Курии делились на декурии, по десять декурий в каждой курии (Dion. Hal. II, 7, 4). Такое точное численное соотношение еще раз подчеркивает искусственный характер этих объединений. Функции декурий неизвестны. Может быть, это были культовые объединения. Они также играли роль в сборе куриатного ополчения (Dion. Hal. II, 14, 4) или даже были его единицами[989]. В науке давно утвердилась мысль о тождестве декурий и родов, откуда и пошло представление о существовании в римской родо-племенной системе 300 родов[990]. Из этого делался вывод, что курии были основаны на родственном принципе, будучи объединением родов[991]. Доказательством этого мог бы быть пассаж Авла Геллия (XV, 27, 5), писавшего, что на куриатном народном собрании голосуют по родам людей (generibus hominum). Надо, однако, подчеркнуть, что Геллий, приводя слова Лелия Феликса, который, в свою очередь, цитирует Лабеона, употребляет не gens, a genus. Слово gens означает род, но значение genus намного шире[992]. Оно может означать «род», но также может означать и другую характеристику людей. Так, Цицерон (II Ver. III, 12, 31) говорил о «новом виде публиканов» в Сицилии при Верресе (novum genus publicanum), а Саллюстий (lug. 91, 7) — об африканцах как о непостоянном роде людей (genus hominum mobile). Слово genus использовал Ливий (XXXIX, 9, 3), называя так римских колонистов, поселенных Цезарем в испанском Эмпорионе. Великий юрист республиканского времени Кв. Муций Сцевола первым выделил отдельные категории (genera) правовых отношений[993]. Выражение, еще более близкое к словам Лабеона-Феликса, использовал Ливий (XL, 51, 9), говоря о реформе цензоров М. Эмилия Лепида и М. Фульвия Нобилиора в 179 г., которые изменили правила голосования, введя, в том числе критерий по родам людей (generibus hominum). Этот пассаж Ливия вызвал самые различные толкования[994], но ясно одно: в начале II в. восстанавливать голосования по родам было бы бессмысленно. И трудно себе представить, чтобы такой юрист, как Лабеон, не использовал бы точный термин gens, если бы он подразумевал гентильное качество курий. Исключить, конечно, ничего нельзя, но делать вывод о куриях как об объединениях родов на основании данного пассажа было бы опрометчиво. Можно четко сказать: декурии и роды были разными объединениями[995].

Считается, что в самый ранний период римской истории в Риме имелось лишь очень немного родов. По-видимому, древними латинскими родами были Потиции, Пинарии, Квинтилии, Домиции, Веттии, Горации, Фабии. С сабинами в Рим пришли Тации, Герсилии, Валерии, Курции. Италийским или этрусским родом были Ветурии. В царствование Нумы и после него в Риме появились Эмилии, Помпонии, Кальпурнии, Мамерции[996]. После переселения в Рим альбанцев к старым римским прибавились Юлии, Клелии и другие «троянские роды». Таким образом, число родов увеличивалось. Кроме того, некоторые роды, чрезмерно выросшие в своей численности, могли в определенных обстоятельствах разделяться, что вело к появлению новых gentes, причем первоначальный род тоже сохранялся. Так, к сыновьям Нумы и, следовательно, роду Помпилиев возводили свое происхождение Помпонии, Кальпурнии, Мамерции (Plut. Numa 21). Священнодействия триб и курий были общественными (sacra publica), а родов и фамилий — частными (sacra privata) (Fest. 249М). Ливий (V, 52, 4) вкладывает в уста Камилла речь, в которой, в частности, ясно утверждается различие между gentilicia sacra и publica sacra. Это ясно говорит о том, что роды и их подразделения (фамилии), с одной стороны, и трибы и курии, с другой, были объединениями разного характера. Трибы, курии (и, соответственно, декурии) — это общественно-политические институты, а роды и фамилии относились к частной сфере. Это не значит, что они не играли никакой роли в социально-политической жизни Рима. Могущественные роды имели огромные возможности влияния на всю жизнь римской civitas, как на военную из-за возможности активно воевать силами своего рода и своих клиентов, так и на политическую через свое влияние в народном собрании и своих представителей в сенате, но это влияние было косвенным, хотя часто и решающим.

Четкое определение тех, кто принадлежит к одному роду, дал на рубеже II–I вв. Муций Сцевола. Члены рода — это те, кто имеет одно и то же имя (nomen), кто происходит от свободнорожденных родителей, чей предок никогда не был в рабстве, чья гражданская правоспособность не ограничена. Приводя это определение Сцеволы Цицерон (Тор. 6, 29), особо оговаривает, что ничего другого тот к нему не прибавлял. У Феста (94 = 83L) общее имя — единственный признак рода. Имя же, естественно, идет об общего предка. Фест при этом приводит слова Цинция. Это антиквар I в., которого довольно часто цитировали Веррий Флакк и, соответственно, Фест[997]. Хотя Цинций жил в точно неизвестное время в I в., он занимался толкованием преимущественно древних слов, как видно из названия его труда «О древних словах» (De verbis priscis)[998]. Поэтому можно думать, что и его определение рода и членов рода — довольно древнее. Да и Сцевола, образованнейший политический и религиозный деятель, блестящий юрист и оратор, явно опирался на давнюю традицию. Следовательно, для римлян издавна род — это в первую очередь объединение людей, которые считали, что они происходят от общего предка[999]. Все члены данного рода носили одно и то же родовое имя — nomen. Оно считалось даже гораздо важнее личного имени — praenomen. Личных имен у римлян-мужчин было не много, едва ли больше двух десятков, а женщины вообще имели только nomen. Позже появилось и третье имя — cognomen[1000]. Сначала это было прозвище, которое могло закрепиться за потомками и обозначать уже определенную ветвь данного рода. Много позже, когда под властью Рима была огромная держава, право иметь три имени могли только римские граждане. Кроме того, предок, как и все его потомки, должен быть свободнорожденным и не быть умаленным в гражданских правах. Таковым был сын, рожденный в браке гражданина и гражданки по всем законам и обычаям римского народа. Следовательно, незаконные дети, дети, один из родителей которых (а тем более, оба родителя) не были свободными римскими гражданами, быть членом рода не мог[1001]. Род был чисто патриархальным, его членами были только родственники по мужской линии (агнаты), так что двоюродные братья, но дети сестер, оказывались членами разных родов[1002].

Род обладал своими святынями, некоторые имели свои некрополи, и каждый род по своему обычаю совершал жертвоприношения. Эти жертвоприношения были связаны с определенными местами. Таким местом, например, для Фабиев был Квиринал (Liv. V, 46, 2)[1003]. В этом, по-видимому, отразилось воспоминание о раннем времени, когда каждый род обладал своей территорией. То, что видные роды могли иметь свое «родовое гнездо», очень вероятно. Так, на Велии подобное «гнездо» имели Валерии, в других местах — другие роды[1004]. Могло ли быть на этой территории и общее имущество рода? В законах XII таблиц (V, 5–7а), много более поздних, но в большой степени отражающих архаическое состояние общества, говорится о сородичах (gentiles), которые должны наследовать члену своего рода. Так, если человек умер без наследника, то его имущество должен взять ближайший агнат, а если и агнатов нет, то сородичи. Смысл этой статьи совершенно ясен. Она устанавливает последовательность наследников: прямой наследник — агнат — сородич. Но это никак не говорит о том, что сородичи имели общее имущество с покойным. Когда речь идет о безумце (furiosus), предписывается, чтобы опеку над ним и его имуществом взял кто-либо из агнатов и сородичей (agnatum gentiliumque). Однако и здесь говорится о личном имуществе безумца, но никак не об общности имуществ его самого и его близких и более дальних родственников. Можно, конечно, предположить, что род имел (по крайней мере, первоначально) какое-то общее имущество[1005], но доказательств этому нет[1006].

У Феста (86 = 76L) есть сообщение о dux et princeps generis. Обращает на себя внимание то, что здесь опять же говорится не о gens, а о genus, а это, как было уже упомянуто, не обязательно gens. Далее лексикограф говорит, что так называются отец и мать семейства (pater et mater familiae). Во всяком случае, прямой и однозначной связи между старейшиной и вождем, с одной стороны, и родом, с другой, в словах Феста не содержится. Понятие принцепса рода у римлян существовало. Этот термин использовали Цицерон (ad fam. IX, 21, 7) и Светоний (Tib. I, 1). Но в обоих случаях речь идет не о главе рода, а о родоначальнике: в одном случае о первом Папирии, занявшем пост цензора, в другом — о предке рода Клавдиев, переселившемся в Рим. То же самое можно видеть и в упоминании Дионисием (VI, 69, 1) ήγεμών рода Навциев; это был один из спутников Энея, вместе с ним покинувший родину. Остается один пример: выступление рода Фабиев на войну с этрусками. О самом этом эпизоде сейчас говорить незачем, но можно отметить, что это был исключительный случай, и его нельзя переносить на обычную ситуацию с действиями рода[1007]. Что касается предполагаемых связей «отцов рода» с «отцами сенаторами», то об этом будет сказано несколько позже. А пока что надо согласиться с тем, что определенных данных о существовании поста главы или «отца» рода (pater gentis) не существует[1008]. Нет никаких данных, что род представлял собой какую-либо административную или имущественную единицу, что, естественно, не отменяло чувство родовой солидарности и возможности совместных действий сородичей, как в мирное, так и в военное время.