Традиция передает различные варианты истории Сервия Туллия и его прихода к власти. В ней можно выделить две несовпадающие версии. Первая — римская. В значительной степени она отталкивается от самого имени царя — Сервий. Римляне пытались различно истолковать это имя, столь напоминающее servus — раб[1432]. То, что его родители происходили из города Корникула, признают практически все авторы. Этот город находился недалеко от Рима и был захвачен Тарквинием Древним, но позже он перестал существовать[1433]. Последнее обстоятельство позволяет признать происхождение родителей Сервия Туллия более или менее достоверным, ибо в нем нельзя видеть стремление связать его с известным в более позднее время местом. Надо заметить также, что и род Туллиев не претендовал на свое происхождение от этого популярного царя. Долгое время этот род не был особенно знаменит. Правда, в 500 г. появляется консул Ман. Туллий Лонг, но он был единственным представителем этого патрицианского рода, достигшим столь высокого поста[1434]. Те Туллии, к которым принадлежал Цицерон, вели свое происхождение не от римского, а от Вольского царя Аппия (или Аттия) Туллия, который якобы помогал Кориолану в его попытке захвата Рима, а затем убил его (Plut. Cic. I; [Aur. Viet.] de vir. III. 81, 1). Так что ни город, ни род не могли быть связанными со сказаниями о Сервии Туллии и поэтому не были заинтересованы в возвеличивании этого царя. Имя матери будущего царя — Окрисия — италийское, и особенных сомнений не вызывает[1435].

Но дальше приводятся различные варианты сказания о положении родителей. Ливий (I, 39, 5–6) прямо пишет, что он не может поверить, будто будущий царь родился от рабыни и сам в детстве был рабом. Поэтому он полагает, что отец Сервия Туллия был первым человеком (princeps) в городе и погиб, а его беременная жена Окрисия была царицей Танаквиль избавлена от рабства и родила ребенка в доме Тарквиния, после чего обе женщины стали чуть ли не подругами. Только тот факт, что мать Сервия Туллия после гибели мужа и взятия римлянами родного города жила в доме царя, заставил людей поверить, будто она была рабыней. Другие авторы, однако, не сомневаются в рабском состоянии и самой Окрисии, и ее ребенка, по крайней мере, в первое время (Dion. Hal. IV, 1, 2–3; Flor. I, 1, 6; [Aur. Viet.] de vir. III. VII, 1). Дионисий Галикарнасский (III, 65, 6) называет Сервия Туллия чужеземцем (ξένος) и человеком без родины (απολις). Тот же Ливий (IV, 3, 12) вкладывает в уста народного трибуна 445 г. Г. Канулея речь, в которой он среди прочих примеров иноземцев, достигших в Риме самого высокого положения, в том числе царского, говорит и о Сервии Туллии, мать которого была пленной корникуланкой, ставшей рабыней, а, следовательно, не имевшего и отца[1436]. Сколь адекватно передал историк речь трибуна, сказать трудно. Если он все же относительно верно пересказал ее содержание (о дословном воспроизведении, естественно, нет речи), то уже в середине V в. представление о рабском происхождении Сервия Туллия не только существовало, но и было широко распространено[1437]. В некоторой степени с этим утверждением Канулея перекликаются сообщения, сохраненные некоторыми другими авторами. Фест (р. 154М), как кажется, передает версию о внебрачном рождении Сервия от некоего Тулла, наложницей которого была Окрисия[1438]. По Цицерону (de re р. II, 21, 37) отцом Сервия Туллия был не названный им по имени клиент Тарквиния, а сам будущий царь являлся царским слугой (famulus). То же самое утверждает Плутарх (de fort. Rom. 10). В другом произведении (Qaest. Rom. 74; 100) Плутарх просто упоминает как о всем известном о рабском происхождении Сервия. В Триумфальных фастах трижды упоминаются триумфы Сервия Туллия над этрусками, и он является единственным царем, в них упомянутым, который не имеет патронимика (CIL I, 453)[1439], и это явно перекликается со словами о nullus pater и связано с традицией о его рабском происхождении[1440]. Видимо, лишь позже, признавая рабское рождение будущего царя, авторы все же старались как можно более облагородить его рождение[1441]. Отсюда и переданное Ливием и Дионисием сказание о благородстве его отца.

Однако для авторов, пишущих уже в конце республики или при империи, было непонятно, каким образом раб мог стать царем. По словам Ливия (I, 39, 1–4), Танаквиль якобы увидела огонь вокруг головы еще маленького Сервия и, будучи знатоком всяких таинств и предсказаний, поняла его будущее предназначение и посоветовала Тарквинию приблизить его. Царь якобы не только воспитал его в своей семье, но и сделал своим зятем. Мотив огня, охватившего голову ребенка, ставшего позже римским царем, возник, по-видимому, довольно рано. Цицерон (de div. I, 53, 121) риторически спрашивает, кто из историков не писал об охваченной огнем голове Сервия Туллия. Этот вопрос он задает походя, как само собой разумеющееся. Это указание на предзнаменование будущей великой судьбы Сервия Туллия автор приводит среди ссылок на другие различные предзнаменования, как древние, наподобие предсказания о судьбе Кира, так и недавние, подобные предсказанию Спуринны Цезарю. Поскольку это сочинение Цицерона было написано в первой половине 44 г. до н. э.[1442], легенда о божественном огне стала уже не только распространенной, но и неоспариваемой. К сожалению, Цицерон не называет историков, которые до него писали об этом.

Дионисий Галикарнасский (IV, 2), ссылаясь на многих римских историков, приводит и другой рассказ о происхождении Сервия Туллия. Во время исполнения обрядов из горящего очага поднялся мужской половой орган, с которым соединилась Окрисия, и результатом этого и стало рождение Сервия Туллия, так что отцом будущего царя являлось, несомненно, божество. Дионисий колеблется в определении этого божества: то ли Вулкан, то ли хранитель очага, т. е. Лар. Плиний (XXXVI, 204) считает его Ларом, а Овидий (Fasti VI, 627–635) — Вулканом[1443]. Этот рассказ почти точно совпадает с одной из версий о рождении Ромула, о которой уже шла речь при обсуждении версий о рождении основателя Рима[1444].

Плутарх (de fort. Rom. 10), ссылаясь на Валерия Анциата, по-видимому, старшего современника Цицерона[1445], называет женой Сервия Геганию[1446] и говорит, что лицо страдающего после смерти жены Сервия озарил огонь, почему все и поняли, что он сын то ли Лара, то ли Вулкана (Гефеста). Это противоречит сведениям других авторов, которые почти единогласно называют будущего царя зятем Тарквиния. Сведениями Анциата широко пользовались более поздние авторы, но они все же не вызывали особого доверия[1447]. Ливий и Дионисий тоже использовали сочинение Анциата[1448], но никакого упоминания Гегании как жены Сервия в их произведениях нет. Дионисий (IV, 7, 4) решительно возражает против мнения тех историков, которые считают Геганию, а не Танаквиль матерью детей Тарквиния; следовательно, для него вопрос о Гегании — супруге Сервия даже не стоял. Ливий несколько раз упоминает Геганиев, занимавших те или иные высокие посты в республиканское время, но молчит о Гегании. Ливий (I, 30, 2) и Дионисий (III, 29, 7) называют Геганиев среди тех знатных родов, которые после разрушения Альбы Лонги были переведены в Рим и включены в число патрициев. Сами Гегании полагали, что они ведут свой род от спутника Энея Гиаса[1449]. С другой стороны, Плутарх в биографии Нумы (10, 1) называет Геганию среди первых весталок после учреждения этого жречества вторым римским царем. Эти противоречия можно объяснить только одним: стремлением Геганиев в любом случае связать свой род с популярными римскими царями — Нумой, Тарквинием Древним, Сервием Туллием[1450]. Между тем, этот знатный патрицианский род, игравший значительную роль в политической жизни Рима, «выпал» из правящей олигархии после принятия законов Лициния-Секстия[1451]. По-видимому, можно говорить, что сказание о чудесном рождении Сервия Туллия от бога существовало, по крайней мере, в первой половине IV в.

При всей кажущейся противоположности этих вариантов римской версии они едины в признании весьма скромного происхождения Сервия Туллия. Даже легенда о божественном предсказании или божественном происхождении будущего царя полностью «вписывается» в это представление, ибо подобные объяснения довольно часто сопровождали рассказы о рождении того или иного деятеля, считающегося великим, но по рождению не принадлежащего к знати. Так, например, основатель государства Аккад Саргон считался незаконным сыном жрицы, который благодаря покровительству богини Иштар, из садовника превратился в царя[1452]. Много позже о Селевке Никаторе рассказывали самые различные легенды, сводившиеся к особому божественному покровительству и даже рождению от Аполлона[1453]. Даже об Августе, происходившем из не очень-то знатного всаднического рода, говорили, будто его действительным отцом был тот же Аполлон (Suet. Aug. 94, 4)[1454]. Покровительство божества, а тем более рождение от него, в глазах общества рассматривалось как несомненная компенсация за неаристократическое происхождение. Мотив огня также порой связывается с рождением младенца, предназначенного к великому деянию. Так, например, от угля в очаге родился мифический основатель Пренесте и предок рода Цецилиев Цекул (Verg. Aen. VII, 678–680; Serv. Aen. VII, 681)[1455]. Пламя, охватившее голову, предвещало великое будущее сыну Энея Юлу-Асканию (Verg. Aen. II, 680–692) и его будущей супруге Лавинии (Verg. Aen. VI, 71–80)[1456]. И это относилось не только к мифологическим фигурам. В Риме ходил рассказ о том, как над головой Л. Марция, возглавившего римскую армию в Испании после тяжелых поражений и гибели братьев Сципионов, во время солдатской сходки тоже вспыхнуло пламя, и это стало предвестником будущих римских побед (Val. Max. I, 6, 2)[1457].

О последующей судьбе будущего царя авторы рассказывают довольно суммарно[1458]. Ливий (I, 39, 4) говорит только о том, что Тарквиний обращался с Сервием как с собственным сыном, наставлял его в науках, а затем сделал своим зятем. До этого Цицерон (de re р. II, 21, 37) сообщал то же самое, но прибавлял, что и в народе Сервия считали царским сыном, а также отмечал его греческое образование. Только Дионисий Галикарнасский (III, 65, 6; IV, 3, 1–3) и Фронтин (Strat. II, 8, 1) повествуют о его военных подвигах. При этом он воевал в коннице и был даже ее начальником. По-видимому, эта должность делала Сервия Туллия фактически «правой рукой» царя, облегчая ему последующий путь к трону[1459]. Возможно, он занял пост трибуна целеров.

Переход власти к Сервию Туллию был связан, как уже говорилось, с убийством Тарквиния Древнего сыновьями Анка Марция. Решающую роль в возвышении Сервия Туллия сыграла Танаквиль. Именно она, скрыв смерть мужа, передала фактическую власть Сервию Туллию (Cic. de re р. II, 21, 38; Liv. I, 41, 1–5; Dio. Hal. IV, 4–5)[1460]. Если верить Дионисию, наиболее подробно рассказывавшему об этих событиях, то Танаквиль чуть ли не умоляла Сервия взять власть, чтобы спасти семью от Марциев. После этого, обманув римлян ложью о якобы всего лишь раненом Тарквинии, царица, выступив через окно царского дворца, объявила о временной передаче власти Сервию Туллию[1461]. Взяв же власть, Сервий изгнал сыновей Анка Марция, а затем, по словам Ливия (I, 42, 1) выдал своих дочерей за царских сыновей, чем укрепил свое положение.

Следующим шагом, если следовать Ливию (I, 42, 2–3), была спровоцированная им самим война против этрусков, после чего он, убедившись в преданности и «отцов», и народа, уже спокойно провозгласил себя царем. Иной, практически противоположный, вариант рассказа об этих событиях содержится у Дионисия (IV, 8–12). Он ничего не говорит о войне, но подробно рассказывает о недовольстве патрициев, которые стремились его свергнуть и избрать другого царя, об опоре Сервия на народ в противоположность сенату, об урегулировании им долгового и земельного вопросов, после чего Сервий, созвав куриатные комиции, поставил перед ними вопрос, кого они хотят иметь царем, его или убийц Тарквиния. Созыв куриатного собрания был необходим Сервию, чтобы принятием соответствующего закона была подчеркнута преемственность царской власти и, следовательно, его легитимность[1462]. В то же время, по словам историка, Сервий предпринял меры для предотвращения каких-либо случайностей: он заранее расставил на Форуме своих людей, которые и призвали именно его избрать царем, после чего и все собрание их поддержало. Ничего не говорится о совершении ауспиций, и общее изложение событий показывает, что их явно и не было, как не было и междуцарствия. Все это явилось резким разрывом с принятыми нормами, хотя частично уже случилось и при воцарении Тарквиния Древнего. Практически то же самое, только более кратко, говорит и Цицерон (de re р. II, 21, 38): не доверяя «отцам», Сервий после похорон Тарквиния, сам (т. е., вероятно, без решения сената) собрав народ, провел куриатский закон о своем империи, и стал царствовать (populum de se ipsum consulvit iussusque regnatre legem de imperio suo curiatam tulit)[1463]. Таким образом, если Ливий делает акцент на признании Сервия и сенатом, и народом, то Цицерон и Дионисий эти силы противопоставляют, говоря об избрании Сервия царем только народом при недовольстве сената. На версию Цицерона-Дионисия вполне могли оказать влияние бурные события конца республиканской эпохи[1464]. Но какую бы версию ни принимать, речь идет о нарушении имеющихся норм, т. е. фактически о государственном перевороте. При этом, однако, все эти авторы оценивают события положительно.

Возможно, что такая оценка переворота все же была не единственная. Флор (I, 1, 6), кратко рассказывая об этих же событиях, пишет: царством, обретенном хитростью, он стал управлять столь искусно, что стало казаться, будто приобрел его законным путем[1465]. Если быть точнее, то автор говорит о коварстве, обмане (dolo) и противопоставляет его праву (iure). Хотя он и говорит, что Сервий Туллий управлял усердно (industrie), использование глагола videretur показывает сомнительность правовой базы его правления. Далее, конечно, Флор говорит о деяниях царя, которые позволили хорошо содержаться обширной гражданской общине. Но впечатление сохранения несколько негативной оценки самого способа прихода к власти остается. Внес ли этот оттенок сам Флор или нашел его в одном из своих источников, сказать трудно. Произведение Флора было написано, скорее всего, в правление Адриана[1466]. Известно, что в обществе ходили слухи о не совсем законном приходе Адриана к власти, что завещание Траяна якобы было подделано (Aur. Viet. Caes. 13, 12). И в этом отношении на противопоставление коварства, с каким Сервий Туллий стал царем, его последующим прекрасным деяниям могло бы отразиться это сомнение в законности принципата Адриана. Однако мог ли писатель столь откровенно намекать на эти слухи? Надо согласиться с мнением, что Флор в целом следовал в русле официальной политики этого императора[1467]. И если это так, то едва ли он допустил такое фрондирующее сообщение. Поэтому кажется более вероятным, что такую относительно негативную оценку обстоятельств воцарения Сервия Туллия Флор нашел в одном из своих источников. Это не мог быть Ливий, поскольку ливиевская оценка воцарения Сервия совершенно другая[1468]. Может быть, некоторый свет на этот вопрос прольет рассуждение о потомстве Тарквиния Древнего.

В римской традиции существовало сомнение, был ли Тарквиний Гордый сыном или внуком Тарквиния Древнего. Ливий (I, 46, 4) писал, что этот вопрос решить трудно, но большинство писателей считали его сыном. Дионисий (IV, 6–7) не только возражает против этого, но и, делая самые элементарные хронологические подсчеты, доказывает, что последний царь мог быть только внуком, но никак не сыном Тарквиния Древнего, и в этом он соглашается с Л. Кальпурнием Пизоном Фруги. Утверждение же, что оставленные Тарквинием потомки были не внуками, а сыновьями, Дионисий приписывает Фабию Пиктору и остальным историкам. Можно считать, что у истоков традиции, считавшей Гордого сыном Древнего, стоял первый римский историк Фабий Пиктор, чей авторитет способствовал распространению этой точки зрения. Дионисий, утверждая невозможность, чтобы сыновья Тарквиния Древнего пережили отца, приводит, кроме хронологических расчетов, и тот довод, что в таком случае их мать едва ли была бы столь безумной, что передала власть чужому человеку, а не детям, да и они, будучи по расчетам уже взрослыми, не уступили бы ему трон. В этом рассуждении чувствует явная полемика со сторонниками противоположной точки зрения и, прежде всего, как кажется, с Фабием Ликтором.

Фабий в своем сочинении, по-видимому, в числе прочих источников пользовался хрониками своего рода[1469]. Фабии принадлежали к самым аристократическим родам Рима. Римские аристократы не очень-то благоприятно приняли реформы Сервия Туллия, в том числе центуриатную, установившую новый вид войска. Известно, что Фабии были последним родом, который вел военные действия вне новой военной организации[1470]. Поэтому можно предполагать, что в утверждении, что Тарквиний Древний оставил взрослых сыновей, вместо которых на трон взошел Сервий Туллий, сдержался, по крайней мере, скрытый (а может быть, и более ясный) намек на незаконность его прихода к власти[1471]. В таком случае негативный оттенок сообщения Флора может восходить к Фабию Пиктору. Поскольку Сервий Туллий в позднереспубликанскую эпоху был очень популярной фигурой, историки того и немного более позднего времени от этой традиции отмежевались, хотя в целом данные Фабия Пиктора использовали активно. Что касается Л. Кальпурния Пизона Фруги, с «Анналов» которого начинается, видимо, традиция делать из Тарквиния Гордого внука, а не сына Тарквиния Древнего, то он, возможно, примыкал к Катону[1472] с его традиционалистской позицией, а потому и не считавшего Сервия Туллия, столь много сделавшего для становления римского государства, хотя бы частично незаконным царем, а потому и мог настаивать на легитимности разрыва между двумя Тарквиниями. С другой стороны, Пизон в своем труде ориентировался на Энния. Недаром свой исторический труд он назвал «Анналы», как назвал свою поэму по истории Рима Энний[1473]. Энний же был близок к кругу Сципионов[1474], являвшимися соперниками Фабиев. Отсюда, возможно, тоже проистекает фактическая полемика с Фабием Пиктором. В своем труде Пизон использовал сравнительно недавно опубликованные П. Муцием Сцеволой Annali Maximi, что увеличивало ценность его труда[1475].

Как бы то ни было, римская версия истории происхождения и прихода к власти Сервия Туллия при всех несогласиях в деталях едина в том, что будущий царь был сыном пленной Окрисии, воспитан в доме Тарквиния Древнего и с помощью Танаквиль после убийства Тарквиния стал царем, совершив, в сущности, государственный переворот.

Вторая версия — этрусская. Она появилась в речи императора Клавдия (CIL XIII, 1668), который в оправдание своего желания предоставить римское гражданство галльской знати, сослался, в частности, на пример этруска Мастарны, вернейшего товарища (fidelissimus sodalis) и спутника (comes) Целия Вибенны, который убил Тарквиния и стал римским царем под именем Сервия Туллия[1476]. Клавдий был, как известно, историком и написал, в частности, на греческом языке «Историю этрусков» в двадцати книгах (Suet. Claud. 42, 2), к сожалению, до нас не дошедшую. Сам он в своей речи ссылался на этрусских авторов (autores Tuscos). Некоторые современные исследователи полагают, что Клавдий использовал не непосредственно этрусских писателей, сведений о которых нет, а римских историков, имевших этрусские корни, как, например, А. Цецина[1477]. Цецина действительно происходил из знатного этрусского рода и славился своим знанием «этрусской дисциплины»[1478]. Так что если Клавдий свои знания черпал из его труда, то можно быть уверенным, что этрусская традиция передана им добросовестно[1479]. Но совсем не исключено, что Клавдий был знаком и непосредственно с этрусскими авторами[1480]. Знал Клавдий, естественно, и римскую традицию, и он выразительно эти две традиции противопоставляет: si nostros sequimus... si Tuscos. Правдивость и эрудиция Клавдия как историка не вызывает сомнений[1481].

Версия об этрусском и притом низком происхождении Сервия Туллия была известная и до Клавдия, и после него. На некоторых этрусских урнах уже римского времени (II–I вв.) изображена сцена, которую исследователи интерпретируют как объявление Тарквинием Сервия Туллия своим наследником[1482]. Трог-Юстин (XXXIX, 6, 7) передает речь Митридата, вдохновлявшего своих воинов на борьбу с римлянами, говоря, что все их цари были недостойного происхождения: или простой пастух, или сабинский гаруспик, или коринфский изгнанник, или этрусский раб (servua vemaque Tuscorum). Под последним, конечно же, подразумевается Сервий Туллий. Понтийский царь, вдохновляемый, видимо, своим интеллектуальным окружением, использовал это предание для вящего унижения римлян и их предков. Следовательно, во II–I вв. эта версия традиции о происхождении Сервия Туллия была известна в эллинистическом мире[1483]. Много позже Арнобий (Adv. nat. VI, 7, 3), разоблачая языческие мифы и показывая всю безнравственность мифических героев, говорит и об Авле Вибенне, которого убил servulus его брата, т. е. Мастарна (хотя его имени он не называет). Это показывает, что этрусские предания о Вибеннах и Мастарне были известны даже на рубеже III–IV вв. н. э.[1484] Servulus Арнобия по существу тот же sevus vemaque, о котором говорит Юстин.

В XIX в. в так называемой «гробнице Франсуа» около Вульчи (Вулци) была найдена роспись, датируемая между 340 и 310 г. до н. э. и изображающая драматические события, одним из героев которых являлся Мастарна[1485]. Сама гробница — многокамерная и использовалась, видимо, для погребения не одного поколения знатного рода. Это явно была гробница рода Сатес, игравшего значительную роль в Вульчи[1486]. Главная камера гробницы принадлежала Велу Сатиесу, изображенному со своей женой Танаквиль (θanaχvil)[1487] по обе стороны от входа в эту камеру. Сам Вел Сатиес изображен в триумфальной одежде, напоминающей римскую toga picta, а у его ног мальчик (или карлик) по имени Арнза (Аррунт) держит птицу. Вероятнее всего, это — авгуральная птица[1488], так что Вел Сатиес выступает как очень важное лицо, а его торжественный, даже триумфальный, наряд говорит о его победах. О войнах этрусков с римлянами в 50-е гг. IV в. рассказывает Ливий (VII, 17–22). Войны эти были столь тяжелыми, что приходилось назначать диктаторов. Хотя их инициаторами и главными противниками римлян были Тарквинии, но им на помощь приходили и другие этруски, в том числе церетанская молодежь. Учитывая совпадение во времени, вполне возможно, что одним из этрусских предводителей, прославившихся в этих войнах, был Вел Сатиес[1489]. Его останки вместе с погребальным инвентарем были перенесены из более раннего погребения, как это было принято в IV в. в знатных этрусских фамилиях по отношению к прославленным предкам[1490]. Наряду с торжеством самого Вела Сатиеса в росписи гробницы представлены различные мифологические и исторические герои. На стене слева от Танаквиль изображены персонажи греческой мифологии, уже принятые в мир этрусских представлений, в том числе Этеокл и Полиник, убивающие друг друга, мотив, который часто встречается в этрусском искусстве. Роспись, расположенная справа от самого Вела Сатиеса, показывает убийство троянских пленников Ахиллом и деяния братьев Вибенна. Последний фрагмент состоит из пяти сцен. На одной изображено освобождение Целия Вибенны (Caile Vipinas) Мастарной (Macstma). На остальных изображены убийства: Ларт Ултес убивает Лариса Папатнаса Velznach, Расце — Песну Артеменаса Sveamach, Авл Вибенна — Венти Кал [...] и, наконец, Марце Камилтнас, т. е. Марк Камилл, — Гнея Тарквиния Римлянина (Cneve Tarchunies Rumach)[1491].

В этой росписи только одна сцена недвусмысленно связана с римлянином. Поэтому было высказано мнение, что здесь отражены эпизоды междоусобной борьбы этрусских городов, в частности попытки Вульчи захватить главное этрусское святилище Вольтумны около Вольсиний[1492]. Однако гораздо вероятнее, что все сцены в этой части росписи имеют отношение к Риму. Если в росписи «стены Танаквиль» представлены различные мифические герои, сравнительно мало связанные друг с другом, то совершенно иначе выглядит «стена Вела Сатиеса». Вся композиция на этой стене связана общим смыслом: Вел Сатиес одержал победу над римлянами, Ахилл побеждает и убивает троянцев, чьими потомками являются римляне[1493], и, наконец, братья Вибенна и их товарищи торжествуют над теми же римлянами[1494].

Таким образом, в этой росписи появляются те персонажи, которые связывали с приходом к власти Сервия Туллия Клавдий и Арнобий[1495]. Однако полного совпадения все же нет. Прежде всего, бросается в глаза, что убитым оказывается не Люций Тарквиний, а некий Гней, который ни в одном предании, связанном с Тарквиниями, не упоминается[1496]. Для объяснения этого противоречия выдвигаются различные гипотезы. Было высказано мнение, что династия Тарквиниев, правившая Римом, включала большее число царей, которые затем были сведены лишь к двум Люциям и Сервием Туллием между ними, и одним из них вполне мог быть Гней[1497]. Также существует предположение, что Гней мог быть сыном Тарквиния Древнего и отцом Тарквиния Гордого[1498]. Не менее важно и то, что убийцей Гнея Тарквиния оказывается не Мастарна, как об этом говорит Клавдий, а Марк Камилл, который из других источников совершенно неизвестен. Таким образом, роспись в «гробнице Франсуа» не является лишь иллюстрацией к речи Клавдия, а передает несколько иной вариант этрусской версии[1499].

Что касается братьев Вибенна, то они появляются в римском предании еще в связи с Ромулом Var. L. L. V, 46): якобы первый римский царь призвал их на помощь, и они согласились при условии, что им разрешат поселиться в Риме. Но после войны римляне стали подозрительно относиться к братьям, которые были вынуждены увести свой отряд на ближайший холм. Позже же они поссорились, Авл (Ол) часть отряда увел на другой холм, а затем Мастарна по приказу Целия убил Авла, и по именам братьев позже получили название холмы Целий и Капитолий (Caput Oli — Голова Авла). Разумеется, этот рассказ относится целиком к мифологии. К мифологии, на этот раз этрусской, относится и рассказ о попытке братьев Вибенна завладеть записями юного пророка Артиле, но побежденных пророком Каку. Однако считать братьев лишь персонажами мифологии, неважно, римской или этрусской, невозможно. В Вейях был найден сосуд буккеро VI в. до н. э., который посвятил Avile Vipienas, т. е. Авл Вибенна. То же имя встречается и на другой этрусской чаше[1500]. Поэтому совершенно правы те ученые, которые считают братьев Вибенна историческими фигурами[1501].

Речь явно идет об отряде братьев Вибенна. Он мог состоять из людей, зависимых от этих братьев или от одного из них. Sodalis и comes, как называет Мастарну Клавдий ясно говорит о его таком зависимом положении. Использование Арнобием термина servulus, а не servus можно свидетельствовать, что обычным рабом Мастарну потомки не считали. Видимо, servulus Арнобия и sodalis Клавдия обозначают одно и то же социальное положение Мастарны, его зависимость от Целия Вибенны[1502]. О зависимом положении Мастарны, как и другого персонажа росписи — Расце, может говорить то, что они не имеют родового имени[1503]. Для сравнения можно привести роспись «гробницы надписей», датируемой около 520 г. Там изображен погребальный пир, в котором участвуют аристократы, друзья покойного, имеющие по два имени, и слуги, подносившие амфоры, которые имеют только одно имя[1504]. Такие отряды, по-видимому, возникали в Этрурии в это время нередко. В это время с распространением новой военной тактики появляются отряды, составленные отдельными аристократами из зависимых от них людей и ими возглавляемые, которые уходили из своих городов и служили наемниками не только в самой Этрурии, но и в других общинах Италии[1505]. Видимо, такие этрусские «кондотьеры» были весьма популярны в Италии, где, кроме, конечно, греческих городов, новая военная тактика еще не привилась. Таким кондотьерским отрядом: вероятнее всего, был и отряд братьев Вибенна[1506]. По словам Клавдия, этот отряд прибыл в Рим после неудач в самой Этрурии. Даже если братья сначала воевали по поручению своего города, их уход из Этрурии в Рим был совершенно самостоятельным действием.

С другой стороны, убийца Гнея Тарквиния носит хорошо известное в римской истории имя — Марк Камилл. Сразу же, естественно, вспоминается знаменитый Марк Фурий Камилл. Конечно, в данном случае о нем не может быть речи[1507]. Но не был ли Камилл фрески римлянином, по каким-то причинам вступивший в отряд братьев Вибенна? Как говорилось выше, Тарквинию Древнему не удалось провести военную реформу и создать свое войско, независимое от существующей организации, тесно связанной с сенаторской знатью. Поэтому совсем не исключено, что он пошел по пути найма воинских отрядов, одним из которых мог быть отряд братьев Вибенна. Те авторы, которые относили появление этих братьев в Риме к правлению Ромула, недвусмысленно связывали это событие с просьбой римского царя о помощи против сабинов. В этом, возможно, отразилось воспоминание о приглашении этих воинов в качестве дополнительной военной силы, хотя и связывалось оно не с Тарквинием, а с Ромулом. Их деятельность в Риме была встречена неоднозначно, и рассказы донесли опасения, какие питали римляне по отношению к этому отряду. Дело, видимо, было не в том, что это были чужеземцы[1508], а в характере войска, пришедшего с братьями в Рим: оно совершенно не вписывалось в структуру ополчения, а потому было опасно. Память о событиях, в которые были вовлечены братья Вибенны, видимо, надолго осталась у римлян. Однако с течением времени римляне стали связывать их появление и их деятельность с более популярным в народной памяти царем Ромулом.

Некоторые из жертв братьев Вибенна тоже могли быть такими же наемниками. Так, Ларис Папатнас, убитый Лартом Ултесом, был Velznach, т. е. этруском из Вольсиний. В традиции можно найти свидетельства далеко не спокойных отношений между Тарквинием и римской знатью, в том числе, например, сопротивление, какое римляне пытались оказать привлечению их к строительству Клоаки Максимы. Это, как уже говорилось, и привело Тарквиния к необходимости призыва наемников, никак не связанных с существующей организацией куриатной армии. Возникает представление, что в этой сцене изображается столкновение между двумя отрядами наемников, один из которых защищал Гнея Тарквиния, а другой нападал на него.

Как уже говорилось, римская и этрусская версии противоположны. Тем не менее, есть гипотетическая возможность совместить их. Так, было высказано мнение, что вся история рождения и юности Сервия Туллия, как она изложена в римской традиции, в том числе и рассказ о его воспитании при дворе Тарквиния, является сплошной выдумкой, а в реальности это был этрусский авантюрист Мастарна, захвативший власть. Распространенные же в Риме рассказы должны закамуфлировать этот факт[1509]. Однако античные авторы слишком упорно настаивают на противоположном, чтобы полностью эту традицию отвергать.

Согласно другой гипотезе, Мастарна — не собственное имя, а неправильно понятое римлянами этрусское название должности, равнозначное латинскому magister[1510]. Поэтому в Мастарне видели главу отряда, который после смерти Целия Вибенны возвратился в Рим и, захватив его, стал там править как царь Сервий Туллий, каково и было, хотя и латинизированное, его собственное имя. Этрусское название должности римляне восприняли как собственное имя, и поэтому могло возникнуть представление об изменении им одного имени на другое[1511]. Выдвигается также предположение, что Мастарна, ставший в Риме Сервием Туллием, был супругом Гегании, а своих дочерей выдал замуж за сыновей Тарквиния, соединившись тем самым с родом Тарквиниев[1512]. А. Момильяно справедливо возражает против отождествления Сервия Туллия и Мастарны, указывая на то, что фигуры первого, каким он предстает в традиции, и второго столь несхожи, что их необходимо рассматривать отдельно[1513].

Еще одна гипотеза внешне кажется противоположной, но, по сути, соответствует высказанной. Настоящим именем персонажа было, действительно, Сервий Туллий, но был он не царем, а командующим (magister populi или magister equitum. Этруски восприняли его должность как собственное имя, которое по законам этрусского языка превратилось в macstama[1514]. Более сложным был вариант этой гипотезы, согласно которому знатный римлянин Сервий Туллий (а это было его подлинное имя) в период политического напряжения в Риме в последние годы правления Тарквиния Древнего бежал из Рима в Этрурию, а затем с помощью отряда Авла Вибенны вернулся в Рим, захватил власть и стал там править, но не как царь, а как магистер. Этруски, как и в первом варианте, восприняли название этой должности как собственное имя, придав ему этрусский характер с суффиксом -nа[1515]. Оба варианта этой гипотезы полностью противоречат и речи Клавдия, и изображению на фреске, и политическому строю тогдашнего Рима, о котором этруски не могли не иметь представления. Еще один вариант объяснения сводится к тому, что Сервий Туллий в качестве магистра так прославился своими военными подвигами, что этруски, забыв его собственное имя, его называли только по должности, естественно, в этрусской форме слова[1516]. Это предположение совершенно не учитывает фреску. Наконец, существует еще одна гипотеза. Родовое имя Туллий могло быть латинизированным произношением этрусского Туние, и такое имя мог носить этрусский царь латинского Корникула сыном которого и был Сервий Туллий, а личное имя царя Сервий — не что иное, как латинизированное Спурий, многократно засвидетельствованное в Этрурии[1517]. Эта гипотеза интересна и примиряет обе версии, но не имеет никакого отношения ни к речи Клавдия, ни к фреске в гробнице Франсуа.

Более вероятным представляется другое предположение.

Можно представить себе, что к концу тридцатисемилетнего царствования Тарквиния Древнего напряжение в Риме, как об этом говорилось, усилилось, и это, наряду с чисто военными нуждами, заставило Тарквиния обратиться к этрусским наемникам. В числе этих наемников был и уже ставший известным отряд братьев Вибенна[1518], которым для размещения, а может быть, и для поселения был представлен холм, сравнительно недавно включенный в состав города[1519]. Частично это предположение подтверждает тот вариант традиции, который говорит о приглашении Тарквинием Древним этрусского отряда Целия Вибенны и передаче ему для поселения холма (Тас. Ann. IV, 65). Братья Вибенны происходили из Вульчи, а большая часть этрусской керамики, найденной на берегу Тибра в районе Бычьего рынка, относилась к сосудам, изготовленным в этом городе[1520]. Это может служить косвенным доказательством присутствия этрусских кондотьеров из Вульчи в Риме. Однако отряд Целия Вибенны перешел, по-видимому, на сторону противников Тарквиния. Судя по сцене из «гробницы Франсуа», Целий Вибенна потерпел поражение и был арестован. Однако Мастарна, может быть, с группой других бойцов сумел его освободить. Другая группа воинов братьев столкнулась с отрядом наемников, защищавших царский дворец, и в результате этого нападения был убит Гней Тарквиний, вероятнее всего, член царского дома[1521]. Этот успех, однако, привел к раздору между братьями, и Мастарна по приказу Целия убил Авла. Если верить Клавдию, то Целий Вибенна был все же убит, а остатки его отряда перешли под командованием Мастарны. Все эти события не могли пройти без отзвука в Риме, и, воспользовавшись неизбежной суматохой, то ли пастухи, нанятые сыновьями Анка Марция, то ли их клиенты убили царя. Может быть, предварительно было даже объявлено о его свержении. Возможно, что в связи с этими беспорядками появился вариант традиции, отраженный в сочинении «О знаменитых людях» (6, 9), который разделил свержение Тарквиния и его убийство. В условиях неожиданно наступившего безвластия Мастарна, под командованием которого оказался боеспособный отряд, захватил власть и провозгласил себя царем. Однако Танаквиль сумела довольно быстро организовать контрпереворот, выдвинув на первый план Сервия Туллия, объявленного регентом на время якобы выздоровления царя[1522]. Сервию Туллию и Танаквиль удалось привлечь на свою сторону значительные массы народа, а также, может быть, сенат и жречество (по крайней мере, значительную часть сенаторов и жрецов). Не получив религиозную санкцию и оказавшись в изоляции, Мастарна был либо убит, либо изгнан[1523]. А Сервий Туллий, укрепив свою власть, после объявления о смерти Тарквиния открыто занял трон.

Даже если эта гипотеза окажется несостоятельной, нет никакого сомнения, что приход к власти Сервия Туллия произошел с нарушением всех принятых норм[1524]. Можно, по-видимому, говорить, что в правление Тарквиния Древнего, при воцарении которого были тоже нарушены некоторые нормы, царская власть настолько укрепилась, что претендент на трон мог уже почти не считаться с обществом и его институтами[1525]. Римская традиция подчеркивает роль Танаквиль во всех этих событиях. Это, как полагают, отражает роль женщин в этрусском обществе[1526]. Для нас сейчас важнее другой аспект: вопросы наследования власти решались не в сенате (даже формально) и не на комициях (фактически), а в царской семье. Только укрепившись у власти, Сервий Туллий обратился, если верить римской традиции, к народу, совершенно при этом игнорируя сенат. Этрусская версия еще больше подчеркивает насильственность перехода власти в Риме. В любом случае государственный переворот стал хорошим плацдармом для проведения Сервием Туллием его знаменитых реформ. Этот переворот произошел в условиях смуты, вызванной убийством царя и вмешательством в события этрусских наемников. В этом плане он очень похож на обстоятельства установления тирании в Элладе[1527]. Приход к власти Сервия Туллия, таким образом, стал новым шагом в развитии римской государственности. Саму фигуру Сервия Туллия М. Паллоттино охарактеризовал как туманную, но в то же время наполненную смыслом, фантастическую и одновременно совершенно конкретную[1528]. Недаром именно этот царь превратился в центральную фигуру римской традиции относительно государственно-правовой истории Рима. Тацит подчеркивая его роль законодателя. Даже при создании республиканского режима после изгнания Тарквиниев «отцы-основатели» республики, по словам Ливия, ссылались на записки Сервия Туллия.