Сервий Туллий в целом продолжал внешнюю политику своего предшественника, направленную на усиление Рима и его гегемонию в ближайшей округе[1529]. Однако, в этой политике произошли некоторые изменения. Если Тарквиний активно воевал практически со всеми соседями, то Сервий сосредоточился на войнах с этрусками. Первую войну с ними он, по словам Ливия (I, 42, 2), начал еще во время своего официального якобы регентства с целью, как об этом уже говорилось, укрепления своего положения. Она не могла быть, той двадцатилетней войной, о которой говорит Дионисий (IV, 27, 2–4). Эту последнюю надо, видимо, вписать в общий контекст международных отношений, сложившихся в регионе Тирренского моря.

Уже упоминалось, что еще Тарквиний Древний установил дружеские отношения с фокейцами, основавшими Массалию. Вскоре после основания Массалии его жители вступили в борьбу с карфагенянами (Thuc. I, 18, 6; Paus. X, 8, 6; Isst. XLIII, 5, 2). Римляне явно не вмешивались в эту борьбу. Но в середине VI·в. положение изменилось. Приблизительно в 60-х гг. этого века фокейцы основали Алалию на Корсике (Her. I, 165). После того как в 546 г. персы захватили Фокею и значительная часть ее жителей переселилась на Запад, в том числе и в Алалию, в результате чего город, хотя численность его населения была не особенно большой (едва ли больше 1400 семей[1530]), превратился в значительный центр, что привело к радикальному изменению соотношения сил в регионе. Это не устраивало конкурентов фокейцев, и в результате возникла антифокейская этрусско-карфагенская коалиция (Her. I, 166). По словам Аристотеля (Pol. III, 5, 10), между карфагенянами и этрусками существовали различного типа договоры, в том числе и письменные соглашения о военном союзе. Когда эти γραφαί были заключены, философ не уточняет, но они явно уже существовали во второй половине VI в.[1531]

Ни Геродот, ни Аристотель не уточняют, с каким конкретно этрусским городом заключили военный союз карфагеняне, но из рассказа Геродота (I, 167) о последующих событиях видно, что видную роль в упомянутой коалиции играл Цере[1532]. Этот город был значительным политическим и экономическим центром, поддерживавшим активные связи и с греками (но, как кажется, не фокейцами), и с карфагенянами. Вероятно, что участниками этой коалиции были, по крайней мере, другие южноэтрусские города — Тарквинии и Вейи, с которыми, как будет сказано немного ниже, воевал Сервий Туллий. Однако в решающем морском сражении у берегов Корсики (по-видимому, между 540 и 535 г.) в составе союзного флота явно были только церетанские корабли[1533]. Сражение, как известно, закончилось «кадмейской победой» фокейцев: они разбили союзников, но понесли такой урон, что были вынуждены покинуть Корсику (Her. I, 166–167). Эта битва была лишь эпизодом общей войны между фокейцами, с одной стороны, и карфагенянами и частью, по крайней мере, этрусков, — с другой[1534]. В середине VI в. в Тирренском море возник мощный узел противоречий, развязать который могло только открытое военное столкновение. В основании Алалии какое-то участие, возможно, приняли и массалиоты[1535], которые со времени Тарквиния Древнего, если и не были союзниками римлян, то все же находились с ними в дружеских отношениях.

С этой войной, видимо, была связана и война Сервия Туллия. Автор сочинения «О знаменитых мужах» (7б 6) говорил, что Сервий Туллий часто (saepe) побеждал этрусков. Валерий Максим (III, 4, 3) упоминает о его трех триумфах. Три триумфа Сервия Туллия упоминают и Триумфальные фасты. Правда, эти сведения ставятся под сомнение[1536], но сами войны, несомненно, имели место[1537]. Авторы всех этих сведений не уточняют, с какими этрусками столь успешно воевал Сервий Туллий. В отличие от них, Орозий (II, 4, 11) называет вейентов. Он не сообщает ни о каких подробностях, только упоминает, что, несмотря на победы римского царя, укрощены вейенты так и не были (nec domitos). Более подробно о войне Сервия Туллия с этрусками говорит Дионисий (IV, 27, 1–4). По его словам, инициаторами войны были вейенты (и в этом его сведения совпадают с сообщением Орозия), но затем к Вейям присоединились Цере и Тарквинии. Эта война, как подчеркивает автор, была очень трудной, она продолжалась беспрерывно двадцать лет, и в ходе ее царь трижды праздновал триумфы. Разбитые этруски, по словам Дионисия, сами запросили мира, и якобы все двенадцать городов Этрурии признали верховенство Рима. При этом он отнял у трех городов, с которыми воевал, землю для распределения ее между римлянами, недавно получившими гражданство (Dion. Hal. IV, 27, 6). Возможно, этот конец войны был оформлен договором, который позже возобновил его преемник (Liv. I, 55, 1). Оставив в стороне упоминания бесконечных побед и сообщение о конфискации земли, обратим внимание на другие аспекты событий, как они изложены Дионисием.

Автор делает инициатором этой войны Вейи. Соседний этрусский город постоянно находился в конфронтации с Римом. Смерть Тарквиния и непростое внутреннее положение в Риме в связи с приходом к власти Сервия Туллия, к которому значительная часть римской аристократии отнеслась враждебно, показались этрускам благоприятным моментом для начала войны. Эту войну Дионисий никак не датирует, но гибель Сервия Туллия он относит к четвертому году 61-й Олимпиады, т. е. приблизительно к 534 г. (IV, 41, 1). Война, конечно, завершилась несколько раньше. Таким образом, она хронологически совпадает с войной между этрусками и фокейцами. И противниками Рима оказываются те же этруски, которые воевали с алалийцами.

Вейи не были морским городом, так что их неучастие в морском сражении вполне понятно. Сложнее обстоит дело с Тарквиниями. Этот город был тесно связан с морем и заморской торговлей, поддерживая активные связи с греческим миром[1538]. Тарквинийская гавань Грависка стала одним из важнейших центров связи этрусков с Элладой, и само процветание Тарквиний в большой мере определялось активностью этой гавани, в которой, как уже говорилось, существовал эллинский эмпорий. Вполне возможно, что Алалия, расположенная почти напротив Грависки, превратилась в конкурента Грависки. Еще, может быть, важнее было то, что алалийское пиратство нарушало существующие коммерческие коммуникации и этим наносило урон прибылям, получаемым Тарквиниями из гравискского эмпория[1539]. Поэтому Тарквинии едва ли могли остаться в стороне от событий, происходивших в Тирренском море. Можно предположить, что против непосредственного участия тарквинийской эскадры в морской войне выступили карфагеняне, не желавшие слишком большого усиления своих этрусских союзников-конкурентов в случае победы. Ливий (IV, 61, 11) упоминает о разрушении римскими царями города Артены, принадлежавшего церетанам. Если это сообщение относится к той же войне, о какой пишет Дионисий, а это очень вероятно, то ясно, что Цере играл в войне с Римом значительную роль. Эти совпадения едва ли могут быть случайными.

Может быть, Рим имел и непосредственные интересы на Корсике, в том числе в Алалии. В этом городе уже через много лет после оставления его греками был найден килик с этрусской надписью klavtie — этрускизированным именем Клавдия[1540]. Это свидетельствует о связи одного из виднейших римских родов с островом. У Феофраста (Hist, plant. V, 8, 2) сохранилось странное сообщение о попытке римлян основать город на Корсике. По словам Феофраста, они от этой попытки отказались из-за слишком больших деревьев, растущих на острове, которые грозили сломать их мачты. Видимо и до греков дошли какие-то смутные и явно искаженные сведения об интересе, проявленном римлянами к Корсике. Возможно, связи Рима с Корсикой восходили к временам Сервия Туллия[1541].

Рим, по-видимому, уже имел какие-то интересы на море. Вдоль Тирренского побережья шел важный торговый путь, и Рим явно был заинтересован в этом пути. Однако выступать соперником Карфагена в этом плане он едва ли еще мог. Поэтому римляне развернули наступление на суше. Правда, античные авторы сообщают, что инициаторами войны выступали сами этруски, а именно вейенты, а уже затем в войну втянулись церетаны и тарквинийцы. Если события разворачивались именно так, то вступление в войну приморских городов можно объяснить стремлением обезопасить себя от угрозы с суши во время войны с греками на море. Вейи же, воспользовавшись сложившейся ситуацией, попытались нанести удар по своим давнишним соперникам в нижнем течении Тибра. Следует обратить внимание на слова Орозия, что вейенты, хоть и были побеждены, но укрощены не были (nес domitos). Конечно, Орозий — очень поздний автор, но он активно использовал более ранние источники, в том числе и недошедшие до нас, как, например, труд Трога[1542]. Это его утверждение не совпадает с восторженным сообщением Дионисия, что после побед Сервия все двенадцать городов Этрурии признали первенство Рима. Видимо, результаты этих побед были более скромными, чем это позже отложилось в памяти римлян. Но присоединение к римским владениям некоторых земель, отнятых у этрусков, нужно признать историческим фактом. Такими землями, скорее всего, были так называемые Семь патов. После поражения от Порсенны уже после свержения Тарквиниев римляне были вынуждены отдать этрускам эту территорию (Dion. Hal V, 31, 4; 65, 3). Плутарх (Rom. 25) приписывает присоединение Семи патов Ромулу. Не входя сейчас в споры о наличии или отсутствии исторической основы в рассказах о первом римском царе, надо отметить, что в любом случае о захвате римлянами части вейентской территории в середине VIII в. не может быть речи. Самый подходящий период присоединения Семи патов — война Сервия Туллия с этрусками, в том числе с вейентами.

С союзом с фокейцами, несомненно, связана постройка Сервием Туллием в Риме (точнее на Авентине, официально находившемся вне городской черты) храма Дианы, причем статуя богини были создана по образцу такой же статуи Артемиды Эфесской (Liv. I, 45, 2; Dion. Hal. IV, 26, 4; Strabo IV, 1, 5; De vir. III. 7, 9)[1543]. Предполагают даже, что статуя Дианы было привезена в Рим фокейцами[1544]. Оставив в стороне вопрос о возможности непосредственных связей тогдашнего Рима с Малой Азией[1545], надо отметить, что хорошо известно о роли жречества Артемиды в основании Массалии и о создании массалиотами статуи той же богини по образцу эфесского изображения (Strabo IV, 1, 4)[1546]. В Риме, особенно на Авентине, найдено несколько статуэток Артемиды-Дианы, воспроизводивших эфесский оригинал статуи богини с многими грудями[1547]. Все они относятся уже к императорскому времени, но воспроизводят явно древний оригинал[1548]. Таким образом, создание святилища Дианы, которая, по-видимому, уже в это время отождествлялась или, может быть, начала отождествляться с Артемидой, и установка в нем статуи, подражающей массалиотско-эфесскому изображению, должны были и в религиозном плане сблизить Рим с фокейскими городами Западного Средиземноморья, закрепив тем самым политические связи.

Таким образом, Рим времени Сервия Туллия оказался втянутым в сеть сложных международных отношений, сложившуюся приблизительно в середине VI в. Он явно играл в этой сети самостоятельную роль, но была ли эта роль ведущей — сомнительно. В ходе войны решался вопрос о разделении сфер влияния в Западном Средиземноморье вообще и в Тирренском море в частности, и решению вопроса весьма способствовала битва при Алалии[1549].

Дионисий, восторгаясь победами римского царя, отмечает трудность и чрезвычайную продолжительность этой войны. Может быть, это обстоятельство заставило Сервия Туллия на «другом фронте», в Нации, применить другую тактику, чем его предшественник. Ни один античный автор не говорил о войнах Сервия Туллия с латинами. В отношениях с ними он предпочитал личные связи с главами общин. Ливий (I, 45, 2) пишет, что Сервий целенаправленно (de industria) устанавливал связи гостеприимства и дружбы (hospitia amitiasque) с латинскими лидерами (proceres Latinorum). Историк подчеркивает, что эти связи были не только личными, но и общественными (publice privatimque). Из этих слов видно, что римский царь стремился использовать самые разные способы для привлечения латинских общин. При этом никаких официальных договоров (foedera) не заключалось. На эту стадию дипломатической истории Рим перешел лишь позже. Речь шла, несомненно, о hospitium publicum, накладывающим определенные обязательства на обе стороны[1550]. Более неопределенной была «дружба», хотя она тоже предусматривала защиту взаимных интересов[1551]. Использовал Сервий Туллий и религиозный фактор.

Теперь надо вернуться к храму Дианы, созданному Сервием Туллием. Ливий (I, 45, 2–3) рассказывает, что Сервий Туллий, созвав представителей всех латинских народов, добился совместного сооружения этого храма на Авентине, что стало признанием Рима главой Латинского союза. При этом, по словам Ливия, образцом для него служил храм Артемиды Эфесской, который тоже якобы возвели сообща все эллинские государства Азии. Дионисий (IV, 25–26) пишет фактически то же самое, разбавляя свой рассказ различными мало достоверными подробностями[1552]. Оба автора ссылаются на пример святилища Артемиды Эфесской, вокруг которого якобы создался религиозно-политический союз. Это святилище действительно было очень древним, и его создание восходило ко времени переселения ионийцев в Малую Азию в XI в.[1553] Под влиянием, по-видимому, италийских греков местные народы уже начали отождествлять с Артемидой свою Диану[1554].

Диана была одной из древнейших италийских, может быть, даже еще индоевропейских, богинь, являясь, в частности, богиней луны или, вероятнее, лунного света[1555]. Поэтому неслучайно круглое озеро Неми (lacus Nemorensis) воспринималось как «зеркало Дианы» (Serv. Aen. VII, 515)[1556]. Невдалеке от этого озера между Неми и Арицией находилась священная роща Дианы, являвшаяся одним из религиозных центров Латинского союза. В этих условиях совершенно ясно, что создание святилища Дианы Авентинской преследовало политическую цель. Об этом прямо говорили и Ливий, и Дионисий. Еще раньше Варрон (de I. L. V, 43) писал о храме Дианы как об общем для латинов. Решение о создании общего святилища Дианы на Авентине было, по словам Дионисия (IV, 26, 5), увековечено бронзовой стелой с перечнем участников собрания и списком городов, учредивших это святилище, и эта стела существовала еще во времена самого Дионисия. Отрывок из надписи приводит Фест (164 L), и язык этого отрывка показывает глубокую древность самой надписи[1557]. Речь, вероятнее всего, все же шла не столько о подлинном храме, сколько об алтаре в священной роще на вершине Авентина[1558]. Это роднит авенитинский культ с арицинским. О родстве и в то же время явно противостоянии двух святилищ Дианы говорит и то, что культовые праздники отмечались в один и тот же день — августовские иды, т. е. 13 августа[1559]. Еще один аспект роднит авентинское и арицинское святилища. «День рождения» храма являлся в то же время праздником рабов — servorum dies (Fest. 467L). По Плутарху (Plut. Qaest. Rom. 100), этот день совпадал с днем рождения самого Сервия Туллия, и якобы поэтому рабы в память о рабском происхождении царя тогда отдыхали. Установленная Плутархом связь могла быть ошибочной[1560], но определенные взаимоотношения святилища с рабами явно имели место. Что касается Дианы Арицинской, то Страбон (V, 3, 12) пишет, что жрецом этой богини мог быть только беглый раб, убивший в поединке своего предшественника. При этом сам жрец носил титул царя — rex Nemorensis (Suet. Calig. 35, 3). Таким образом, оба культа оказывались связанными с рабами.

Все же о полном сходстве двух святилищ говорить, видимо, нельзя. Уже упоминалось, что в авентинском святилище стояла статуя богини, созданная в подражание массалиотскому ксоанону[1561]. А это, естественно, подразумевает существование хотя бы небольшой часовни, в которой эта статуя находилась[1562]. Поэтому едва ли можно считать авентинское святилище лишь филиалом арицинского[1563]. Возможно, новый по сравнению с привычным вид святилища богини выражал стремление Сервия Туллия подчеркнуть новый характер союза, основанного теперь на первенстве Рима[1564].

Место для создания нового святилища была выбрано неслучайно. Много позже, в 456 г., народный трибун Л. Ицилий внес законопроект о наделении плебеев землей на Авентине (Liv. III, 31[1565]; Dion. Hal. X, 32, 2–3). Дионисий приводит доводы трибуна; по его словам, плебеи не могут получить участки в пределах города, где находятся имения патрициев, и поэтому им, чтобы они более не бунтовали, надо безвозмездно передать участки на Авентине. Таким образом, даже в середине V в. этот холм все еще официально располагался вне померия. Тем более это действенно для предыдущего столетия. Возможно, что Авентин уже тогда стал основным (или одним из основных) пристанищем пришлого населения, не имевшего возможности поселиться в пределах городской черты, ибо там земли принадлежали патрициям[1566]. Поскольку Рим издавна притягивал к себе переселенцев из различных, хотя и относительно близких, районов Италии, то вполне естественно, что среди людей, поселившихся там, имелось какое-то количество латинов. Нахождение Авентина как бы на границе между Римом и окружающей территорией полностью отвечало условиям существования федеральных святилищ как в Этрурии, так и в Лации, которые располагались на нейтральной территории между владениями различных общин[1567]. Создание на таком холме союзного святилища могло отвечать интересам этого населения. Располагая федеральное святилище вне официальной городской черты, хотя и на территории ager Romanus, Сервий Туллий делал приемлемым его признание другими общинами Лация. Это признание означало и признание (по крайней мере, частичное) политической гегемонии Рима в Лации или его значительной части. Решение созванного римским царем собрания лидеров латинских общин было зафиксировано специальной надписью, вырезанной на бронзовой стеле, которая, по словам Дионисия (IV, 26, 5), существовала еще в его время.

Все эти данные говорят в пользу традиции об успехе Сервия Туллия в его попытке с помощью заключения соглашений о «гостеприимстве» и о «дружбе» и создания авентинского святилища заставить другие латинские общины признать римскую гегемонию. Фактически создавался новый союз, возглавляемый Римом[1568]. Если верить Дионисию, то Сервий даже составил законы, регулирующие отношения между общинами, входившими в этот союз (τούς νόμους συνέγραψε ταις πόλεσι προς αλλήλας). Создавалось, по-видимому, общее собрание, решавшее, в том числе, и различные юридические проблемы, возникавшие во взаимоотношениях латинских городов, включая Рим[1569]. Вероятно, это стало первым институтом, регулирующим не религиозные, а политические и юридические взаимоотношения городов Нация[1570]. Правда, признание римской гегемонии оказалось временным, и позже его преемнику придется много воевать с теми же латинами[1571]. Но это может объясняться изменением политической ситуации после смерти Сервия Туллия.

Таким образом, итогом внешней политики Сервия Туллия стало укрепление положения Рима в Нации и Южной Этрурии. Успехи царя были, пожалуй, более скромными, чем это изображает традиция, но само наличие этих успехов было, по-видимому, реальностью.