Правление Тарквиния Древнего ознаменовалось резким усилением царской власти во всех ее аспектах — институционном, силовом, внешнеполитическом, религиозном. Тарквинию удалось привлечь на свою сторону значительные слои городского населения, верхушку которого он включил в политическую элиту, что и обеспечило успех его мероприятий. При проведении этих мероприятий царь пытался избежать прямого столкновения со старой знатью и устоявшимися традициями. Вводя своих сторонников в сенат, он определил им, однако, более низкое положение по сравнению со старыми родами, ставшими maiores gentes. Удваивая число всаднических центурий, Тарквиний сохранил старые названия и связь с существующими трибами. Превращая Капитолий в новый сакральный центр, он расположил закладываемый храм практически рядом с уже находившимся там святилищем. Все это, однако, не спасло Тарквиния от сопротивления старой аристократии.
Напряжение усилилось к концу правления Тарквиния. Царь явно выдвигал на первое место своего клиента Сервия Туллия, которого возвел в патриции (Dion. Hal. IV, 3, 4), и это еще больше усилило недовольство. Недовольные группируются вокруг сыновей Анка Марция (Cic. de re р. II, 21, 38; Liv. I, 40, 2–3; Dio. Hal. III, 72, 1). Их богатство позволяло приобрести сторонников не только среди недовольных патрициев, но и обедневших плебеев, мало что получивших от реформ Тарквиния. Ливий (I, 40, 2–3) передает их обвинения в адрес Тарквиния. По его словам, они обвиняли царя в том, что они были лишены отцовского царства в результате коварства опекуна, что сам Тарквиний является не только чужаком, но и вообще не италиком, что царская власть, которой сто лет назад владел рожденный богом Ромул, теперь перейдет к рабу, и что будет позором для Рима, если при живых потомках царя Анка царское достоинство станет доступно даже рабам. Разумеется, считать, что Ливий воспроизвел подлинные слова (а тем более, мысли) сыновей Анка Марция, невозможно[1414]. Однако в связи с этим надо отметить следующее. Исследователи уже показали, что сыновья Анка, противопоставляя раба, т. е. Сервия Туллия, Ромулу, называют основателя Рима deo prognatus (рожденный богом). Слово prognatus было архаичным уже во времена Плавта, т. е. в первой четверти II в.[1415], и использовалось более поздними писателями только для подчеркивания особой торжественности атмосферы, и оно больше Ливием не употребляется. И в дальнейшем, рассказывая о убийстве Тарквиния, Ливий использует устаревшую конструкцию quibus consueti... ferramentis и довольно редкое и в дальнейшем им не употребляемое слово ferramentum[1416]. Это показывает, что Ливий (или его источник) использовал какой-то старинный текст, относительно близкий к описываемым событиям. Если пассаж Ливия отражает реальные события и предшествующие им реальные же обвинения, то видно, что обвинения сводятся к трем пунктам: коварное лишение царских сыновей законного трона, иноземность нынешнего царя и доступность власти для раба. Каждый из этих пунктов заслуживает самостоятельного рассмотрения.
Коварство (fraus) Тарквиния явно заключалось в том, что перед созывом комиций он отправил сыновей Анка на охоту (Liv. I, 35, 2), лишив их, таким образом, возможности присутствовать при избрании нового царя. Дионисий (III, 72, 1) пишет, что сыновья Анка надеялись, что после отстранения Тарквиния римляне охотно отдадут власть именно им, поскольку она — их отцовское владение. Видимо, как об этом говорилось выше, в Риме уже существовало представление о преимущественном праве на трон сыновей умершего царя, и это побудило Тарквиния под благовидным предлогом удалить сыновей Анка из города на время избирательных комиций. Когда возникло такое представление, сказать трудно. О сыновьях Ромула предание вообще молчит. По поводу сыновей Нумы в римской историографии существовали самые разные мнения — от приписывания ему только одной дочери, сыном которой был Анк Марций, до четырех сыновей, ставших родоначальниками знатных родов, когноменом которых было Rex (Plut. Numa 21). Ничего неизвестно о сыновьях Тулла Гостилия. Уже говорилось, что появление междуцарствия и последующее избрания нового царя могли быть вызваны не принципиальным характером политического строя архаического Рима, а создавшимися естественными обстоятельствами, закрепившимися в традиции. Но даже если это принять, все же решение сената и народа при интронизации нового царя явно было обязательным, как можно видеть из правдоподобного сообщения Дионисия о надежде сыновей Анка на передачу им власти римлянами. И все же возможность возникновения концепции о преимущественном праве семьи, в которой уже был царь, на власть надо иметь в виду.
Другой пункт — иноземное происхождение Тарквиния, причем даже не италийское. В науке справедливо подчеркивается открытость архаического Рима[1417]. Эта открытость хорошо видна в рассказе Ливия (I, 34, 1–7) о переселении самого Тарквиния в Рим, который перебрался туда в надежде на хорошую карьеру (spe magni honoris), какой он, будучи сыном иммигранта в родном городе, был лишен. Да и все повествования о предыдущей истории Рима заполнены рассказами о добровольном либо насильственном переселении в него жителей других латинских общин. Однако к концу VII в. характер самого Рима начинает меняться. Выше говорилось, что теперь за немногими исключениями пришельцы уже не включаются в гражданскую общину, а образуют особый слой населения, который то ли уже в это время, то ли позже стал называться плебсом. То, что Тарквиний, если верить Ливию, был вынужден ссылаться на чужеземцев, ранее правивших Римом, говорит, что, по меньшей мере, настороженность по отношению к пришельцам среди римских граждан уже существовала. Характерно, что Валерий Максим (III, 4, 2) писал, что Тарквиний своими великими делами убедил, в конце концов, римлян, что нет ничего постыдного в избрании чужеземца, и это ничуть не хуже избрания из своей среды. Максим — довольно поздний автор, он — современник Августа и Тиберия, но он, как полагают специалисты, выступает поборником традиционных ценностей и приверженцем сенаторской аристократии[1418]. В этой среде могли сохраниться старинные предания. Несколько выше (III, 4, 1) Максим приводит версию происхождения Тулла Гостилия, совершенно несовпадающую с данными других авторов. В его рассказе третий римский царь оказывается не потомком соратника Ромула, а крестьянином, проведшим детство среди домашнего скота. То, что это версия — не выдумка Максима, говорит краткое упоминание Элианом (XIV, 36) Гостилия среди прославленных римлян с неизвестными отцами и предками. Видимо, существовало какое-то предание, сохранившееся в традиционной сенаторской среде[1419], считаете» нужным оправдать избрание чужеземца его деяниями. Когда оно возникло, сказал невозможно, но оно перекликается с рассказом Ливия об обвинениях против Тарквиния в его чужеземном происхождении. Однако возникает вопрос: существовал «ли уже тогда представление об этническом единстве италиков в противоположность другим народам, в данном случае этрускам и, может быть, грекам? Сейчас, как об этом говорилось ранее, признано существование самоназвания италиков, точнее умбро-сабельских племен — сафины (safini), и оно уже засвидетельствовано около 500 г. Полагают, что само это слово обозначает «тех, кого понимают», т. е. говорящих на близких языках иди диалектах, или, может быть, «свои, собственные»[1420]. Этот термин несомненно индоевропейский, и он может восходить к очень древним временам. К сафинам относились и сабины, а Марции являлись сабинским родом. Поэтому в их устах противопоставление италиков (сафинов) чужеземцам было вполне понятно. Последующие события показали, что эти обвинения не были восприняты народом, по крайней мере, его большинством, но тенденция к недоверию к чужеземцам и стремлению закрыться в римском обществе уже существовало. Недаром при выдвижении своей кандидатуры на трон Тарквинию пришлось приводить примеры чужеземцев, которые, несмотря на свое происхождение, все же были избраны римскими царями.
Третье обвинение заключалось в намерении царя передать власть рабу, сыну рабыни[1421]. В этот период рабство еще не приобрело характер рабовладельческой системы, и раб занимал в семье положение, в какой-то степени сравнимое с сыном, ибо оба они находились под всеобъемлющей властью pater familias[1422]. В этих условиях выдвижение раба или бывшего раба (в данном случае, это неважно) по воле своего господина (или патрона) не было чем-то совершенно поразительным. Поэтому для усиления эффекта сыновья Анка противопоставляли тарквиниевского выдвиженца Ромулу: рожденного рабыней — рожденному богом[1423].
Резкое обострение положения произошло из-за исчезновения Атта Навия, в убийстве которого был обвинен сам Тарквиний (Dion. Hal. III, 72, 3–7). То, что в свое время именно Атт Навий заставил Тарквиния отказаться от радикального варианта реформирования конницы, делало авгура фигурой, резко противопоставленной царю. В этих условиях естественно, что его исчезновение приписывали козням царя. Сыновья Анка Марция и их сторонники тотчас воспользовались таким благоприятным поводом и развернули оживленную агитацию, обвиняя, в частности, царя в том, что тот задумал еще какие-то нововведения и потому убрал с дороги противившегося им авгура. Это придало антитарквиниевсокму движению новое измерение: курсу на реформы было противопоставлено сохранение традиционных институтов. В этом плане совершенно неважно, действительно ли Тарквиний задумал новые реформы, или это обвинение было чистой демагогией. Важно столкновение двух позиций, отражающих реальную ситуацию в Риме. Консервативная позиция явно имела значительное количество сторонников. Дионисий всячески унижает противников Тарквиния, но даже из его рассказа видно, что только вмешательство Сервия Туллия позволило Тарквинию удержаться на троне[1424].
Потерпев поражение в открытом столкновении, сыновья Анка Марция организовали заговор, участники которого, по преданию, в 578 г. до н. э. убили Тарквиния (Liv. I, 40, 4–7; Dion. Hal. III, 73, 1–3; [Aur. Viet.] de vir. III. 6, 10). Рассказы Ливия и Дионисия разнятся в некоторых деталях[1425], но общий ход события передан одинаково. Убийцы, явившись за правосудием к царю, затеяли притворную ссору и, используя возникшую суматоху, обрушили на голову царя свое оружие, после чего были схвачены и признались в заговоре. В науке было отмечено, что обстоятельства убийства Тарквиния похожи на убийства тиранов Ясона Ферского и Клеарха Гераклейского, из чего делался вывод, что весь рассказ о гибели Тарквиния является чисто литературным, созданным по образцу повествования о покушениях на этих тиранов[1426]. Действительно, некоторые детали рассказов совпадают. Так, заговорщики, решившие убить Ясона, тоже обратились к нему якобы за решением их спора и в это время убили его (Xen. Hell. VI, 4, 31–32). Клеарх также был убит в результате заговора знати, а непосредственным убийцей явился его родственник Хион (lust. XVI, 5, 12–16). Однако это такие детали, которые могли совпадать у самых разных подобных деяний, набор сценариев которых весьма невелик. Важно отметить и различие. И Ясон, и Клеарх были убиты во время празднеств, а Ясон еще и во время смотра конницы, проводимого в праздник. В Риме в VI в. тоже имелись свои празднества, как, например, те же Великие или Римские игры, которые установил сам Тарквиний. И в случае переноса на римский материал греческого сюжета ничто не мешало отнести покушение на Тарквиния к одному из таких празднеств. Главное же в том, что убийство Тарквиния вполне вписывается в логику политических событий, связанных с деятельностью Тарквиния.
Автор сочинения «О знаменитых мужах» сводит все сообщение о гибели Тарквиния к одной фразе: убийцами, подосланными сыновьями Анка, он коварно был лишен царства и убит (per dolum regia excitus et interfectus est). Здесь сообщения о лишении царства и убийстве соединены союзом et, и это позволяет предположить, что для писателя речь шла о двух несколько разных событиях: свержении Тарквиния и последующим, хотя и очень скором, его убийстве. Если это так, то существовала какая-то версия предания, которая признавала временный успех сыновей Анка. И возникает вопрос: а не связано ли это с событиями, изображенными на этрусской фреске из гробницы Франсуа? Но об этом речь пойдет дальше.