Как уже говорилось, в античной историографии внешняя политика Сервия Туллия оказалась сравнительно малозначимой на фоне его активной внутриполитической активности. Однако в реальности эти две стороны деятельности царя были во многом связаны друг с другом. В результате активной внешней политики Тарквиния Древнего и самого Сервия Туллия Рим превратился в мощную региональную державу. Территория римского государства была самой значительной в Нации[1572]. Это принесло в Город значительные богатства. Успешные войны и связанный с ними приток богатств, естественно, повлияли на социальную структуру римского общества. По существу именно в это время возникает собственно сельская округа Рима. В середине VI в. произошел качественный скачок в развитии сельской частной собственности, выходящей за рамки ager publicus и несовпадающей с фамильно-родовой. Раскопки в непосредственном окружении Рима показали существование крестьянских хозяйств («ферм») двух видов. Первый — совсем небольшие хозяйства, владельцы которых жили в домах площадью не более 50 кв. м, состоявших из двух-трех комнат. Второй — более обширные, собственники которых обитали в жилищах площадью до 300 кв. м, а сами дома имели до десяти комнат[1573].

Может быть, уже тогда появились богатые жилища в самом Риме, как обширные дома на северном склоне Палатина[1574]. Они относятся уже к концу века, но не исключено существование подобных домов и в более ранее время. Это свидетельствует о растущей имущественной и социальной дифференциации римского общества. Именно в это время обустраивается portus Tiberinus. Там создается система плотин, и сам порт принимает форму полукруглого бассейна[1575]. Это ясно говорит о превращении Рима в значительный торговый центр. Соответственно со всем этим возрастает роль «среднего класса», который в значительной степени включал в себя людей, не входящих ни в родо-фамильные, ни в трибо-куриатные структуры. Внутренняя политика Сервия Туллия в огромной степени учитывала (даже если сам царь этого не сознавал) новые социально-экономические реалии.

Сервий Туллий пришел к власти как продолжатель Тарквиния и, если верить римской традиции, покровитель и защитник его семьи. И он действительно в значительной степени продолжал политику своего предшественника. Сервий продолжил строительную деятельность Тарквиния. Уже, по-видимому, в самом начале его правления пожар уничтожил комиций, и Сервий Туллий восстановил его, явно продолжая дело своего предшественника[1576]. По-видимому, в это же время было перестроено здание Регии, пышно украшенное терракотами, показывающими ясно этрусское и греческое влияние[1577]. Но если Тарквиний уделял основное внимание формированию сакрально-политического центра Рима, то Сервий расширил саму территорию города. Он присоединил к нему новые холмы. В этом согласны все античные авторы, упоминавшие этот акт Сервия Туллия. Однако в конкретике данного деяния имеются расхождения. Ливий (I, 44, 3) называет Квиринал и Виминал, но прибавляет к ним расширение Эсквилин (Esquiliae)[1578]. Дионисий (IV, 13, 2), опуская Квиринал, говорит о Виминале и Эсквилине. Наконец, Евтропий (I, 7) и Псевдо-Аврелий Виктор (7, 6) упоминают все эти три холма. Видимо, детали этого деяния исчезли из памяти, но убеждение, что столь значительное расширение городской территории было произведено Сервием Туллием, сохранилось. Если следовать буквально Ливию, то часть Эсквилина уже входила в городскую черту, и Сервий только увеличил эту часть, может быть, за счет всего холма[1579]. Квиринал и Виминал были заселены еще до Сервия. Так, на Квиринале следы поселения прослеживаются вплоть до IX в.[1580] Традиция связывает эти поселения с сабинами[1581]. На Эсквилине следы жилищ пока не обнаружены, но обширные некрополи, возникшие не позже VIII в., говорят о наличии здесь и какого-то поселения[1582]. Трудно себе представить, что между все растущим Римом и этими поселениями не существовало особых связей. Вполне возможно, что включение этих холмов в состав города стал официальным оформлением уже существующей ситуации[1583]. В результате Рим превратился в самый большой город региона. Его площадь составила 427 га, в то время как поверхность самого большого этрусского города Вей равнялась 190 га, а самого крупного латинского (Ардеи) — 85 га[1584].

С расширением города связано проведение нового померия и сооружение городской стены. Создание померия — священной границы города — было первым актом самого создания Рима. Его плугом, запряженным быком и коровой, провел сам Ромул, прежде чем приступить к сооружению городской стены (Plut. Rom. 11). Как говорилось в свое время, не исключено, что к этой стене имеют отношение археологические следы, обнаруженные на склоне Палатина и датируемые приблизительно 730–720 гг. Официальное расширение города потребовало, естественно, и проведения новой городской черты. При проведении первой черты Ромул, как подчеркивает Плутарх, следовал этрусским обрядам. Ливий (I, 44, 4) также ссылается на этрусков, говоря, что они птицегаданиями освящали пространство по обе стороны стены, что собственно и составляло померий. Такие же обряды были, несомненно, совершены и в этот раз. Ливий, правда, об этом молчит, но Дионисий (IV, 13, 3) о совершении различных церемоний, включая ауспиции, говорит определенно. По Тациту (Ann. XII, 23), право на проведение новой городской черты получали те, кто увеличил размеры римского государства. Видимо, победы над этрусками и приобретение Римом гегемонии в Латинском союзе стали основанием (по крайней мере, формальным) проведения Сервием Туллием этого акта.

Новые границы Рима были защищены стеной[1585]. Подготовку к постройке стены начал еще Тарквиний, но он едва ли успел приступить к самим работам. Следовал ли Сервий Туллий полностью планам Тарквиния, сказать трудно. Но если учесть, что стена должна была защищать город, занимающий теперь официально большее пространство, чем это было при Тарквинии, то можно, вероятно, говорить, что и стена должна была пройти иначе, чем это планировалось ранее. Очень возможно, что сначала Сервий защитил стеной Квиринал. Тщательное исследование найденных археологических материалов показало, что стена, защищавшая Квиринал, была построена около 575 г., т. е. в самом начале правления Сервия Туллия[1586].

Разумеется, это не была первая стена города. По Дионисию (III, 45, 1), стену построил Анк Марций. Археологи, как было только что сказано, нашли остатки и более ранних стен[1587]. Но стена Сервия на несколько веков определила официальные границы Рима. Юрист I в. П. Алфен Вар определял Рим как город, который окружен стеной: Urbs est Roma, quae muro cingeretur (Dig. 50.16. 87). Сама стена, по-видимому, представляла собой земляной вал высотой в 5–6 м, но перед ним имелась и каменная стена из туфа[1588]. Постройка стены имела не только чисто оборонительное значение. Ее созданием фактически завершилось формирование Рима как города. Отныне вся территория римского государства делилась принципиально на две части — Город (Urbs) в рамках священного померия и сам являющийся священным пространством[1589] и ager Romanus — «римское поле», находившееся за пределами городской стены[1590]. Различие между собственно городом и окружающей территорией возникло еще раньше. Тацит (Ann. XII, 24) пишет, что границы города были обозначены еще Ромулом. Однако постройка стены окончательно отделила Urbs от ager Romanus. С этого времени, говоря о Городе с большой буквы, подразумевался только Рим. Недаром Дионисий (IV, 13, 3) ясно различает собственно город за стеной и многочисленные и обширные пригороды (χωρία). Отныне Город оказался запретным для присутствия там армии (кроме триумфального шествия), и все военные действия отныне можно было вести только за его пределами[1591]. Священные размеры Города, установленные Сервием Туллием, оставались неизменными, по крайней мере, до времени Суллы.

Характерно, что вне померия осталось Марсово поле[1592], на котором располагались земельные владения самого царя и некоторых представителей знати и издавна собиралась армия[1593]. Очень важным было то, что на померии кончались властные полномочия (auspicia) города и его властей (Varro de I. L. V, 143). Следовательно, там царь и как собственник, и как главнокомандующий мог действовать бесконтрольно. С другой стороны, это поле находилось в непосредственной близости от города, и царь мог в любое время использовать его как плацдарм для вмешательства в случае необходимости в городские дела. На этом поле стало собираться центуриатное собрание, введенное Сервием Туллием, как об этом будет позже говориться.

Иначе Сервий Туллий поступил с Эсквилином. Эсквилин, как уже говорилось, был заселен, вероятно, с VIII в., но все же застроен был еще мало. Там находились различные рощи, упоминаемые, в частности, Варроном (de I. L. V, 49–50)[1594]. По одному варианту традиции, на этом холме располагались царские караулы (excubiae); другой вариант приписывает начало обработки земли на нем Сервию Туллию (Varro de I. L. V, 49). О нахождении царских караулов на Эсквилине говорит и Овидий (Fasti III, 245–246). Само название холма, явно связанное с глаголом excolo, показывает, что он находился вне (ех) города[1595]. В этом плане его вполне можно было сравнить с Марсовым полем. Однако Сервий предпочел включить Эсквилин в город. Здесь он построил себе дворец (Liv. I, 44, 3; Dion. Hal. IV, 13, 2)[1596]. Здесь же были построены также жилища и святилища, остатки которых обнаружили археологи[1597]. По словам Ливия, царь построил дворец, чтобы внушить большее уважение к новому району города. Но гораздо, по-видимому, важнее было другое. Дионисий говорит, что Сервий Туллий после присоединения Эсквилина к Риму распределил на нем участки для бездомных граждан. Таким образом, царский дворец оказывался в районе, где влияние знати было минимальным и где в ближайшей округе располагались участки людей, в известной степени зависимых от царя. Здесь же в республиканскую эпоху располагались керамические мастерские[1598]. Вполне возможно, что они находились на Эсквилине уже в царское время. В таком случае окружение царского жилища оказывалось ремесленным, что вполне соответствует направлению политики Сервия. Дионисий (IV, 8–12, 23) подробно рассказывает о недовольстве патрициев, об их попытках лишить Сервия власти. Все эти подробности едва ли надо признать историческими, но весь рассказ явно передает атмосферу недовольства Сервием старинной знати. Включая Эсквилин в рамки померия, строя на нем свое жилище и заселяя холм связанными с ним людьми, Сервий Туллий создавал свою опору внутри города. Надо иметь в виду и сакральное значение Эсквилина. По словам Варрона (de I. L. V, 49) и Овидия (Fasti II, 449–450), рощи, находившиеся на этом холме, были священными, посвященными различным божествам, в том числе Юноне Луцине, и здесь же располагалось небольшое святилище (sacellum) Кверкветуланских ларов. Характер этих ларов спорен[1599]. Однако можно предполагать высокую архаичность эсквилинских святынь и, пожалуй, несвязанность их с коренным римским поселением. Если это так, то священный характер этого места мог позволить царю нейтрализовать попытки консервативных кругов парализовать его реформы, как это случилось с выступлением Атта Навия. Конечно, речь не шла о создании нового сакрального центра, но эти древние святыни могли стать дополнительной религиозной опорой деятельности Сервия Туллия.

Сервию Туллию приписывается насильственное сселение патрициев в один квартал, получивший название Patricius vicus. По словам Феста (247 L), царь это сделал для предупреждения возможного патрицианского заговора, направленного против него. Достоверность этого сообщения в науке оценивается двояко: одни ученые (особенно в более раннее время) полностью отвергают его достоверность[1600], другие считают его полностью историческим[1601]. Стремление Сервия Туллия обрести опору прежде всего в городском непатрицианском населении (независимо от того, оформилось ли оно в это время уже как плебс) не могло не вызвать недовольство патрицианской верхушки, и Дионисий передает различные сообщения об этом недовольстве. Уже тот факт, что царь пригрозил жестоким наказанием (смертью, по Ливию, или изгнанием, по Дионисию) пытавшимся уклониться от проведения ценза (о чем речь пойдет в соответствующем месте), говорит о скрытом противодействии мероприятия Сервия Туллия со стороны прежде всего богатой верхушки патрициата. Patricius vicus находился в долине[1602], так что его можно было сравнительно легко контролировать с холмов, в том числе с Эсквилина, на котором, как было сказано выше, находились царские караулы. Поэтому сселение потенциальных противников в одно контролируемое место представляется вполне логичным. Из слов Феста ясно, что это был волевой акт царя: iubente Servio Tullio. Известно, что здесь находился храм Дианы (Plut. Qaest. Rom. 3). К сожалению, уточнить время постройки этого храма невозможно. Но, с другой стороны, то внимание, какое уделял культу этой богини Сервий Туллий, позволяет осторожно предположить, что какое-то святилище Дианы могло быть создано этим царем и служить сакральной гарантией повиновения аристократических жителей этого квартала.

Распределение участков на Эсквилине, о котором было сказано выше, явилось частью социальной политики Сервия Туллия. При довольно-таки напряженных отношениях с патрицианской знатью царь был вынужден искать поддержки среди низших слоев римского населения. Еще раньше, в самом начале своего правления царь призывал народ поддержать его, обещая за это и отмену долгов, и наделение неимущих землей (Dion. Hal. IV, 9)[1603]. И дальнейшие действия Сервия Туллия в значительной степени явились реализацией этих слов. Еще до официальной интронизации, действуя от имени якобы еще живого Тарквиния, он, по словам Цицерона (de re р. II, 21, 38), на свои деньги (pecunia sua) освободил должников (obaeratos). Это означает, что Сервий Туллий выкупил должников из кабалы. Дионисий (IV, 9) воспроизводит речь Сервия, в которой он фактически излагает программу своего будущего правления, и в частности (6–7), говорит о недопущении порабощения за долги. А позже, как рассказывает Дионисий (IV, 11, 1–2), царь, жалуясь на заговор с целью его убийства, приводит в качестве одной из причин возникновения заговора недовольство кредиторов недопущением закабаления несостоятельных должников. Если сопоставить эти два пассажа, то возникает полное впечатление, что речь шла не о разовом мероприятии царя, а о законодательном акте, фактически ликвидировавшим в Риме долговое рабство. Само по себе освобождение должников представляется вполне достоверным. С одной стороны, социальная и имущественная дифференциация в Риме к этому времени была уже довольно значительной и, по-видимому, вызывала определенное социальное напряжение[1604], а с другой, новый правитель нуждался в поддержке народа. Нельзя исключить, что такой акт являлся частью той полусотни законов, которые издал Сервий Туллий для ликвидации несправедливости (αδίκημα). И все же тот факт, что Цицерон упоминает об освобождении должников лишь как о благодеянии Сервия, причем сделанном им за свой счет, вызывает сомнение в характере этого акта. В любом случае это деяние шло полностью в русле политики Сервия Туллия[1605]. Исполнением высказанного обещания могло быть и обращение царя с землей, отнятой у вейентов после победы над ними. Часть этой земли он подушно распределил среди безземельного населения (Cic. de re р. II, 21, 38; Liv. I, 46, 1; Dio. Hal. IV, 13, l)[1606].

Автор сочинений «О знаменитых мужах» сообщает, что Сервий Туллий plebe distribuit annonam (de vir. III. 7, 7). Это сообщение вызывает различные толкования[1607]. Действительно, оно не очень ясное, ибо само слово annona имело разное значение, и в период написания сочинения в первую очередь, действительно, обозначало натуральный налог[1608]. Но обязательно ли автор имел в виду его современное значение? Рассматриваемое сообщение составляет вторую часть фразы, а вся фраза звучит так: populum in quattuor tribus distribuit ac post plebe distribuit annonam — народ распределил по четырем трибам и после плебсу распределил аннону. Таким образом, оба акта распределения (народа по четырем трибам и анноны плебсу) для автора связаны друг с другом, хотя и разделены по времени: сначала разделение на трибы, а затем (post) анноны плебсу. На четыре трибы были разделены не все римские граждане, а только горожане. Речь шла о создании четырех городских триб (о создании сельских триб сочинение умалчивает). Сельские же паги, как об этом пойдет речь позже, были включены Сервием в сельскую трибу, и с них был установлен определенный налог. Поэтому представляется более вероятным, что annona надо понимать в самом первом смысле как ежегодную (от слова annus — год) поставку продовольствия. И в таком случае сообщение говорит о распределении царем продовольствия плебсу, под которым в данном случае надо понимать неимущее (или малоимущее) городское население. Забота о снабжении городских «низов» всегда была заботой римского государства, ибо природные ресурсы сельской округи (а позже и Италии вообще) были совершенно недостаточны для обеспечения питанием населения Рима[1609]. Традиция донесла множество рассказов о голоде или, по крайней мере, недостатке продовольствия в Риме[1610]. Сервий Туллий стал фактически первым римским правителем, озаботившимся этой проблемой.

В связи с этим снова встает вопрос: идет ли речь о единовременном акте или постоянной практике? На основании использования в обоих случаях перфекта глагола distribuo можно предполагать (но только предполагать), что вероятнее первый вариант, т. е. распределение анноны явилось все же единовременным деянием царя, хотя в принципе такие действия могли в случае необходимости повторяться. Судя по точному смыслу сообщения, это распределение продовольствия произошло между двумя важнейшими реформами Сервия Туллия — созданием территориальных триб и разделением граждан на классы и центурии. Впрочем, учитывая, что автор просто сжато пересказывает основные достижения этого царя, не очень утруждая себя точной хронологией, утверждать что: либо невозможно. Сервий Туллий явно использовал свои собственные продовольственные ресурсы. Известно, что Марсово поле, значительная часть которого принадлежала царю, давало значительный урожай. Как рассказывают Ливий (II, 5, 2–3), Дионисий (V, 13, 2–3) и Плутарх (Popl. 8), в период свержения монархии на Марсовом поле стоял хлеб, уже готовый к жатве, но он весь был теперь посвящен Марсу и уничтожен. Характерно, что очень скоро после этого, в Риме начался голод, и власти молодой республики были вынуждены направить посольства к вольскам и в Кумы в Кампанию с просьбой о поставке продовольствия (Liv. II, 9, 6; Dion. Hal. V, 26, 3). Конечно, в данном случае на возникновение голода или его угрозы повлияло разорение окрестностей Рима Порсенной во время его осады Города. Но осада была не столь жесткой, ибо римляне смогли направить посольства и надеяться на их благоприятный результат. С другой стороны, этот факт говорит о том, что в рамках Города после уничтожения царского урожая на Марсовом поле никаких возможностей удовлетворить продовольственные нужды уже не было. Как бы, однако, на этот вопрос не отвечать, ясно, что в распределении продовольствия надо видеть еще один шаг Сервия Туллия в пользу низших слоев римского гражданства.

Автор «О знаменитых мужах» использует в данном случае слово plebs. Однако едва ли под ним надо понимать конкретно плебс в противоположность populus, упомянутому в первой части фразы. О создании Сервием Туллием городских триб речь пойдет позже, а пока надо отметить, что они явно включали все городское население, в том числе и плебеев. Обращает на себя внимание, что ряд своих мероприятий Сервий Туллий провел через куриатные комиции. Так, по словам Дионисия (IV, 13, 1), он в куриях (ταΐς φράτραις) утвердил (έπεκύρωσε) свои почти полсотни законов, касающихся договоров и устранения несправедливости. Дионисий называет эти законы в числе других актов Сервия в пользу низов населения. Проведение их через куриатные комиции показывает, что не только в плебсе, но и в патрициате царь имел значительную поддержку. И в других случаях Сервий не раз обращался к народу не только для того, чтобы провести те или иные мероприятия, но и чтобы получить поддержку против «отцов». Так, еще в самом начале своего правления (действуя еще от имени Тарквиния) он, как сообщает Дионисий (IV, 8, 3), обратился за поддержкой к бедным гражданами (τούς άπορους τών πολιτών) и созвал народ на собрание (εις έκκλεσίαν)[1611]. Именно в этом собрании, если верить Дионисию (IV, 9–10, 1), Сервий изложил свою социальную программу и получил полное одобрение собравшихся. Таким образом, Сервий Туллий пытался и смог объединить вокруг себя все группы неаристократического населения Рима, как граждан, входивших в курии, так и пришельцев, пока еще не имевших римского гражданства. Главным пристанищем таких людей был, как уже говорилось, Авентин, где Сервий Туллий воздвиг святилище Дианы. Новое святилище в известной степени становилось религиозным центром этой все возрастающей в своей численности части населения Рима.

Как уже отмечалось, культ Дианы Авентинской был связан и с рабами, в этом он был подобен арицинскому культу. Культ Дианы Арицинской был чрезвычайно архаическим, корни которого уходят в глубокую древность, и именно его «рабский аспект» служит в науке доказательством такой архаичности[1612]. Может быть, первоначально под servi подразумевались не только рабы как таковые, но и вообще люди, не имевшие в Риме никаких прав[1613]. Но это не означает, что речь идет только о ремесленниках, торговцах и независимых мелких землевладельцах, т. е. о людях, стоявших вне родо-куриатной организации[1614]. Все-таки Дионисий прямо говорит о τοΐς έλυθερουμένοις των θεραπόντων, т. е. об освобожденных рабах[1615]. Далее он подчеркивает, что освобожденные рабы стали пользоваться такими же правами, что и другие δημοτικοί, каковыми он обычно называет плебеев. Следовательно, если следовать буквально Дионисию, то освобожденные рабы, хотя и включались в состав плебса, составляли в нем особую группу. Поэтому, если даже действительно под рабами подразумевались и другие слои бесправного населения, то собственно рабы в этой категории населения тоже присутствовали. Конечно, определить в таком случае соотношение собственно рабов и других групп невозможно, но сводить всех «освобожденных рабов» к людям, находившимся вне курий, невозможно.

Вводимый Сервием Туллием культ, с одной стороны, отвечал самым архаичным сторонам человеческого восприятия, а с другой, имел четкую социально-политическую направленность, привлекая и эту часть римского населения. Именно Сервию Туллию приписывается введение порядка, резко отличавшего Рим от греческих полисов, — предоставление отпущенникам римских гражданских прав (Dion. Hal. IV, 22, 4). Дионисий даже говорит о полном правовом равенстве (ίσοπολιτεία).

Само по себе предоставление бывшим рабам римского гражданства не было абсолютной новостью. Как уже говорилось, Ромул создал в недавно основанном городе «убежище», куда приходил самый разный люд, включая беглых рабов, и все они автоматически включались в число римлян (Liv. I, 8, 5–6). К концу правления Анка Марция увеличение численности римского населения за счет переселенцев стало не только ненужным, но даже и вредным, что и привело к изменению основных векторов римской внешней политики при Тарквинии Древнем. Существовало ли убежище для беглых рабов вплоть до этого времени, или оно прекратило свое существование еще раньше, сказать трудно. Во всяком случае, никаких сведений о приеме рабов в число римлян после Ромула нет. Вопрос о включении переселенцев в состав римских граждан теперь решался в каждом отдельном случае специальным актом, как это было с Лукумоном-Тарквинием и позже Аттием Клавзом-Клавдием. Совершенно ясно, что тогда об автоматическом предоставлении беглым рабам гражданского статуса уже не было речи. В то время в экономической жизни Рима рабство еще большой роли не играло, но само его существование несомненно[1616]. Вместе с рабством появляется и отпущенничество.

Дионисий (IV, 23, 2–6) вкладывает в уста Сервия речь в защиту своего решения, убеждая недовольных в его полезности и для Рима, и для самых рабовладельцев. Конечно, в таком виде эта речь быть произнесена не могла[1617]. Но считать, что сам такой акт относится к более позднему времени[1618], нет оснований. Основным источником рабства в архаическом Риме была задолженность самих же римских бедняков Естественно, что освобождение таких рабов приводило и к восстановлению их юридического статуса. Следовательно, акт Сервия относился не к ним, а к рабам-чужеземцам. Это подтверждают и слова Дионисия, утверждавшего, что царь позволил оставаться в Риме и иметь там все права тем бывшим рабам, которые не хотели возвращаться на родину. О том, что такие рабы в Риме уже имелись, говорят случаи продажи военнопленных в рабство, приписываемые Тарквинию Древнему (Dion. Hal. III, 49, 6; 50, 6; 53, 5). Нет конкретных данных, во власть кого попадали эти рабы. Если верить Дионисию (IV, 23), то недовольство нововведением царя проявляли патриции, которых царь успокоил, сказав, что новые граждане, включенные в трибы и в то же время оставшиеся клиентами патрициев, помогут тем провести нужные им решения в народном собрании[1619]. Это как будто показывает, что военнопленные становились в первую очередь рабами римской знати. Ни о каком недовольстве «простого народа» автор не говорит. Не говорит он и о преодолении недовольства аристократии с помощью рядовых граждан, как это было при приходе его к власти. Видимо, основной массы римских граждан царское решение не касалось. Во всяком случае, включая отпущенников в римский гражданский корпус, Сервий Туллий расширял свою опору за счет этого, пусть пока и не очень-то многочисленного, слоя новых граждан, включенных в число плебеев (δημοτικοί). Другой целью Сервия Туллия было, вероятно, стремление увеличить количество людей, платящих налог, поскольку вольноотпущенники, став гражданами, тоже должны были его платить[1620].

Δημοτικοί, упомянутые Дионисием, явно включали в себя и тех, кто получил от Сервия Туллия участки на Эсквилине. Там же, как об этом уже говорилось, построил царь свой дворец. Постройка нового царского дворца всегда была актом скорее публичным, чем частным и в значительной степени символизировала направление его политики. Дворец Тарквиния был построен вблизи храма Юпитера Статора и в большой мере подчеркивал создание «юпитеровской» концепции царской власти. Сервий Туллий выбрал новую часть города, только недавно и им самим включенную в пределы померия. Уже одним этим актом он, как и ранее Тулл Гостилий, выходил из тени своего предшественника. Одновременно Сервий сделал еще один демонстративный жест: он прекратил начатое Тарквинием строительство храма на Капитолии. Таким образом, Сервий Туллий отказывался от идеологического наследства Тарквиния, его идеологическая политика оказывалась совершенно другой. Вместо строительства храма Капитолийской триады Сервий Туллий строит храмы Фортуны[1621]. Один из них был построен даже непосредственно на Капитолии (Plut. De fort. Rom. 5), что выглядело прямым вызовом Тарквинию.

Фортуна была древней латинской богиней судьбы, и она определяла судьбу и государства, и каждого отдельного человека[1622]. В Пренесте и Анции она была главной богиней, покровительствующей своему городу, предсказывала будущее и рассматривалась как дочь самого Юпитера и родоначальница всего существующего[1623]. В Риме она такого всеобъемлющего значения не имела, но тоже почиталась. По словам Плутарха (de fort. Rom. 5), первый храм Фортуны в Риме построил Анк Марций, но главным ее почитателем и строителем ее храмов был Сервий Туллий[1624]. Ее милости он был обязан тем, что из чужака (неважно, был ли это бывший раб, пленник или этрусский авантюрист) стал римским царем[1625]. В Риме было несколько храмов этой богини, в том числе построенных Сервием. Один из них, посвященный особой ипостаси этой богини — Форс Фортуна — был воздвигнут на правом берегу Тибра. Культ этой версии богини судьбы был, как и авентинский культ Дианы, был особенно связан с плебеями и рабами[1626].

Главный из всех римских храмов Фортуны был создан на Бычьем рынке рядом с храмом Матер Матуты[1627]. Характерно, что в отличие от других Фортун богиня этого храма не имела никакого эпитета, который ограничивал бы ее функции[1628]. Это место и раньше носило сакральный характер. Недаром оно связывается с деятельностью мифического Эвандра, деятельность которого римляне относили еще к доромуловскому времени[1629]. Уже на рубеже VII–VI вв., т. е. в правление Тарквиния Древнего, здесь на открытом воздухе совершались жертвоприношения. В частности, там была найден фрагмент этрусского сосуда (явно вотивного дара) рубежа VII–VI вв. с самой пока древней этрусской надписью, обнаруженной в Риме[1630]. Теперь Сервий Туллий построил настоящий храм, украшенный терракотами по этрусской моде[1631]. Храм Матер Матуты тоже был построен Сервием Туллием (Liv. V, 19, 6), и праздник обоих храмов отмечался в один день 11 июня[1632]. И связь эта, может быть, была неслучайной. Матута была древней италийской богиней рассвета и утренней зари, позже идентифицированной с Авророй[1633]. Связана она была также с созреванием хлеба и рождением человека, и первый час утра считался счастливым предзнаменованием будущей судьбы ребенка[1634]. Выше упоминалось, что среди божеств, почитаемых на Эсквилине, была и Юнона Луцина, тоже покровительствовавшая рождению. Видимо, почитание и Матер Матуты, и Юноны Луцины должно было подчеркнуть важность рождения царя. Оно определило его блестящее будущее, а не покровительство семьи Тарквиниев. Важен еще один аспект Матуты: ее культ был тесно связан с женщинами, точнее, с матерями (Ovid. Fasti VI, 475–480)[1635], почитание этой богини, к тому же столь тесно связанное с таким же почитанием Фортуны, можно интерпретировать как вызов дому Тарквиниев, отрицание роли Танаквиль и подчеркивание в противовес ей значение собственной матери Окрисии[1636]. Связь же храмов Матуты и Фортуны делало этот комплекс представлений еще более ясным. Возможно, хотя никаких указаний в традиции на это не сохранилось, что существовало предание о рождении будущего царя на утренней заре.

Как храм Капитолийской триады должен был символизировать связь Тарквиния с высшим небесным богом, так и храмы Фортуны становились символами возвышения нового царя, обязанного этим возвышением только судьбе и ее богине. Как орел Юпитера свои благословением определил Тарквиния в будущие цари, так Фортуна своими благодеяниями легитимировала не очень-то законный приход Сервия к власти[1637]. Недаром в одном из храмов Фортуны стояла статуя самого Сервия (Val. Max. I, 8, 11)[1638]. Раскопки показали, что этот храм начал строится приблизительно в 575 г.[1639]: т. е. почти сразу после прихода Сервия Туллия к власти. Как строительством нового дворца, так и созданием храмов Фортуны Сервий Туллий показывал, что не милость Тарквиния, не интриги Танаквиль и не родственные связи с домом прежнего царя, а милость этой богини вознесла его на римский трон. Фортуна стала личной богиней Сервия Туллия[1640]. Связь с Фортуной придавала самому царю определенный аспект сакральности и облегчал проведение задуманных им реформ[1641]. Культ Фортуны играл в идеологической политике Сервия Туллия столь значительную роль, что возник миф о тайном браке богини и царя (Ovid. Fasti 570–579; Plut. Quaest. Rom. 36)[1642]. Очень возможно, что такие слухи стали распространяться (явно намеренно) уже при жизни самого Сервия Туллия. Среди терракот, украшавших храм Фортуны, был рельеф, изображающий священный брак царя с богиней[1643]. Расположение этого храма тоже было символично. Он находился практически в центре города, но не в рамках архитектурно-религиозного комплекса, созданного Тарквинием. Важно и то, что храмы на Бычьем рынке располагались на берегу Тибра и были тесно связаны с portus Tiberinus, через который, начиная уже с VIII в., в Рим приходили чужеземные товары, в том числе греческая и этрусская керамика[1644].

На этом же Бычьем форуме в районе portus Tiberinus находился и храм Портуна (Var. De I. L. VI, 19), связанный со святилищем Матер Матуты[1645]. Римляне идентифицировали эту богиню с греческой Ино-Левкотеей, а Портуна — с Меликертом-Палемоном (Cic. de nat. deor. III, 19, 48; Ovid. Fasti VI, 479–550)[1646]. Долгое время считалось, что это отождествление относится к поздне-республиканскому времени[1647]. Однако сейчас ученые полагают, что эта идентификация возникла довольно рано[1648]. На Бычьем рынке найдена пластинка из слоновой кости с этрусской надписью (вероятнее всего, tessera hospitalis) первой половины VI в.[1649] Ино-Левкотею-Илифию почитали и этруски. Ее святилище находилось в Пиргах, там же, где золотые таблички свидетельствуют об этрусско-финикийском культе Уни-Астарты[1650]. Вокруг храма Портуна, по-видимому, находились таберны[1651], в которых могли встречаться римляне и торговцы, прибывающие в Рим. Все это говорит о том, что район Бычьего рынка, как и церетанская гавань в Пиргах, играл огромную роль в римской торговле с окружающим миром[1652]. Его превращение Сервием Туллием в еще один сакральный центр Рима свидетельствует, в частности, о стремлении царя привлечь торговый элемент городского населения на свою сторону. Значение этого сакрального центра подчеркивалось еще и тем, что он располагался у начала триумфальной дороги: здесь торжественная процессия вступала в Рим, чтобы завершиться на Капитолии[1653]. Возвращаясь к упомянутому ранее святилищу Юноны Луцины на Эсквилине, надо отметить, что эту богиню римляне тоже отождествляли с Ино Илифией (Dion. Hal. IV, 15, 5). Таким образом, перед нами предстает общий круг божеств, особо почитаемых Сервием Туллием, и все они были связаны, с одно! стороны, с персоной самого царя, а с другой, с неаристократическими группами римлян, включая лиц, вообще к старинному «народу» не принадлежавших.

Другой сакральный центр Сервий Туллий создавал на Авентине. Этот холм был окружен общей стеной Рима, но непосредственно в городскую черту не входил. Это, как и на Марсовом поле, давало царю простор в его действиях независимо от римской аристократии и сената. Еще Анк Марций поселил там жителей захваченного им Политория и других подчиненный городов (Liv. I, 33, 2; Dion Hal. III, 43, 2), так что этот холм превратился в центр, вокруг которого концентрировалась внеродовая часть римского населения[1654]. В некоторой степени Авентин оказался подобием церетанской и таркивнийской гаваней Пирг и Грависки, где себя относительно свободно могли чувствовать люди, не относившиеся к коренной общине, и где более сильным было чужое влияние[1655]. Важен еще один момент. Сохранился вариант традиции, согласно которому Ромул ждал и получил благоприятные ауспиции не на Палатине, а на Авентине. Этот вариант был довольно древним, ибо его знал уже Энний, которого цитировал Цицерон (de div. I, 48, 107–108), и через несколько веков об этом же писал Сервий (Aen. III, 46). Не исключено, что он существовал и за три столетия до Энния. Если это так (а это вполне возможно), то Сервий Туллий, обращая столь большое внимание на Авентин, мог иметь в виду и эту коннотацию: сопоставление себя с основателем Города. С другой стороны, этот вариант традиции противоречил более распространенному, который, возможно, был известен уже и в середине VI в. По этому варианту на Авентине ждал благоприятного знамения именно Рем. На этом холме он был и похоронен (Dion. Hal. I, 87, 3; Plut. Rom. 11)[1656]. Варрон (de I. L. V, 152) передает сказание о захоронении Тита Тация в Лавренте, который тоже находился на Авентине. Таким образом, этот холм оказывался связанным в римском сознании с фигурами, связанными и в то же время противостоящими Ромулу. И позже Авентин часто противопоставлялся Палатину. Приблизительно чрез сто лет после Сервия Туллия, в 456 г., плебеи добились передачи им холма для заселения и застройки (Liv. III, 31, 1; Dion. Hal. X, 31, 2). Таким образом, как и район Бычьего рынка, Авентин был связан с непатрицианскими элементами.

Уже не раз говорилось о святилище Дианы на Авентине. Теперь надо обратить внимание на еще один аспект этой богини. Она, по-видимому, была связана с царской властью, точнее — со сменой одного царя другим[1657]. Сооружение авентинского святилища должно было, видимо, подчеркнуть божественное покровительство Сервию Туллию, которое и привело его к власти. Создал там Сервий Туллий и святилище Луны (Ovid. Fasti III, 883–884; Тас. Ann. XVI, 41). Этот культ известен мало[1658]. Варрон (de I. L. V, 74) приписывает ему сабинское происхождение. Но, вероятно, она относилась к древним общеиталийским божествам[1659]. Лунарные, как и солярные, культы были в древности широко распространены, и Рим не был исключением. Лунные символы появляются на римских монетах с самого начала римской чеканки[1660]. Хотя родство Дианы и Луны несомненно, это были все же разные божества, что ясно видно из перечисления Варроном божеств, якобы введенных в Рим Титом Тацием. О различии этих богинь говорит и то, что храмовые праздники их авентинских святилищ отмечались в разное время: Дианы — 13 августа, а Луны — 31 марта (Ovid. Fasti III, 883–884). Вполне возможно, что в то время как сакральный центр на Бычьем рынке был обращен к римлянам, подобный центр на Авентине имел целью оказать воздействие на окружающее население.

Целью внутренней политики Сервия Туллия, как и Тарквиния Древнего, было укрепление царской власти. Но если Тарквиний стремился расширить свою опору в римской аристократии, создавая внутри элиты свою «фракцию», то Сервий сразу же противопоставил себя знати, и его социальная политика была направлена на привлечение на свою сторону неаристократической части римлян, включая ту все возрастающую в своей численности и значимости группу, которая не входила в состав римского populus. Это роднит Сервия с греческими тиранами[1661]. Конечно, полного сходства не было. Но некоторые существенные черты политики, в том числе использование (в большой мере демагогическое) антиаристократических настроений широких масс населения ради укрепления своей власти, были свойственны и этому римскому царю, и «старшим» тиранам Эллады[1662]. Эту же цель он преследовал, проводя свои реформы.