на тот же пассаж Ливия.

О перевороте, совершенном Тарквинием, кратко сообщает Диодор (X, 1), но, к сожалению, сохранился лишь небольшой фрагмент этой части его сочинения. Дионисий (IV, 28–40) очень подробно рассказывает об обстоятельствах прихода к власти Тарквиния. Ливий (I, 46, 4—48) в целом рисует такую же картину, хотя и менее подробно, но приводя и такие детали, которые отличаются от повествования Дионисия. Более поздние авторы повествуют об этом еще более кратко, но практически не дают никаких сведений, какие бы отличались от рассказов Ливия и Дионисия. Видимо, ко времени появления римской историографии уже сложилось каноническое представление о Тарквинии, приобретшим власть преступным путем и превратившим ее в «господство».

Инициативу переворота традиция приписывает царской дочери Туллии. Она якобы была сначала женой младшего брата, смирного Аррунта, в то время как женой старшего, страстного Люция, являлась ее сестра. После же смерти Аррунта и жены Люция две похожие натуры соединились, причем практически без согласия самого царя[1863]. После этого оба супруга и решились на преступление. Дионисий рассказывает, что Сервий, опасаясь козней дочери и зятя, созвал сенат, на заседании которого обвинил Тарквиния в интригах, на что тот отвечал обвинением Сервия фактически в узурпации царской власти. Чтобы снять с себя это обвинение, Сервий созвал народное собрание, на котором заявил о готовности отказаться от власти, но собрание активно его поддержало. Тогда Тарквиний стал собирать своих сторонников и с их помощью на новом заседании сената, на которое явился уже в царском одеянии, снова обвинил Сервия, а затем во время шума и беспорядка, вызванного взаимными обвинениями, выбросил престарелого царя из здания и сбросил его с лестницы. Когда же Туллия, тоже явившаяся в сенат, заявила, что новая власть не сможет быть прочной, пока жив свергнутый царь, Тарквиний направил в погоню своих людей, которые и убили Сервия, а Туллия на колеснице еще и переехала труп отца.

Все это длительное и подробное повествование несет ясный оттенок литературности. В некоторых основных чертах оно повторяет фабулу рассказа об убийстве Тарквиния Древнего (III, 72–73). Тогда тоже сыновья Анка Марция сначала пытались свергнуть царя с помощью различных обвинений, а после неудачи составили заговор, приведший к убийству Тарквиния. И в том, и в другом случае царь, несмотря на зловредность противников, по благородству своего характера не предпринимал против них никаких активных действий, чем те и воспользовались, чтобы довести свои намерения до конца. Благородство царей еще более оттеняло в сочинении Дионисия низменность натуры их убийц. Конечно, и долгие речи, тщательно передаваемые автором, невозможно принимать за «чистую монету». Явилось ли все это сочинением самого Дионисия или взято им у своего источника (или источников), в данном случае неважно. Важно общее направление всего повествования.

Ливий опускает очень многое. В частности, он ничего не говорит о первой, неудачной попытке Тарквиния лишить тестя власти, хотя и упоминает о предварительной агитации Тарквиния, о которой ничего не говорит Дионисий. По словам Ливия, убедившись в подготовленности почвы, Тарквиний явился в сенат, где и обвинил Сервия Туллия, а когда тот явился в сенат, чтобы не допустить переворота, открыто выступил против царя, а затем сбросил его с лестницы, после чего послал следом за уходившим Сервием убийц, которые и покончили с ним. Как и Дионисий, Ливий завершает свое повествование рассказом об ужасном преступлении Туллии, переехавшей на колеснице окровавленный труп отца. Таким образом, несмотря на некоторое различие деталей и более краткое изложение событий, в целом рассказ Ливия не отклоняется от того, что сообщено Дионисием.

Оба автора приписывают возникновение самого замысла о перевороте Туллии. Оба, хотя и разными словами, передают ее главный довод в пользу такого деяния: царское происхождение Тарквиния. И позже, уже сам Тарквиний в сенате заявил, что он по праву занял царское кресло, потому что наследником власти царя является не сын рабыни, а его сын (filius regis regni heres)[1864]. Эта чеканная формула, приведенная Ливием, хорошо передает идею наследственности царской власти, и это снова возвращает нас к проблеме наследования этой власти в Риме. Первые представления о наследственном занятии трона появились, как об этом уже говорилось, у сыновей Анка Марция, но их претензии не реализовались. С воцарением Тарквиния Древнего царская власть вообще приняла совершенно иной характер. Власть же Сервия Туллия, как уже было сказано, фактически была ближе к власти греческого тирана, чем гомеровского басилея. Представляется, что ближе к пониманию проблемы наследования царской власти в Риме то предположение, которое было высказано ранее. По этому предположению, принципиальной разницы между царской властью в Риме и подобными институтами в других древних обществах не было, а избираемость каждого нового монарха до Тарквиния Древнего объясняется конкретными обстоятельствами: отсутствием у умершего царя взрослых мужских наследников. Приход к власти Тарквиния Древнего в этом плане стал государственным переворотом, и такая суть наследования еще более усилилось при занятии трона Сервием Туллием. Стремление Туллии и Тарквиния Гордого свергнуть Сервия стало естественным следствием такого положения вещей. Недаром его гибель, по словам Ливия (I, 48, 9) стало результатом внутреннего, т. е. внутрисемейного, преступления (scelus intestimum).

У Дионисия (IV, 40, 4) сохранился след и другой традиции о возникновении заговора Тарквиния Гордого. По его словам, инициатива принадлежала некоторым патрициям (των πατρικίων... τινας), недовольным внутренней политикой Сервия, который якобы благоприятствовал плебеям в ущерб патрициям. Они вовлекли в дело Тарквиния (Ταρκύνιον έπί τά πράγματα παραλαβεΐν), а затем совместно помогли ему захватить власть (συγκατασκευάσαν τήν αρχήν έκείνω) в надежде восстановить свое прежнее достоинство (ιδίαν άξίωσιν). И ни о какой Туллии здесь нет и речи. Весь этот пассаж вводится глаголом λέγω (говорить, рассказывать) и дан в форме accusativus cum infinitive. К сожалению, Дионисий не называет имен своих источников, ограничиваясь неопределенным «говорят» (λέγεται). Видимо, эта же традиция отражена в другом пассаже Дионисия (IV, 41, 2): там, где он говорит о презрении Тарквиния не только к плебеям, но и к патрициям, которыми он был приведен к власти (έπι τήν δυναστείαν παρήχθη).

Этот пассаж отличается от остального рассказа несколькими особенностями. Во-первых, его положение в общей ткани дионисиевского повествования. Автор приводит эту версию уже после долгого и подробного рассказа о событиях, связанных со свержением и убийством Сервия Туллия и после характеристики самого Сервия и его царствования, наподобие некоего необязательного приложения к основному рассказу. Во-вторых, его необычная для Дионисия краткость. Если предыдущее повествования занимает десять глав, да еще первые два параграфа следующей главы посвящены характеристике Сервия, то упоминание о второй версии укладывается всего в одно предложение. Вопреки своему обыкновению Дионисий не приводит здесь никаких речей и ограничивается довольно скупым пересказом версии. В-третьих, историк явно снимает с себя ответственность за содержание пассажа. Он сразу же оговаривается, что «говорят», как бы возлагая эту ответственность на безымянных авторов. Все это производит впечатление, что сама по себе эта версия Дионисию неинтересна, и он приводит ее лишь из-за своей добросовестности как историка. Правда, позже он как будто возвращается к ней, но уже в совершенно другом контексте, когда нужно подчеркнуть коварство и злокозненность Тарквиния. Такое отношение Дионисия к этой версии событий вполне понятно. В ней речь идет об обычном заговоре, и нет места для красочного рассказа о «яростной» Туллии, о коварном и неблагодарном Тарквинии, о благородном Сервии, о столкновении добра и зла, о высокой душе царя и низменном преступлении зятя и дочери. Отсутствие накаленного драматизма, вероятно, и побудило античных авторов не обращать на эту версию внимания, так что историки старались о ней и не упоминать. Конечно, сказанное не означает, что ее вообще забыли: ведь Дионисий откуда-то ее узнал, и были те, кто «говорил». Однако именно такая прозаичность рассказа и заставляет отнестись к этой версии с большим доверием.

Реформы Сервия Туллия имели огромное значение, и позже их значимость была не только оценена по достоинству, но и преувеличена. В последующей историографии даже возникло представление, что Сервий Туллий якобы даже хотел отречься от единоличной власти и освободить от нее родину (Liv. I, 48, 9; Dion. Hal. IV, 40, 3). И, если опять же верить Ливию (I, 60, 4), после изгнания Тарквиниев были созваны центуриатные комиции, на которых избрали первых консулов, в соответствии с записками (commentariis) Сервия Туллия[1865]. Но при жизни Сервия Туллия, во всяком случае, к концу его правления популярность царя была далеко не всеобщей. Ливий (I, 47, 7–12) рассказывает сначала об агитации Тарквиния, а затем о его обвинениях в адрес Сервия Туллия. На описание некоторых конкретных шагов интригана, возможно, повлияла атмосфера поздней республики с накалом политической борьбы и активностью демагогов. Так, в комментариях к соответствующему пассажу историка справедливо говорится, что обычай хватания людей за руки характерен для предвыборной борьбы республиканской эпохи[1866]. Но некоторые моменты кажутся относящимися ко времени Сервия Туллия и Тарквиния Гордого. Это в первую очередь касается тех групп римского общества, которые стали объектом демагогии Тарквиния. Дионисий (IV, 41, 2) утверждает, что Тарквиния привели к власти патриции. Сообщение Ливия более точное. По его словам, Тарквиний привлекал на свою сторону в первую очередь сенаторов из младших родов, напоминая им о благодеяниях Тарквиния Древнего[1867]. Эта группа сенаторов, по-видимому, имела основания быть недовольной Сервием Туллием. В сенате они занимали второстепенное положение, а реформы Сервия Туллия вообще уменьшили влияние сенаторов на политическую жизнь римского государства, так что minorum gentium patres могли чувствовать себя вообще выключенными из политической элиты, на нахождение в которой они так надеялись при проведении сенаторской реформы Тарквиния Древнего. К тому же, своим положением они были обязаны Тарквинию Древнему, и его внук явно играл на этом. Вторым объектом агитации Тарквиния являлись юноши (iuvenes), которых он привлекал дарами. Чрезвычайно интересны дальнейшие слова Ливия, что тот усилил свое влияние, в одних случаях давая огромные обещания (ingentia pollicendo), а в других — обвиняя царя в преступлениях (regis criminibus). И на это сообщение могло оказать влияние практика политической жизни поздне-республиканского времени. Но в сопоставлении с первыми сообщениями можно говорить, что преступлениями царя он, видимо, называл его реформы, выведшие, как только что было сказано, сенаторов младших родов из активной политической жизни.

Позже, уже увеличив свое влияние, Тарквиний, явившись в сенат, конкретизировал свои обвинения. Они сводились к следующим пунктам. Во-первых, Сервий — раб и рожден рабыней. Во-вторых, власть он получил, нарушив все прежние установления, без междуцарствия, без избрания комициями, без решения сената, но в дар от женщины. В-третьих, он из ненависти к знатным отнял у них землю и разделил ее между самыми низкими людьми. В-четвертых, ранее всеобщую тягость повинностей царь переложил на первых лиц государства, для чего учредил ценз, в результате чего более богатые стали открыты для зависти. Наконец, в-пятых, он в результате всегда мог воспользоваться имуществом этих богатых, чтобы показать свою щедрость самым бедным. Вся эта демагогия была построена на противопоставлении нового режима, созданного Сервием Туллием, старым порядкам. Знатные, обладающие благородством (honestate) противопоставляются тому же роду людей, из которых вышел сам, первые лица (primores) — самым низким (sordidissimi), более богатые (locupletiores) — самым бедным (ergentissimi). И в этом случае можно говорить о некотором влияния сравнительно недавней современности. Но лишь о некотором. Историки римской литературы признают, что Ливий был сторонником сената и оптиматов, и при столкновениях между плебсом и сенатом фактически стоит на стороне последнего[1868]. Но в данном случае наоборот: демагогия Тарквиния направлена на приобретение поддержки сенаторской олигархии. Его обвинения полностью соответствуют условиям, возникшим в Риме в результате реформ Сервия Туллия, когда критерием положения в обществе стало только имущественное состояние, когда противопоставление богатых и бедных (adsidui — proletarii) перешло на общественно-политический уровень.

Ливий, как и другие античные историки, заполняет свое произведение многочисленными речами. Однако в данном случае при передаче речи Тарквиния автор использует accusativus cum infinitivo, а это значит, что он ее излагает не буквально, а пересказывает. Это повышает степень доверия к изложению Ливия. Таким образом, можно говорить, что объектом тарквиниевской пропаганды были высшие слои римского общества, и, следовательно, именно они были в первую очередь недовольны реформами Сервия[1869]. На сенаторскую аристократию рассчитаны и обвинения в нарушении старых принципов интронизации царя. Тарквиний, если верить Ливию, умалчивает о том, что и Тарквиний Древний пришел к власти с нарушением этих принципов[1870], как и о том, что женщиной, даровавшей трон Сервию, была его собственная бабушка (или мать, как считает историк). Прямых указаний на недовольство царем другими слоями нет ни у Ливия, ни у других авторов. По словам Дионисия (IV, 37–38), народ активно поддержал Сервия, когда тот в ответ на происки Тарквиния собрал его на форуме, и лишь после того как народ разошелся по полям для сбора урожая, Тарквиний сумел произвести переворот. Ливий полностью умалчивает и о собрании на форуме, и о поддержке народа, но говорит (I, 48, 2), что во время перепалки между Тарквинием и Сервием в курию сбежался народ, и начался шум, так что стало ясно, что царствовать будет тот, кто победит (regnaturum, qui vicisset)[1871]. Это свидетельствует о том, что какая-то поддержка у Сервия имелась, но ее все же оказалось недостаточно для победы царя. Недаром Тарквиний сумел спокойно схватить престарелого Сервия и сбросить его с лестницы, а на улицах Рима свергнутого царя никто не поддержал. По словам Дионисия (IV, 38, 6), Рим был весь заполнен сторонниками Тарквиния, а друзей Сервия там не было. Этот рассказ Дионисия можно сравнить с его же повествованием о попытке сыновей Анка Марция свергнуть Тарквиния Древнего. Тогда, как рассказывает историк (III, 72, 3–7), вмешательство Сервия Туллия помогло Тарквинию удержаться на троне. Теперь на помощь самому Сервию не пришел никто. Возможно, что какое-то недовольство Сервием имелось не только в рядах сенаторской аристократии, но и в более широких кругах римского общества[1872].

Взятие власти Тарквинием явилось государственным переворотом в полном смысле этого слова. Ливий говорит о вооруженном отряде (agmine armatorum), с которым Тарквиний ворвался на форум, а Дионисий упоминает εταιρείας Тарквиния, заполнивших Рим. В «Дигестах» (XLVII, 22, 4) приведен один из законов XII Таблиц (VIII, 27), в котором устанавливается тождество греческой εταιρεία и римских sodales. Анализ использования этого термина Дионисием показал, что речь идет о группе сторонников как патрицианского, так и плебейского происхождения, объединенной узами верности со своим главой[1873]. Центуриатная реформа Сервия Туллия, как об этом уже говорилось, не исключила сохранение подобных военных союзов, объединявшихся вокруг знатных родов или отдельных их представителей. Такие sodalitates существовали и в более позднее время, как показывает упомянутый выше закон, и они при возникновении острой политической ситуации могли сыграть значительную роль, как это явно произойдет при свержении Тарквиниев. Недаром тот же закон требовал, чтобы соглашения sodales между собой не нарушали общественного закона (publica lege). Таким образом, можно говорить, что вокруг Тарквиния собралась довольно сплоченная группа людей, тесно с ним связанных, и эта группа и стала ударной вооруженной силой, с помощью которой он и произвел переворот.

В науке было высказано мнение, что убийство Сервия Туллия и приход к власти Тарквиния Гордого не было экстраординарным событием, а явилось проявлением этнографически засвидетельствованного правила замены одряхлевшего предводителя более молодым вождем[1874]. Такой обычай действительно зафиксирован в некоторых весьма архаичных обществах. В «историческое время» подобный обычай засвидетельствован у бургундов, которые свергали (но не убивали) своих королей (гендинос) в случае неудачи в войне или неурожая (Amm. Marc. XXVIII, 5, 14). Ни у каких других германских племен такой обычай не отмечен, да и у самих бургундов после образования королевства на территории Галлии от него не осталось никакого следа. Существование такого обычая не засвидетельствовано ни у одного народа Италии. Что касается Рима, то он в VI в. ушел уже очень далеко от этой архаики. Да и по отношению к предыдущим царям традиция не засвидетельствовала существования подобного обычая. Плутарх (Numa 21) утверждает, что Нума Помпилий прожил более 80 лет, но никаких рассказов о его свержении и убийстве не существует. Поэтому представляется, что события, связанные с убийством Сервия Туллия и приходом к власти Тарквиния Гордого являлись не воспроизведением архаического обычая свержения престарелого вождя, а государственным переворотом в чистом виде, как его и изображает вся наличная традиция. Он сопровождался активной агитацией, созданием групп сторонников (гетерий), организацией вооруженного отряда (по-видимому, из тех же гетайров), с помощью которого он и совершился.

Можно представить развитие событий. Реформы Сервия Туллия задели интересы сенаторской аристократии, а может быть и наиболее богатых слоев плебса. В своей речи в сенате, как она передана Ливием, Тарквиний обвиняет Сервия в переложении основной тяготы обязанностей на primores civitatis. Ранее, как уже говорилось, Ливий писал, что именно из этого слоя формировались всаднические центурии. Вероятно, именно этот слой был особенно недоволен цензовой реформой. Политические выгоды своего положения над классами всадники смогли ощутить только позже, лишь после ликвидации монархии, а фискальные тяготы проявились уже сразу после проведения реформы. Патрицианская знать в течение всего правления Сервия Туллия была настроена оппозиционно, и совсем не исключено, что, как и писал Дионисий, в этой среде возник заговор с целью устранения царя и замены его новой фигурой, которая вернула бы общество в досервиевское состояние[1875]. Такой фигурой мог представляться Тарквиний. Хотя источники описывают блестящие победы Сервия над этрусками, общая внешнеполитическая ситуация после вынужденного оставления Корсики римскими союзниками фокейцами, возможно, оказалась не очень-то благоприятной, что нанесло какой-то ущерб репутации царя. Не с этим ли связано недовольство Сервием юношей, т. е боевой силы римской армии? Всем этим воспользовался Тарквиний, стремившийся занять трон, который считал своим по праву. Практически, видимо, возник союз аристократической оппозиции и претендента. Не исключена в этом деле и роль Туллии, которую, однако, едва ли следует преувеличивать. Развивая агитацию среди знати, претендент сделал упор на представителей младших родов, своим положением обязанным Тарквинию Древнему. Агитация дала свои плоды, и вокруг Тарквиния собрались его сторонники[1876]. Патрицианский заговор не мог быть особенно широким, но тарквиниевская пропаганда явно увеличила число противников Сервия Туллия в сенаторской аристократии. Из наиболее активных сторонников (а частично, может быть, и из личных слуг или рабов) Тарквиний создал свой вооруженный отряд. Подготовив почву, претендент ворвался на форум, созвал сенат и объявил себя царем. Не имея фактически никакой реальной поддержки[1877], Сервий Туллий бежал, но на пути был убит посланцами Тарквиния[1878]. По словам историков (Liv. I, 49, 1; Dion. Hal. IV, 40, 5), Тарквиний даже запретил хоронить Сервия, который был тайно похоронен за городом его женой. А преступность самого переворота подчеркивается единодушным свидетельством традиции о нечестивом поступке Туллии, переехавшей на своей колеснице труп собственного отца (Var. De I. L. V, 159; Liv. 1, 48, 5–7: Dion. Hal. IV, 39, 3–5; Ovid. Fasti VI, 603–610; Val. Max. IX, 11, 1; Flor. I, 7, 3; de vir. III. VII, 19)[1879].

Этот переворот явился, как уже говорилось, закономерным следствием резкого укрепления царской власти, ставшей самостоятельным институтом, мало связанным с обществом и его установлениями. В этом плане не только режим Тарквиния Гордого, но и власть Сервия Туллия была подобием греческой тирании. Хотя реформы Сервия Туллия отвечали и интересам значительного большинства римского населения, во всяком случае, городского, и нуждам социально-экономического развития Рима, царь не имел широкой социальной опоры, а материальной опорой могла быть только армия, часть которой (всадники, возможно, активно, а значительная часть юношеских центурий, по крайней мере, пассивно) выступила против него. Переворот произошел на уровне элиты общества при отсутствии действенной реакции со стороны основной массы. Хотя этот переворот явился логичным следствием идущего политического процесса, свержение и убийство царя едва ли можно не считать экстраординарным явлением. Постепенное развитие римской монархии было прервано, и в процессе ее развития был сделан резкий скачок, приведший, как показали последующие события, к полному разрыву между властью и обществом.