Тарквинию Древнему традиция приписывает проведение двух важных реформ — политическую (расширение сената) и военную (увеличение кавалерийских центурий)[1211].
Сами обстоятельства прихода Тарквиния к власти обусловили его напряженные отношения с сенатом. Между смертью одного и избранием другого царя должен был иметь место intrerregnum, во время которого вся реальная власть находилась в руках сената. Но такого периода после смерти Анка Марция или вообще не было, или он был чрезвычайно кратковременным. Еще важнее было то, что сенат, как уже было сказано, фактически был полностью отстранен от процесса избрания царя, ибо Тарквиний обратился непосредственно к народу. Между тем, роль сената в римском обществе была велика. Как уже говорилось, официально сенат считался лишь советом, обойтись без которого царь вполне имел право, но реально сенаторы представляли общество, их autoritas играла важную роль в самом функционировании государства и его властных институтов[1212]. Без поддержки сената царская власть повисала в пустоте. Хотя Тарквиний был «новым римлянином» и не был органично связан с римскими традициями, он не мог этого не понимать. Наконец, существовал еще один аспект в отношениях царя и сената. Основной военной силой Рима в это время было куриатное ополчение, составлявшееся из боеспособных мужчин отдельных родов во главе с их предводителями[1213]. Между тем, именно лидеры знатных родов, входили в сенат[1214]. Их позиция могла решительным образом повлиять на всю внешнюю и внутреннюю политику царя. Поэтому, хотя народ, как утверждает традиция, избрал Тарквиния единогласно (Cic. De re р. II, 20, 35; Liv. I, 35, 1), он должен был обратить внимание и на сенат.
Цицерон (De re р. II, 20, 35) и Дионисий (III, 67, 1) утверждают, что реформа сената была проведена Тарквинием сразу же (principio, εύθύς) после его избрания царем. Не покушаясь никоим образом на прерогативы сената, он увеличил его численность. Ливий (I, 35, 6) ясно говорит о цели этого мероприятия: создать в сенате группу своих сторонников, которая будет его под держивать ради его благодеяния (beneficio). Надо отметить, что Ливий употребляет при этом выражение factio regis. Во времена Ливия и немного раньше слово factio имело преимущественно пейоративный характер. Саллюстий, занимавший в целом антипатрицианскую позицию, пишет о factio сената или нобилитета[1215]. Август начинает свое «Завещание» утверждением, что он освободил государство от господства factio (R. g. divi Aug. I)[1216]. Дионисий (III, 67, 1) по существу пишет то же самое: чтобы дружественно настроить по отношению к себе плебеев. Таким образом, Тарквиний создавал в сенате свою «факцию», которая могла быть ему опорой в его отношениях с этим органом[1217]. Вопрос, однако, заключается в том, какова была численность этой «факции» по отношению ко всему числу сенаторов. Цицерон пишет, что Тарквиний удвоил (duplicavit) прежнее число «отцов», ничего при этом не говоря общей численности сенаторов[1218]. Ливий и Дионисий говорят о ста новых сенаторах. Если соединить данные всех трех авторов, то надо сделать вывод, что до Тарквиния сенат состоял из ста «отцов», а после мероприятия Тарквиния их численность возросла до двухсот[1219]. Однако Дионисий тут же сообщает, что ранее у римлян было двести сенаторов, а теперь их стало триста. Как известно, сенат до времени Суллы, действительно, состоял из 300 «отцов». Но в другом месте (V, 13, 2) он же пишет о доведении численности сенаторов до 300 в первый год республики. Об этом же пишут Ливий (II, 1, 10), Плутарх (Popl. II) и Фест (254 М), и это сообщение считается достоверным[1220].
Плутарх как будто бы подсказывает выход из этого противоречия. Приписывая увеличение числа сенаторов не Бруту, как это делает Ливий, а Попликоле, он утверждает, что Попликола, будучи консулом, внес в списки сенаторов 164 человека, поскольку сенат чрезвычайно сократился из-за деятельности Тарквиния Гордого и войн, возникших сразу же после изгнания царя. О терроре Тарквиния Гордого говорит Ливий (I, 49, 2), не уточняя ни количество, ни имен тех знатнейших «отцов», которых перебил царь. Жестокость и несправедливость этого царя стала общим местом в римской историографии. Так, Цицерон (de re р. II, 24, 44; 25, 45) подчеркивает эти его качества и даже полагает, что он был не в своем уме. Не рассматривая сейчас политику Тарквиния Гордого, можно, однако, спросить: а мог ли этот царь истребить больше сотни сенаторов? Уже одно то, что ни один автор не называет ни одного имени, кроме, пожалуй, отца Брута, вызывает сомнение в масштабе тарквиниевского террора[1221]. Однако, по преданию, отец Брута был мужем то ли дочери Тарквиния Древнего, то ли сестры самого Тарквиния Гордого (Liv. I, 56, 7; Dion Hal. IV, 68, 1–2). Это позволяет предположить (если, конечно, этот рассказ достоверен), что речь идет о каких-то «разборках» внутри самой царской фамилии. Думается, что какая-то часть сенаторов, и, может быть, даже довольно большая, действительно, могла пасть жертвой Тарквиния Гордого, но одно это не может объяснить относительную массовость пополнения сената в первый год республики, и поэтому вопрос о масштабности тарквиниевского lectio senatus остается.
Выше уже шла речь о составе сената, и был сделан вывод, что сенаторы являлись членами аристократии, представителями наиболее знатных родов и фамилий[1222], но не охватывала всю совокупность римского гражданства, даже той его значительной части, которая была включена в курии и трибы.
Прежде чем делать окончательный вывод о масштабе пополнения сената Тарквинием Древним, надо отметить еще один аспект этого акта. И Ливий, и Дионисий, как говорилось выше, отмечали политическую цель lectio Тарквиния: обеспечение своей власти. Для достижения этой цели, естественно, было необходимо ввести в сенат относительно значительное количество новых членов. Если же к этому времени (после присоединения альбанских аристократов) численность сенаторов составляла более 200 человек и если после аналогичного деяния первых консулов эта численность дошла до 300, то для акта Тарквиния остается относительно малое количество новых сенаторов, что явно обесценивало его политическую значимость.
Все эти рассуждения приводят к следующему выводу. Различия в цифрах для первых сенаторов, приводимых традицией, ясно говорят об отсутствии у авторов точных сведений об этих цифрах. Можно, однако, принять, что, во-первых, как об этом уже было сказано, не было соответствия между числом gentes и численностью сената, так что Тарквиний мог на этот принцип не ориентироваться, а во-вторых, численность сената явно была много меньше 300 и, по-видимому, даже 200 человек. Вероятнее всего, к концу правления Анка Марция сенат состоял приблизительно из 150 человек. И мы склонны принять утверждение Цицерона, что Тарквиний удвоил ее. Цифра 300, как в этом согласны и древние, и современные авторы, оставалась неизменной до Суллы.
Само по себе столь масштабное увеличение числа сенаторов создавало новое качество этого органа. Не менее важным стал источник пополнения сенаторов. Как уже говорилось, дотарквиниевские сенаторы являлись аристократами. Для Дионисия понятия «сенаторы» и «патриции» — практически равнозначные. Говоря о включении в сенат альбанцев, Ливий (I, 39, 2) называет их principes. Совершенно иначе сообщает традиция об акте Тарквиния. Дионисий (III, 67, 1) пишет, что царь избрал из числа плебеев (έξ άπάντων των δημοτικών) тех, кто отличался воинской доблестью или политической мудростью (αρετήν τινα πολεμκήν ή πολιτικήν φρόνησιν) и, сделав их патрициями, ввел в сенат. Ливий (I, 35, 6) умалчивает о сословной принадлежности новых сенаторов, но подчеркивает, что доступ в курию им открыло благодеяние царя. Вероятнее всего, речь опять же идет не о природных патрициях, а о людях, сравнительно недавно прибывших в Рим и не включенных в существующую социальную структуру[1223]. Вопрос о происхождении плебса сложен и до сих пор не решен. Тот же Дионисий (II, 9, 1) приписывает Ромулу разделение общества на патрициев и простолюдинов, т. е. фактически плебеев. Цицерон (de re р. II, 9, 16) прямо говорит о плебеях, которых Ромул сделал клиентами патрициев. Если в наличии плебеев во времена Ромула все же нужно сомневаться, то впоследствии в Риме явно появилось относительно значительное количество людей, не входивших в традиционные Ромуловы курии и трибы. Даже если сам термин в действительности появился позже, таких людей вполне можно назвать плебеями[1224]. Тарквиний не только привлекал их к себе, расширяя таким образом, свою опору в римском обществе[1225], но и допуская их лидеров к управлению государством. Вполне возможно, что среди новых сенаторов были и люди этрусского происхождения[1226]. Проводя военную реформу, Тарквиний попытался, как об этом будет сказано, дать новым центуриям имена своих соратников. Поэтому очень вероятно, что эти его έταίροι были введены им в сенат. Если это так, то вопрос, включил ли царь в сенат его новых членов, исходя лишь из своей собственной воли, или в соответствии с установившимся обычаем[1227], практически «снимается». Конечно, никакой обычай не мог обусловить вхождение в сенат εταίροι Тарквиния.
Однако при этом царю пришлось пойти на компромисс. Цицерон (de re р. II, 35) и Ливий (I, 35, 6) говорят о том, что роды, из которых вышли новые сенаторы, стали называться младшими, а сенаторы, соответственно, отцами младших родов (patres minorum gentium); прежние же сенаторы и их роды стали с тех пор старшими (maiores). Цицерон при этом ясно показывает различие в положении этих двух групп. Отцы старших родов имели право sententiam dicere. Они не только могли выступать с речами, но и вносить свои предложения, чего их новые и младшие коллеги делать явно не могли. Позже, когда появился пост принцепса сената, им мог стать только сенатор из старших родов[1228]. В письме к Л. Папирию Пету (fam. IX, 21, 2) Цицерон вспоминает о патрициях младших родов и убеждает своего адресата в их существовании. Первым таким патрицием он называет Л. Папирия Мутила, бывшего в 444 г. консулом, а затем цензором. Это явно противоречит его же утверждению, что младшие роды появились при Тарквинии Древнем. Вероятнее всего, Цицерон подразумевал первого патриция из рода Папириев. Если это так, то и позже новые сенаторы включались в группу «младших», но к I в. до н. э. различие между двумя группами, по-видимому, стерлось, так что оратору пришлось убеждать своего друга в их существовании. К старшим родам явно относились те, которые изначально жили в Риме или переселились туда в то время, когда, по преданию, там царствовали Ромул и Нума[1229].
Был ли этот круг сравнительно небольшого количества старинных знатных родов окончательно замкнут? Скорее всего, нет. Во всяком случае, явно случались важные исключения из его возможной замкнутости. Таким исключением, как уже упоминалось, было само переселение будущего Тарквиния со всеми его домочадцами и родственниками. Известна также история рода Клавдиев. Весь этот род во главе с Атом Клавзом, ставшим в Риме Аппием Клавдием, переселился в Рим уже в начале республики (Liv. II, 16, 4; Dion. Hal. V, 40, 3; Plut. Popl. 21)[1230]. Тем не менее, Клавдии не только получили римское гражданство, но и были включены в число патрициев, заняли место в сенате, и в дальнейшем этот род играл огромную роль в политической истории римской республики[1231]. И уже в 495 г. до н. э. Аппий Клавдий стал консулом (Liv. II, 21, 5). Такое быстрое продвижение ясно говорит, что Клавдии сразу же оказались в ряду ведущих родов Рима, так что к младшим они относиться не могли. То же самое можно сказать о Ветуриях, которые прибыли в Рим из Пренесте, и один из представителей этого рода — Г. (или П.) Ветурий Цикурин — уже в первый год республики был квестором, а в 499 г. стал консулом (Liv. II, 19, 1; Dion. Hal. V, 58, 1; Plut. Popl. 12)[1232].
Дионисий (III, 67, 1), говоря об этом акте Тарквиния, отмечает, что он сделал новых сенаторов патрициями. Цицерон и Ливий об этой стороне реформы Тарквиния молчат, может быть, потому, что это им казалось само собой разумеющимся, тем более что Цицерон, как только что было сказано, пишет именно о патрициях младших родов. Однако у Светония (Aug. 2) содержится указание, что род Октавиев был введен в сенат в числе младших родов Тарквинием Древним, а в число патрициев — Сервием Туллием. Светоний, таким образом, противопоставляет adlectio in senatum и adlectio inter patricios, и, если ему верить, то новые сенаторы Тарквиния (по крайней мере, часть их) оставались плебеями и после вхождения в сенат. Однако Светоний — довольно поздний автор, и полагают, что в этом его утверждении отразилась современная ему практика[1233]. Но с другой стороны, Светоний, занимая ряд высоких должностей в императорской канцелярии, вполне мог пользоваться не только сочинениями своих предшественников, в том числе не дошедшими до нас, но и различными документальными материалами[1234], и это заставляет внимательнее отнестись к его утверждению. Возможно, группа gentes minores в правление Тарквиния включала и патрицианские, и плебейские роды[1235]. Плебейские роды не признавались патрициями, но они не могли не существовать. Во всяком случае, можно говорить, что с этого времени сенат стал состоять из двух групп с несколько разным объемом прав и привилегий[1236].
Своей непосредственной цели Тарквиний достиг. Хотя его ставленники занимали в сенате более низкое положение и не могли вносить предложения, в голосовании они участие все же принимали и в случае необходимости вполне могли склонить чашу весов на сторону царя. Это не означает, что сенат превратился в послушное оружие царя. Но все же решительного политического оппонента в лице сената Тарквиний не имел.
Еще важнее оказался общеисторический смысл акта Тарквиния Древнего. Территория и население Рима постоянно расширялись. Многие, по-видимому, сами переселялись в Рим, но еще больше людей были насильственно включены в число римлян в результате войн. Но только очень немногие из них вошли в ряды патрициев. Собственно, в традиции отразился только один такой случай — включение в эти ряды аристократов Альбы Лонги, о чем уже говорилось. Однако Альба Лонга — случай особый. Рим и Альба были связаны даже родственными узами, отражением чего является легенда о Горациях и Куриациях. По словам Флора (I, 1, 3), речь шла не об уничтожении альбанской общины, а об ее воссоединении с Римом. Вполне было возможно также индивидуальное или родовое причисление к патрициям. Так, сам Тарквиний явно вошел в их число. Дионисий (III, 41, 4) утверждает, что Анк Марций за военные заслуги Тарквиния сделал его патрицием и ввел в сенат, а далее (III, 48, 2) говорит, что не только он, но и все его сопровождавшие были включены в одну трибу и одну курию. Уже после возникновения республики в число патрициев вошел сабинский род Клавдиев. Но появление, по крайней мере, сотни, а то и больше новых родов явилось экстраординарным явлением. В правление латино-сабинских царей происходило постоянное усиление царской власти. Однако эта власть все еще была тесно связана с куриями и трибами, которые оставались довольно закрытыми структурами. При наличии довольно развитой горизонтальной мобильности вертикальная мобильность фактически (или почти) не существовала. В результате значительная часть населения, роль которого в экономической и социальной жизни Рима постоянно возрастала, оказывалась вне его политической организации[1237]. Это ослабляло римское государство и вводило в общество казавшееся неустранимым противоречие. Первые цари и происхождением, и усвоенными с детства традициями были вовлечены в существующую ситуацию и изменить ее не могли. Понадобился приход к власти чужака, чтобы нанести ей первый удар. Этот удар, как говорилось выше, был основан на определенном компромиссе. Речь шла не о ликвидации или формальном ослаблении существующего принципа формирования государственной власти, а о включении в данную политическую структуру такого количества новых родов, что это вело к изменению качества самой структуры. В политической элите римского государства появилась новая знать, обязанная своим возникновением не происхождению и родственным связям, а воле царя[1238]. С другой стороны, это стало началом признания за большой частью римского населения права на существование и у него родовых организаций. Такое признание стало первым шагом к выравниванию социально-политического положения обеих групп римского населения[1239].
Другой реформой Тарквиния была военная. Обе реформы связаны между собой[1240]. Необходимость созывать куриатное ополчение явилось толчком (скорее, одним из толчков) к изменению Тарквинием состава сената. Непосредственным же толчком, побудившим царя к проведению военной реформы, стала долгая и упорная война с сабинами, продолжавшаяся, по словам Дионисия (III, 65, 3), пять лет. Как рассказывает Ливий (I, 36, 1), она началась совершенно внезапно, так что римляне даже еще не успели собрать свое войско. Само такое неожиданное начало войны ясно показало, что существующая система римской армии, может быть, и хороша для нападения на врагов, но совершенно не подходит для оборонительной войны, по крайней мере, в ее начале. Это-то, по словам Ливия (I, 36, 2), и побудило Тарквиния укрепить, прежде всего, кавалерию.
Разумеется, кавалерия существовала в Риме издавна. Традиция приписывает Ромулу создание трех центурий всадников (Liv. I, 13, 8; Dion. Hal. II, 16, 2; Plut. Rom. 13). Ливий говорит, что эти центурии назывались Рамнами, Тициями и Луцерами. Известно, что такие названия носили три римские трибы (Var. L. L. V, 55, 9; Plut. Rom. 20). Поэтому совершенно естественен вывод, что в то время как пехота формировалась по куриям, кавалерия — по трибам[1241], Это ограничивало численность римской кавалерии. Неожиданное начало сабинской войны и дальнейшее ее течение ясно показали недостаточность римской кавалерии даже для обеспечения безопасности Рима. Не менее важным был социально-политический аспект этого явления. В древности всегда гражданский статус и военная служба были неразрывно связаны. На рубеже VII–VI вв. до н. э. Рим являлся важным экономическим центром, связанным и с этрусскими, и с греческими городами[1242]. Вместе с этим в нем вырастали новые слои, не связанные с традиционными структурами, и их включение в политическую жизнь римского общества было напрямую связано с приобретением роли и в военной организации.
В этот период в Италии распространяется новая военная тактика, связанная с появлением гоплитского вооружения, которое само стало возможным с появлением относительно значительного круга людей, имевших возможность такое вооружение заиметь. Решающим в бою становилось уже не единоборство аристократов, а совместная активность фаланги. В Греции фаланга появилась в конце VIII или, скорее, в начале VII в. и вскоре широко распространилась[1243]. Естественно, что не остались от этого в стороне и полисы Великой Греции. В VII в. фаланга появляется и в Этрурии[1244]. Италийские общины в этом отношении несколько отстали, и этруски в большой мере стали их учителями в новом виде войска и его тактики[1245]. Это относится и к Риму. Однако для Тарквиния в тот момент явно важнее была не столько тяжеловооруженная пехотная фаланга, сколько кавалерийские отряды. Возможно, это было связано с тем, что в этрусских городах фаланга еще только стала завоевывать позиции в военном деле, а в войнах в Лации старая пехота, основой которой являлось куриатное ополчение, еще далеко не исчерпала своего потенциала.
Целью Тарквиния стало создание новых всаднических центурий. Как утверждают Ливий (I, 36, 2) и Дионисий (III, 71, 1), он хотел дать им свое имя. Ливий не уточняет число центурий, которые хотел создать царь. Он лишь отмечает, что они должны быть прибавлены к существующим Рамнам, Тициям и Луцерам. Дионисий же говорит о трех «филах», которым хотел дать не только свое имя, но и имена своих соратников (εταίροι). Само название новых центурий говорит о стремлении Тарквиния создать внутри римского войска части, целиком зависимые от него, а не от существующих структур. По словам Дионисия (III, 47, 2), Тарквиний переселился в Рим вместе со своими многочисленными друзьями и родственниками, т. е. практически со всем родом. Видимо, именно из среды этих друзей и родственников он намеревался набрать новых всадников[1246]. Но он мог этим не ограничиваться. Его богатство и активное использование этого богатства дало ему возможность расширить круг своих сторонников, что и сказалось при приходе его к власти. Поэтому вполне возможно, что и этот круг сторонников Тарквиний рассматривал как потенциальных рекрутов своих новых центурий. Как бы то ни было, новые центурии конницы должны были стать противовесом старой военной организации.
Конечно, дело касалось только одного сектора армии — кавалерии. Но значимость кавалерии не только, а может быть, и не столько в чисто военном отношении была столь велика, что появление новых кавалерийских центурий, связанных непосредственно с личностью царя, наносило удар существующим социальным структурам. Если верить Цицерону (de re р. II, 20, 36) и автору «О знаменитых мужах» (6, 7), то Тарквиний даже намеревался изменить существующие названия (nomina mutare) центурий. Это еще более усиливало бы удар, поскольку в понимании древних название и сущность любого явления или вещи были тесно связаны, и изменение названия привело бы и к изменению содержания центурий. Лишившись имен соответствующих триб, они бы полностью оторвались от трибутно-куриатных структур, независимо от способа формирования самих центурий.
Именно этот важный аспект планируемой реформы вызвал мощное сопротивление. Его выразителем стал авгур Атт Навий (или Невий), резко выступивший против изменения того, что установлено Ромулом (Cic. de re р. II, 20, 36; Liv. I, 36, 3; Dion Hal. III, 71, 1; [Aur. Viet.] de vir III. 6, 7). Рассказ о противостоянии Атта Навия Тарквинию оброс легендарными подробностями, превратившись в явный миф и сделавший само имя этого авгура нарицательным[1247]. Вокруг его фигуры сложился целый комплекс явно фольклорных повествований, в том числе о его более ранних способностях прорицания. Иногда римляне даже не были уверены, к какому времени относилась его деятельность. Так, Цицерон в одном месте (nat. deor. II, 3, 8) делает Атта Навия современником Тулла Гостилия, а в другом (de div. I, 17, 31) — Тарквиния Древнего. Видимо, спор авгура с царем и словесная, по крайней мере, победа авгура произвели столь сильное впечатление, что память об той фигуре осталась надолго[1248]. Обязательным эпизодом деятельности Атта Навия является рассказ об оселке, который авгур в знак божественного вдохновения своего выступления разрезал бритвой, в честь чего якобы была по повелению царя поставлена его статуя. Этот эпизод обычно связывается именно с противостоянием Тарквиния и Атта Навия. Но Цицерон (de div. I, 17, 31–33), явно ссылаясь на анналы, дает совершенно иной вариант этого же предания. По его словам, Тарквиний, услыхав о необыкновенных способностях юного прорицателя, вызывает его к себе и приказывает сделать то, что он задумал, а именно разрезать оселок бритвой. Получив это доказательство, царь приблизил Атта к себе и стал обращаться к нему за советами по всем делам. Все это явно говорит о фольклорности рассказов об Атте, как они дошли до нас. Но это не означает, что все повествование является чисто легендарным, а его временная локализация в правлении Тарквиния объясняется якобы лишь стремлением римлян объяснить существующую статую, каковую, как и все подобные, они якобы относили к временам этрусских царей[1249]. Можно отметить, что Цицерон считает рассказ об оселке сказочным вымыслом, недостойным занять место в философии (de div. II, 38, 80). Это заявление сделано во второй книге трактата «О дивинации», написанной вскоре после убийства Цезаря, когда Цицерон вообще ставил под сомнение всю римскую религиозную систему[1250]. Но даже и при этом он не отрицает само существование знаменитого авгура. Можно, по-видимому, говорить, что римляне сохранили воспоминания об активности Атта Навия, хотя подробности этой активности уже стерлись и постепенно заменились сказочными деталями, превратившими его в почти сказочную фигуру. Это обилие сказочных деталей не мешает, однако, принятию самого факта — противостояния царя и авгура[1251].
То, что сопротивление планам Тарквиния оказал именно авгур, не удивительно. Коллегия авгуров была одной из самых древних, восходившая, по преданию, к временам Ромула (Cic. de re р. II, 9, 16) или Нумы Помпилия (Liv. IV, 4, 2)[1252]. Истолковывая волю богов, авгуры были всегда тесно связаны с политикой и даже имели возможность определять ее направление, защищая в первую очередь консервативные ценности[1253]. И Атт Навий, решительно возражая против замыслов Тарквиния создать новые центурии, ссылается на отсутствие согласия на это деяние богов, каковое они выражают через птицегадание. Конечно, царь имел все возможности презреть возражение авгура[1254], но это могло привести к открытому столкновению со значительной частью римского общества, на что он явно не решился. В результате Тарквиний был вынужден отступить. Создать новые центурии, полностью отличные от существующих, а тем более изменить сами названия уже существующих центурий, царь не смог.
Тарквинию пришлось пойти на компромисс. Он все же удвоил всаднические центурии, но включил их в уже существующую систему. Старые центурии были сохранены, но к ним прибавлено такое же количество новых. Были сохранены и старые имена центурий, но уже существующие центурии стали именоваться priores, а новые — posteriores (Liv. I, 36, 8). Были ли priores и posteriores отдельными центуриями или это были части одной центурии, спорно. Ливий (I, 36, 8) утверждает, что младшие всадники (posteriores) были прибавлены к прежним центуриям. Это, как будто, предполагает, что число центурий увеличено не было. Если следовать логике Ливия, то просто была вдвое увеличена численность каждой центурии, которая теперь состояла из двух групп всадников. Но имеются и другие сведения. В республиканское время сохранились шесть центурий, занимавших в центуриатной структуре римского государства особое место и обычно называемых sex suffragia (Cic. de re p. II, 22, 39; Phil. II, 82). По Фесту (FIRAII, р. 39), это были те же центурии, которые создал (constituit) Тарквиний Древний. Цицерон (de re p. II, 20, 36) говорит, что состав конницы, созданной Тарквинием, сохранился и поныне. Слова Цицерона, который, будучи не только теоретиком, но и активным практиком политической жизни последнего века Римской республики, прекрасно знал социально-политическую структуру республики, заставляют отдать предпочтение его (и Феста) версии[1255]. Вероятнее всего, Тарквиний использовал тот же вариант, как и при пополнении сената. Как в сенате появились отцы младших родов, так и в коннице были созданы три центурии posteriores. Обе группы сенаторов, скорее всего, назывались patres, хотя среди них и различались maiores и minores. В новой кавалерии все центурии сохранили старые имена, связанные с трибами, но с каждой трибой теперь были связаны не одна, а две центурии — priores и posteriores[1256].
Во времена Цицерона эти центурии имели только политическое значение, в большой мере определяя решение центуриатных комиций[1257]. Но при Тарквинии, в правление которого этот вид народного собрания еще не существовал, они имели военное значение. По словам Ливия (I, 37, 1–3), именно новая конница сыграла решающую роль в победе над сабинами. В этой войне, как говорил Дионисий (IV, 3, 2) конницей командовал Сервий Туллий, человек из дома самого царя. Хотя это командование было, вероятнее всего, разовым поручением[1258], тот факт, что Тарквиний сразу же после реформы кавалерии поставил во главе нее своего доверенного человека, говорит о настойчивом стремлении царя взять под свой полный контроль эту элитную часть римского войска.
Полностью выполнив свою непосредственную задачу — удвоение численности кавалерии, — Тарквиний не смог осуществить более значительный замысел: создать собственную вооруженную силу, независимую от существующей социально-политической структуры. Постановка во главе кавалерии во время конкретной войны своего доверенного лица решала этот вопрос только частично. Поэтому Тарквиний, видимо, решил пригласить к себе на службу этрусских наемников. В это время в Этрурии появились «профессиональные воины». В этрусских городах происходит слом политических порядков, одним из симптомов которого явилось появление и распространение по греческому образцу фланги, о чем уже упоминалось. Но наряду с фалангой появляется и слой людей, принадлежавших к аристократии, но по различным причинам не нашедших место ни в обществе, ни в новой армии. Такие аристократы создавали свои собственные дружины, в которые входили разные люди, но преимущественно, вероятно, от них зависимые[1259]. Такие отряды могли воевать не только за свой город, но и за любого нанимателя. Вполне возможно, что такой дружиной был отряд братьев Вибенна. Как утверждал император Клавдий (CIL XIII, 1668), после неудачных войн в Этрурии этот отряд появился в Риме, где занял (occupavit) холм, якобы по имени одного из братьев, названный Целием. О «римской авантюре» этого отряда будет сказано позже, но сейчас надо отметить, что в конкретных политических условиях правления Тарквиния появление в Риме такого отряда едва ли могло произойти без согласия царя. Тарквиний мог использовать и другие подобные отряды. В росписи «гробницы Франсуа», по-видимому, изображено столкновение двух наемных отрядов в Риме непосредственно перед или сразу после убийства Тарквиния Древнего[1260]. О значительных наемных армиях в то время говорить не приходится, и сколько бы ни было таких отрядов на службе Тарквиния, заменить собой римское войско они не могли.
В связи с этим встает вопрос о целерах. В традиции представлены две точки зрения об их характере[1261]. Одна полностью приравнивает целеров к всадникам. Особенно ясно это выразил Фест (FIRAII, р. 4): целерами древние называли тех, кого теперь мы называем всадниками. Второй точки зрения придерживаются историки, рассказывавшие о возникновении этого корпуса. Ливий ясно различает всадников, центурии которых были названы по именам триб (I, 13, 8), и вооруженных телохранителей, названных целерами (I, 15, 8). Дионисий (II, 13, 1–2) говорит о наборе Ромулом трехсот юношей из наиболее знатных домов, уточняя, что этот набор производился по куриям, так что от всадников, связанных с трибами, они явно отличались. Несколько дальше (II, 64, 3) он напоминает, что целеры являлись конной и пешей стражей при царях. Наконец, Плутарх (Rom. 26) упоминает целеров, находившихся вокруг царя. Командовал целерами трибун, упоминаемый в древнем гимне салиев[1262]. Отсюда и две точки зрения, представленные в историографии[1263].
Надо заметить, что приравнивание целеров к всадникам в основном представлено античными лексикографами и поздним юристам, и эта идентификация, вероятно, восходит к Веррию Флакку, хотя может быть и более ранней[1264]. Историки же, повествующие о событиях древности, считают целеров телохранителями Ромула, а затем царской гвардией. Плутарх (Numa 7) утверждает, что Нума распустил этот отряд, но, во-первых, всадники появляются и позже, практически во всех рассказах о войнах римских царей, а во-вторых, при том же Нуме, если верить Дионисию, целеры участвуют в священнодействиях, а их трибун вместе с понтификом упоминает в гимне салиев. Все это позволяет присоединиться к тем ученым, которые различают целеров и всадников. Можно думать, что, распустив отряд телохранителей, Нума, следуя уже установившейся традиции, сохранил их как участников священнодействий, сделав еще одним видом жречества. Особенно же это относится к трибуну целеров. Однако, в рассказе о свержении царей Брут назван трибуном целеров (Liv. I, 59, 7), и из всего рассказа видно, что он играл значительную роль в обществе. Отсюда ясен вывод, что позже корпус был, может быть, в несколько ином виде восстановлен. Ливий (I, 49, 2) говорит, что Тарквиний Гордый окружил себя телохранителями (armati corpus), но они не названы цел ерами.
Сравнивая упоминания Брута как трибуна целеров и вооруженного корпуса Тарквиния, можно сделать вывод, что для Ливия эти два вида отрядов были разными. Подводя итог всему этому рассуждению, можно предположить, что целеры были восстановлены еще до Тарквиния Гордого. Сервий Туллий, как об этом будет говорится при изложении его реформаторской деятельности, создавал всаднические центурии на иной основе. Поэтому представляется наиболее логичным приписать восстановление целеров как особого воинского отряда Тарквинию Древнему. Может быть, восстановление отряда целеров надо связать с появлением по призыву Тарквиния этрусских наемников. И то, и другое должно было (если наши рассуждения правильны) хоть в какой-то степени компенсировать неудачу военной реформы в том виде, в каком царь ее задумал. Поскольку уже в то время могло существовать представление о создании отряда целеров самим Ромулом, его восстановление не могло вызвать сопротивления (по крайней мере, явного) консервативных кругов, и это облегчало задачу царя. Позже, по словам Ливия (I, 59, 7), тот факт, что Брут занимал должность трибуна целеров, дал ему возможность и право собрать народ на сходку. Это перекликается со словами Помпония (Dig. I, 2, 2, 15), что трибун целеров занимал как бы второе место после царя. Если это так, то, восстанавливая отряд целеров, Тарквиний делал его командира фактически своим первым помощником. Это придавало трибуну целеров политическое значение и делало его потенциальным наследником власти[1265].
Реформы Тарквиния Древнего носили компромиссный характер. В Риме, по-видимому, еще не созрели условия, позволявшие ликвидировать установившуюся структуру управления и армии. Но эти реформы стали важным шагом на пути радикального преобразования римского общества.