Внешнюю политику Тарквиния Древнего римская традиция сводит почти исключительно к войнам. Те или иные дипломатические акты рассматриваются лишь как подготовка к войне или ее результат. Это вполне закономерно, поскольку именно войны вообще являлись главным (хотя и далеко не единственным) содержанием античной исторической литературы[1266]. Правда, в связи с этим надо заметить, что по отношению к Тарквинию положение в античной историографии несколько иное. Флор, специально посвятивший свое сочинение войнам Рима, о войнах Тарквиния почти не говорит. Пополнение сената, увеличение количества центурий, эпизод с Аттом Навием и введение инсигний для него явно гораздо важнее войн. Войнам посвящена только одна фраза, говорящая, что в войнах Тарквиний был не менее удачлив, чем в мирных делах, и покорил двенадцать народов Этрурии (I, 5, 5). Ливий (I, 35, 7; 36, 1–2; 37–38) кратко говорит о войне с латинами и захвате Апиол и несколько подробнее о войне с сабинами. По словам историка, именно трудности этой войны побудили Тарквиния попытаться провести военную реформу. При этом у Ливия нет ни одного слова о войнах с этрусками. Подробнее всего о войнах Тарквиния рассказывает Дионисий (III, 49–66). В его повествовании нашли место войны этого царя и с латинами, и с сабинами, и этрусками.

Разумеется, масштаб войн, которые вел Рим в эту эпоху, в огромной степени преувеличены. Из рассказов Ливия и Дионисия создается впечатление, что в результате войн Тарквиния Рим стал самым могущественным центром Лация и Этрурии и возглавил огромный союз городов Средней Италии. В то же время из этих же рассказов видно, что и позже римлянам приходилось воевать с теми же врагами, которые уже якобы были подчинены Тарквинием. Это обстоятельство надо объяснить не предполагаемой фальсификацией истории[1267], а преувеличением размаха и значения войн. По существу долгое время это были постоянные стычки между соседями и взаимные грабительские походы, которые остались в памяти и затем представлены историками как цепь непрерывных побед римлян над всеми своими врагами. Постепенно, однако, характер войн менялся. Так, как уже говорилось, целью Анка Марция в его войне с Вейями были соляные разработки в устье Тибра, а еще раньше разрушение Альбы Лонги и принятие ее жителей в римскую общину ясно обозначили претензии Рима и его царя Тулла Гостилия на первенство в Лации. Недаром, как пишет Дионисий (III, 34, 1), именно после этих событий начались частые войны между римлянами и латинами. Видимо, именно тогда Рим резко выделился из среды других латинских городов и даже в большой степени противопоставил себя им[1268]. Укрепление Рима на торговых путях и его экономический рост обусловили стремление Тарквиния реализовать эту претензию.

В последней четверти VII в. до н. э. Рим становится одним из важных торговых центров. При всей скудости археологических данных, обусловленных невозможностью масштабных раскопок в огромном современном городе, можно установить, что в VII в, Рим устанавливает (может быть, скорее, интенсифицирует) контакты с этрусками и греками. В городе, в частности, появляется аттическая чернофигурная керамика[1269]. При Тулле Гостилии впервые упоминаются римские купцы (negatiotores), торгующие на общем рынке около храма Феронии (Liv. I, 30, 5)[1270]. Лаций в это время втягивается в систему международных торговых связей, и борьба за контроль над важнейшими торговыми путями области становится напряженной. Если первая война, которую вел Тарквиний с Апиолами, по-видимому, имела целью закрепить происшедшее еще при Тулле Гостилии завоевание Альбы Лонги, то последующие войны в Лации шли в основном за господство над торговыми путями, в том числе над переправами через Тибр[1271].

Рассказы Ливия и Дионисия позволяют увидеть различие в характере войн и их результатов первых царей и Тарквиния. Какими бы преувеличенными ни были эти рассказы, основная линия прослеживается довольно ясно. Начиная с Ромула[1272] и кончая Анком Марцием, главным результатом войн было увеличение территории и населения Рима. Значительная часть подчиненных насильственно переселялась в Рим, в результате чего увеличивалось не только население, но и размеры города[1273]. Так, например, захватив Теллену и Политорий, Анк Марций заселил его бывшими жителями Авентин (Liv. I, 33, 1–2; Dion. Hal. III, 43, 2). В других случаях жители оставались на прежнем месте, но и они сами, и их общины включались в римскую. В результате территория ager Romanus стала (правда, уже при Тарквиниях) самой большой в Лации, превзойдя территорию следующей крупной латинской общины Тибура более чем в два раза[1274]. Такой рост и населения, и территории увеличивал силы римлян и делал их претензии на гегемонию в Лации в некоторой степени обоснованными.

Эту линию Тарквиний полностью не оставил. Так, после победы над Крустомерием он включил этот город с его округой в состав римской общины, дав его жителям римское гражданство (Dion. Hal. III, 49, 6). Но и в этом случае, если верить Дионисию, проявился новый характер деятельности Тарквиния: к прежним жителям были присоединены поселенцы из самого Рима, которые фактически составили римский гарнизон города. Это, насколько можно судить, первая колония, выведенная Римом со стратегическими целями. В других случаях действия Тарквиния были более жестокими. Уже вскоре после своего прихода к власти он начал войну с Апиолами, и после взятия этого города уцелевших жителей вместе с их женами и детьми обратил в рабство (Dion. Hal. III, 49, З)[1275]. После этого порабощение побежденных стало почти правилом (Dion. Hal. III, 50, 6; 53, 5). Таким образом, результатом войн становится не включение побежденных в римскую общину, как это было при латино-сабинских царях, а превращение их в рабов. Масштаб этого рабства не надо, конечно, преувеличивать, но его появление означает изменение самого характера войн и вместе с этим характера самого римского общества.

С деятельностью Тарквиния связано и другое важное изменение. По словам Дионисия (III, 50, 3), после захвата Коллация царь, разоружив его жителей и обложив их контрибуцией, не только оставил там римский гарнизон (φρουράν), но и передал власть (άρχήν) в городе своему племяннику Аррунту. Коллаций, таким образом, сохранился как самостоятельная община, но оказался под властью римского царя. Позже Дионисий неоднократно упоминает союзников, контингенты которых воевали наряду с римской армией. В принципе активная помощь союзников, даже если они совершенно не добровольная, являлась вполне обычным делом. Так, Тулл Гостилий заставил альбанцев воевать вместе с римлянами против этрусков, но альбанская армия находилась при этом под командованием своего военачальника, и именно поведение этого военачальника (Меттия Фуфетия) и послужило то ли причиной, то ли, скорее, поводом для разрушения Альбы (Liv. I, 27–29). Теперь же Тарквиний ставит союзный контингент под командование либо своего родственника Эгерия (Dion. Hal. IIΙ, 57, 3), либо своего фактически клиента, а затем зятя Сервия Туллия (Dion. Hal. III, 65, 6). Это — совершенно новое явление. Союзники фактически превращаются в подчиненное население, обязанное действовать под руководством римских командиров. В известной степени этот феномен — предшественник будущих взаимоотношений Рима и подчиненного италийского населения, будущей Римско-Италийской федерации.

Такое изменение отношений Рима с подчиненными общинами объясняется изменением положения в самом Риме. С одной стороны, римляне уже не были заинтересованы просто в расширении своей территории и увеличении своего населения[1276]. С другой, новая, в том числе экономическая, ситуация в Риме требовала новых подходов к взаимоотношениям с соседями. Надо иметь в виду изменение политического положения в Риме. Дело было не только в резком усилении царской власти самой по себе (хотя это очень важно), но и в личности ее носителя. Новый человек в Риме, Тарквиний принес с собой и новое представление о власти Рима. Риму теперь было недостаточно расширять свою территорию и увеличивать население, укрепляя тем самым свой военный потенциал. Ему теперь было необходимо укрепиться на важнейших торговых путях Средней Италии и занять достойное положение в политической системе, складывающейся в обширном районе Апеннинского полуострова, включающим Кампанию, Наций и Этрурию. В Кампании развернулось соперничество между этрусками и греками, и главными его протагонистами стали греческая Кима и этрусская Капуя[1277]. О положении в самой Этрурии сведений довольно мало, но все же можно говорить о борьбе различных этрусских городов за преобладание, за первенство в двенадцатиградье[1278]. Раскопки показывают, что в это время и в Риме, и в других городах Нация возникают сооружения дворцового типа, свидетельствующие о становлении городов-государств монархического типа[1279]. Каждое такое государство, как показывает общеисторический опыт, претендует на гегемонию в окружающем районе. Таким образом, активность Рима полностью вписывается в систему военно-политических отношений в Тирренской Италии, а личность Тарквиния придала действиям римлян особую энергичность.

В целом военная активность Тарквиния оказалась весьма успешной. Хотя несомненно, что традиция всячески приукрасила рассказы о его войнах и их результатах, как и общий итог его военной политики, можно все же говорить, что в правление этого царя Рим превращается в один из самых могущественных центров Лация, а, может быть, и всей Тирренской Италии. Говорить о гегемонии Рима в Лации, а тем более в Этрурии, как утверждает традиция, невозможно, но вполне можно принять подчинение им ряда городов Лация («древних латинов») и, соответственно, взятие под контроль важнейших коммуникаций, связывавших Кампанию и Этрурию[1280]. В результате деятельности Тарквиния «римский фактор» становится очень важным при решении всех военно-экономических проблем всего этого региона.

Внешнеполитическая деятельность Тарквиния, однако, не ограничивалась войнами и переговорами накануне или после войн. К сожалению, античные авторы на эту сторону его деятельности внимания не обращали. Так, Дионисий, подробно рассказав о военных деяниях (πολεμικά πράξεις) царя сразу же переходит к его внутренней политике (III, 67. 1) Сведения сохранились только об одном эпизоде активности тарквиниевской дипломатии: установление дружеских отношений с фокейцами. По словам Трога-Юстина (XLIII, 3, 4; 5, 3), фокейцы на пути в Галлию, куда они направлялись с целью основания Массалии, остановились в устье Тибра и установили дружеские связи с римлянами «во времена царя Тарквиния». Этот Тарквиний Трога-Юстина явно был Тарквинием Древним, т. к. в Эпитоме Юстина царствование именно этого царя является связующим звеном между изложением истории Рима и Массалии, а, судя по прологу к XLIII книге, именно до царствования Тарквиния Древнего доводил Трог рассказ об истории Рима. Ливий (V, 34, 7–8) тоже относит основание Массалии к царствованию Тарквиния Древнего (Prisco Tarquinio Romae regnante), и этой же традиции следуют более поздние хронисты — Иероним и Евсевий (Schoene, 1875, 92–93). Археологические данные подтверждают, что Массалия была основана около 600 г.[1281], так что римским царем, действительно, мог быть только Тарквиний Древний[1282].

Этот эпизод вызывает споры, и подлинность установления римско-фокейских связей в столь отдаленную эпоху отрицалась или, по крайней мере, ставилась под сомнение[1283]. Надо отметить, что римские и греческие авторы, писавшие об истории Рима, об этом эпизоде умалчивают. Ливий, рассказывая о царствовании Тарквиния, об этом ничего не говорит, а вспоминает об основании Массалии лишь в связи с появлением в Италии галлов. По его словам, галльский предводитель Белловез по пути в Италию узнал о нападении племени саллювиев на фокейцев, прибывших в Галлию для основания Массалии в правление Тарквиния Древнего. Ливий, рассказывая о внешнеполитических деяниях Тарквиния, упоминает лишь кратко о войне с латинами и более подробно рассказывает о войне с сабинами. Поэтому было бы неудивительно, если бы он просто опустил установление связей с фокейцами, не считая этот эпизод столь значительным. Однако и Дионисий, который подробно описывает войны Тарквиния, в том числе и те, о которых молчит Ливий, ничего не говорит о фокейцах. Можно, по-видимому, говорить о том, что римская традиция практически никакого внимания на этот эпизод не обратила.

Иначе обстоит дело с сообщением Трога. Он явно использовал не римскую, а массалиотскую традицию[1284]. И такое различие между двумя традициями вполне объяснимо. Целью римских (и греческих, писавших о Риме) историков было показать рост величия Рима, и поэтому в описании внешнеполитических деяний Тарквиния первостепенное значение имели его войны и победы. Союз с фокейцами, еще, к тому же, только двигавшимися для основания нового города, в этом плане являлся столь малозначимым эпизодом, что в памяти римлян и, соответственно, их историографии не оставил особого следа. Недаром Ливий пишет о событиях, связанных с Массалией, только в повествовании о галльском переселении в Италию, которое для римлян значило, конечно, много больше, чем судьбы фокейского города. Еще раньше (I, 45, 2–3) Ливий рассказывает о создании преемником Тарквиния Сервием Туллием храма Дианы, который должен был стать федеральным святилищем всех латинов и подчеркнуть главенство среди них Рима. Но и он, и вторящий ему Псевдо-Аврелий Виктор (de vir III. 7, 9) связывают его не с массалиотским, а непосредственно с эфесским храмом. В то же время Страбон (IV, 1, 5), утверждает, что статуя богини была создана римлянами по массалиотскому образцу. Страбон включает это сообщение в рассказ о Массалии, причем весь этот рассказ чрезвычайно благоприятен для массалиотов. Там же говорится о дружбе массалиотов с римлянами и подчеркивается взаимность услуг двух городов. Статуя Дианы, вероятно, была привезена в Рим фокейцами[1285]. Вероятнее всего, у истоков знания Страбона тоже стояла массалиотская традиция, связанная с храмом Артемиды. Создается впечатление, что римские историки никак не хотели говорить о какой-либо роли Массалии в истории Рима, по крайней мере, раннего Рима[1286].

Иное дело — массалиоты. Для них подчеркивание старинных дружеских связей с Римом было весьма важно. Особенно важным это стало в ходе и после гражданской войны между Цезарем и Помпеем. В начале этой войны Массалия пыталась занять нейтральную позицию, но ее отказ поддержать Цезаря тот воспринял как враждебность, и массалиотам ничего не оставалось, как перейти на сторону помпеянцев. После долгой осады цезарианцы взяли город (Caes. bei. civ. I, 34–36; 56–58; II, 1–16; 22), и он фактически лишился независимости, став частью, хотя и со статусом «свободной общины», римской провинции[1287]. Разумеется, в таких условиях напоминание о прежней дружбе и взаимных услугах становилось особенно актуальным. Это не означает, что сами сведения о такой дружбе и взаимопомощи были выдуманы. Говоря о начале II Пунической войны, и Ливий (XXI, 20, 8) и Полибий (III, 95, 6) утверждают, что они были римскими союзниками, а, по словам Полибия, даже более верными, чем какие-либо другие народы. О союзнических отношениях Массалии и Рима свидетельствует и надпись, датируемая 196 г. и содержащая просьбу жителей Лампсака к массалиотам походатайствовать за них перед Римом, поскольку массалиоты — друзья и союзники (φίλοι καί σύμμαχοι) римского народа (Syll. II, 591). Самые ранние прямые сведения о дружеских связях между Массалией и Римом относятся к началу IV в. По словам Диодора (XIV, 93, 3–5) и Аппиана (Ital. 8), римляне после взятия Вей в 396 г. преподнесли в дар Аполлону золотой кратер, который был помещен в сокровищницу массалиотов в Дельфах. Трог (lust. XLIII, 5, 8–10) сообщает, что после галльского разгрома Рима массалиоты, которые тоже подверглись нападению галлов, дали римлянам средства для выкупа, который они должны были заплатить варварам. После этого якобы между двумя города был заключен равноправный союз[1288]. Воздвижение Сервием Туллием в Риме статуи Дианы по массалиотскому образцу, о чем будет сказано позже, косвенно говорит о связях двух городов в середине VI в.[1289]. Тот же Сервий Туллий будет воевать с теми же врагами, с которыми воевали и фокейцы, и это едва ли было случайным совпадением. Надо также иметь в виду, что морской путь, связывавший Южную Галлию и Восточное Средиземноморье, проходил вдоль Тирренского побережья Италии[1290], так что остановка в устье Тибра была вполне закономерна. Таким образом, несмотря на молчание римской традиции, можно вполне принять, что одним из внешнеполитических актов Тарквиния Древнего действительно было заключение какого-то соглашения с будущими основателями Массалии. Это соглашение не было связано ни с какой войной, и уже поэтому авторы, для которых, как говорилось выше, главным содержанием внешней политики римского царя были войны и то, что с ними связано, на него не обратили внимания. К тому же, римские писатели вообще не хотели создавать впечатления, что римляне чем-то были обязаны массалиотам. Только Цицерон (de off. II, 8, 28), осуждая Цезаря за выставление статуи побежденной Массалии в его триумфальном шествии, говорит о постоянной помощи массалиотов в римских войнах за Альпами[1291]. И несколько позже Валерий Максим (II, 6, 7) упоминал о дружбе массалиотов с римским народом.

Итак, римская внешняя политика в правление Тарквиния Древнего приобрела новый характер. В отношении с соседями римляне перешли к новым принципам отношений с побежденными. Инновацией стало и установление связей с фокейскими колонистами. Означает ли это, что Рим вступил в сеть отношений между греческими колониями на Западе, сказать невозможно из-за отсутствия каких-либо сведений, хотя исключить это полностью нельзя, учитывая существование торговых связей с италийскими, прежде всего кампанскими, греками.