В римской историографии утвердился список семи царей. Он несколько искажается введением в него сабина Тита Тация соправителем Ромула, но это римлян не смущало, и число семь царей стало каноническим. Одновременно утвердилась и хронология царского периода. Она охватывала двести сорок с небольшим лет. В результате оказалось, что римские цари правили невероятно долго, в среднем по 35 или более лет. Чтобы выйти из этого положения в науке предлагались различные пути. Одни ученые занимались фактически занимательной нумерологией, сопоставляя цифры правления четырех первых и трех последних царей, и в их относительном совпадении видели явный признак мифологичности всей вообще традиции о царском периоде. Другие считали необходимым сократить длительность этого периода приблизительно вдвое, что делало бы, на их взгляд, саму традицию более реалистичной. Третьи полагали, что по каким-то причинам из списка выпали некоторые цари, как, например, Гост Гостилий, предшествовавший Ромулу, или Гней Тарквиний, правивший между Люцием Тарквинием Приском и Сервием Туллием[758]. Все эти рассуждения достаточно интересны, но одни не совпадают с археологическими данными, а другие не имеют опоры в сохранившейся традиции. Поэтому в дальнейшем мы будем исходить именно из традиции, оставив (по крайней мере, для двух первых царей) в стороне вопрос об их историчности или легендарности.

Первая эпоха истории Рима именуется царской. В это время в Риме существовала монархия. Ее характер постепенно менялся. В целом эта эпоха может быть разделена на два отличающихся друг от друга периода: правление первых и последних царей[759]. Под ранним Римом следует понимать именно первый период существования римской монархии. Этот период часто называют временем правления латино-сабинских царей, противопоставляя их царям, которых считают этрусскими. Однако представляется, что дело не в этническом происхождении царей, а в изменении характера монархической власти.

Среди первых царей можно выделить две группы, К первой надо причислить Ромула с Титом Тацием и Нуму Помпилия, ко второй — Тулла Гостилия и Анка Марция. Самым первым царям приписывается основание римской гражданской общины. Ромул выступает создателем ее социально-политической (в гораздо меньше степени религиозной) стороны, Нума — преимущественно (хотя и не только) сакральной. Два их преемника уже строили эту общину на основаниях, заложенных Ромулом и Нумой, хотя, конечно, и вводили определенные инновации. Различие между этими двумя группами первых царей заключается также в степени их мифичности. В настоящее время едва ли есть смысл подвергать сомнению историчность Тулла Гостилия и Анка Марция[760]. Даже если им приписываются некоторые деяния, которых они в реальности не совершали, в самих этих деяниях нет ничего неисторического. Иначе обстоит дело с Нумой Помпилием. Совершенно не исключено, что он тоже являлся вполне исторической фигурой, но в рассказах о его деятельности мифического все же больше, чем исторического. В еще большей степени это относится к Ромулу и Титу Тацию. Поэтому, говоря о двух (трех) самых первых царях, надо иметь в виду, что речь идет, во-первых, в значительной степени о легендах, относящихся к их деятельности, а во-вторых, о времени, которое они олицетворяют — вторая половина VIII и самое начало VII в. — безотносительно к тому, какова реальность самих царей[761]. С другой стороны, здравый смысл подсказывает, что кто-то ведь должен был возглавлять рождающуюся римскую общину. Ясно, что во главе нее стояли цари[762]. Так почему бы этими царями не могли быть Ромул, Тит Таций и Нума Помпилий, память о которых навсегда сохранилась у римлян?[763]

Ромулу, как известно, приписывается основание самого Рима. В традиции имена города и первого царя связаны воедино. Варрон (de I. L. IX, 50) отмечал, что город назван по имени Ромула, а Цицерон (de re р. II, 12) утверждал, что Ромул приказал (iussit) назвать город по своему имени. Ту же традицию мы находим у Ливия (I, 7, 3) и Дионисия (II, 2, 4). В науке, однако, предпочли обратное соотношение: не Рим был назван по имени своего основателя, а основатель получил имя от названия города[764]. Но такое предположение чрезвычайно спорное, поскольку в таком случае основатель должен был именоваться Romanus, а не Romulus[765]. Лингвистические исследования показали, что имена Romulus и Remus не имеют латинских соответствий, но зато хорошо вписываются в этрусскую ономастику. В Этрурии найдено имя Rumelna с уменьшительным суффиксом — el, что подразумевает существование имени Ruma, латинизацией которого явилось Romulus. Отмечен также и этрусский эквивалент имени Remus, причем это имя в этрусской среде даже больше распространено[766]. Надо отметить еще одну важную черту этих имен. Они не имеют ни патронимика, ни гентилиция. Это показывает, что оба они относятся ко времени до появления двучленных имен, как в этрусской, так и в латино-сабинской ономастике. Считается, что двучленные имена появились в Этрурии в VII в. Так что можно отнести появление имени Ромула и его брата к предшествующему периоду. Все это не означает, что Ромула надо считать этрусским правителем Рима или символом этрусской власти над первоначальным Римом. Можно, по-видимому, скорее говорить об этрусском влиянии на пограничный район Лация в довольно раннее время, по крайней мере, в VIII–VII вв. Римская историческая память сохранила воспоминания об этом времени, когда в ходу были еще одночленные имена, часть которых могла быть заимствована у соседних этрусков. Римляне, однако, не просто заимствовали имена, но латинизировали их, и именно латинская форма сохранилась в их памяти.

Сервий сохранил два древних названия Тибра. В одном случае (III, 500) он говорил об Альбуле, и это название могло восходить к долатинскому населению этого района[767]. В другом месте (VIII, 63) он сообщал, что Тибр древними был назван Rumo — ab antiquis Rumon dictus est. Если говорить о последнем названии, то его связь с именем города ясна. Оба топонима явно относятся к одному семантическому полю[768]. Было высказано мнение, что Roma первоначально было иносказательным именем, которое можно сообщать иностранцам, в то время как подлинное название было священным и не подлежащим разглашению[769]. Сервий (Aen. I, 273), Солин (I, 1) и Фест (328L) упоминали первоначальное название Валенция. Скорее всего, речь шла о латинском переводе греческого названия, переводимого как «Мощная»[770]. К тому же, это название авторы относят не столько к Риму, основанному Ромулом, сколько к поселению, созданному Эвандром. Поэтому считать Валенцию первоначальным названием города едва ли стоит. Более интересно сообщение Иоанна Лидийского (de mens. IV, 50) о трех именах города — мистическом, каким было Любовь (Amor[771]), сакральным — Флора и политическим — Рим, причем мистическое имя было известно только верховному понтифику, который мог его произносить лишь во время священного обряда. Хотя это сообщение в традиции стоит одиноко, оно вполне могло восходить к очень древнему представлению о мистическом значении имени, знание которого давало власть над его носителем[772]. Каждое из этих названий связано с тем или иным божеством. Плутарх (Rom. 19) сохранил вариант предания, по которому город получил свое имя только уже после заключения мира с сабинами и их царем Титом Тацием. Это подтверждает мысль о первоначальном существовании нескольких имен города. Одно могло восходить к имени богини Флоры, весьма почитаемой римлянами, другое — быть связанным с Венерой и ее сыном. Разнообразие названий одного города могло быть связано с его возникновением в районе, где перекрещивались латинские, сабинские, этрусские влияния. Но через какое-то время то, что появилось под более сильным этрусским влиянием, возобладало, и прежние имена ушли в чисто сакральную область. Промежуток существования нескольких имен города не мог быть особенно длительным, ибо довольно скоро название, связанное, может быть, с этрусским влиянием, стало общеупотребительным, а за героем-основателем закрепилось латинизированное этрусское имя[773].

Время основания Рима уже самими древними авторами определялось различно. Греческий историк Тимей, возможно, на основании каких-то собственных расчетов относил его даже к 814 г., считая, что Рим и Карфаген были основаны одновременно (Dion. Hal. I, 74, I)[774]. Хотя Дионисий (I, 6, 1) считал Тимея первым историком, описавшим раннюю римскую историю, для самого Тимея главным была все же греческая Сицилия, а Рим выступал лишь как держава, влиявшая на события и судьбы его родины[775]. К тому времени, когда Тимей завершил свой труд, стало ясно, что ведущими государствами, центра Средиземноморья являются Рим и Карфаген, и от них зависела судьба и Сицилии. Поэтому естественно стремление историка сопоставить двух главных соперников за господство в Центральном Средиземноморье, и поэтому его датировка не имеет исторической ценности. И Тимей, и другие греческие авторы в своих хронологических расчетах исходили из принятой ими даты разрушения Трои. Большинство латинских авторов (за немногими исключениями) отказывались от такой хронологической привязки и пытались самостоятельно определить время основания своего города, хотя сагу о прибытии в Италию Энея принимали. В результате все они, начиная с Фабия Пиктора, датировали основание Рима в промежутке между 754 и 728 гг. В конце концов была принята датировка Варрона — 754/753 г. (Censor. 21, 6–7; Plut. Rom. 12[776]). Эта «варроновская дата» принята, хотя, конечно, и условно, современной наукой[777]. На склоне Палатина были найдены остатки стены, датируемой приблизительно 20-ми гг. VIII в.[778]

Город был основан Ромулом на Палатине, где в действительности и возникло одно из поселений, ставшее ядром будущего Рима[779]. Как отмечали античные писатели, город был основан в соответствии со всеми ритуальными правилами, которые на поверку оказываются этрусскими, что полностью соответствовало тому культурному койне, которое существовало в Тирренской Италии. Постройка стены и была, вероятно, частью этих правил, после чего уже можно говорить о городе как таковом (Urbs) и с политической, и, что очень важно, религиозной точки зрения[780]. Город Ромула был, как подчеркивает традиция, не был продолжением уже существовавших на холмах поселений, но эти поселения (или, может быть, часть их) довольно скоро вошли в его состав.

В античной литературе Рим порой называют колонией Альбы Лонги. Это можно принять только в том смысле, что Ромул и Рем происходили, по традиции, из Альбы Лонги. Но, как подчеркивают все древние писатели, первые римляне являлись разнородным, по существу разбойничьим отрядом, в который входили люди самого разного этнического и социального положения. Недаром существует предание, что альбанцы не захотели принять в свой город людей Ромула и Рема из-за того, что среди них были и рабы (Plut. Rom. 9). По словам Цицерона (de orat. I, 37), Ромул собрал пастухов и пришельцев. В письме к Аттику (II, 1, 8) написанном в 60 г., тот же Цицерон называет современных ему римлян подонками Ромула (Romuli faece), по-видимому, намекая на изначально «низкий» характер римского гражданства, что, видимо, было связано не столько с оценкой самого деяния первого царя, сколько с политической борьбой того времени[781]. Это совершенно не похоже ни на обычное выведение колоний, ни на обычай «священной весны» (ver sacrum), характерный для расселения италийских народов[782]. Много позже враги Рима использовали эту особенность для его дискредитации. Так, например, поступал понтийский царь Митридат, который в речи перед воинами, как ее передал Юстин (XXXVIII, 7, 1), называл первоначальный Рим скопищем бродяг (concluvis convenarum), а в письме к парфянскому царю Аршаку (Sallust. Hist; epistula Mithr. 17) писал, что с самого начала власть римлян была основана на похищении дома, жен, полей, а сами они были сборищем людей без родины и родственников (sine patria parentibus). Исследование этих текстов показало, что в их основе лежат, если не буквальные слова (в латинском переводе) Митридата, то, несомненно, его подлинные мысли[783]. В случае, если бы вся традиция о таком смешанном характере первоначального населения была бы выдумана позднейшими писателями[784], то отказаться от нее римским авторам было довольно легко. И то, что, несмотря на такую уязвимость, римляне не отказывались от представления о смешанном и не очень-то благородном, с точки зрения того времени, характере их предков, в том числе о наличии среди первоначального населения Рима беглых рабов, ясно говорит о достоверности этой традиции. В какой-то степени она даже стала предметом гордости, и Саллюстий (Cat. 6, 2) с несомненным удовлетворением писал о том, как разнообразная и бродячая толпа превратилась в общину (multitude diversa atque vaga... civitas facta erat). Более того, с течением времени, особенно уже во времена империи, римляне рассматривали неоднородность состава первоначального населения, особенно объединение латинов и сабинов, как исходный пункт движения Рима к вовлечению в свою орбиту всего мира. Пребывание в рамках священной границы, очерченной Ромулом, в сознании римлян стало гораздо важнее этнического и даже социального происхождения[785].

Предполагается, что отряд Ромула и Рема был подобен «мужским союзам», существовавшим в первобытных обществах и сохранившихся как пережиток в гомеровской Греции[786]. Исключить это, конечно, нельзя. Думается, однако, что более близкой параллелью является другое явление. Хорошо известно о деятельности Давида, который после бегства от Саула создал свой отряд, перейдя на службу к филистимлянам, а после смерти Саула стал действовать самостоятельно. Он захватил Хеврон, а позже и Иерусалим, став родоначальником династии Давидидов, правившей сначала в едином царстве, а затем в Иудее. Во время правления его сына Соломона некий Резон со своей шайкой удальцов захватил Дамаск, положив начало царству Арам (I Reg. 11, 23–24). В Греции знатные аристократы, не найдя применения своим амбициям на родине, порой становились основателями колоний[787]. Захват удобных и частично уже обжитых холмов подобной шайкой удальцов во главе с Ромулом и Ремом хорошо вписывается в этот ряд событий[788].

Другой пейоративный эпизод — убийство Рема Ромулом[789]. Хотя сам эпизод изложен различными авторами несколько различно, все варианты сходятся в одном: Рем был убит в самый день основания Рима[790]. Из этого рассказа вытекает, что одно из самых жестоких и осуждаемых преступлений — братоубийство — лежало в основе создания города. Существовал даже вариант традиции, гласивший, что Ромул просто обманул Рема, заявив о появлении вещих птиц, когда их еще не было (Plut. Rom. 9). По словам Дионисия (I, 87, 1), обоим явилось одинаковое число птиц, и дело решилось схваткой двух отрядов. Ливий (I, 6, 4), начиная рассказ об этом событии, говорит о наследственном зле (avitum malum) и гнусном состязании (foedum certamen), приводя в качестве причины жажду царства (regni cupido) со стороны Ромула. Если учесть ненависть к царству, укоренившуюся в римском сознании после свержения монархии, то суровая оценка поступка Ромула Ливием или его источником станет еще более яркой. Это не вяжется со светлым обликом основателя, как, казалось бы, он должен был сохраниться в народной памяти. Позже, во время гражданских войн, эта часть традиции рассматривалась как пролог кровавых смут, поражавших республику[791]. Недаром Гораций (Epod. 7, 17–20), утверждал, что жестокая судьба Рима мстит «за тот братоубийства день, когда лилась кровь Рема неповинная»[792].

Еще одним пейоративным моментом в традиции об основании Рима является история похищения сабинянок. Она прочно вошла в римскую историографическую и антикварную традицию. Ни один рассказ о начале Рима не обходится без нее, и римляне никогда от нее не отказывались. Вергилий (Aen. VII, 177–179) называет Сабина одним из отдаленных предков римлян. Второе наименование римлян — квириты — связывается с сабинским богом Квирином (Serv. Aen. VII, 710). Именно тогда, когда, по словам Сервия, из двух сделался один народ (unus de duobus fierit populus), можно было говорить о римском народе с его определенной структурой[793]. Между тем, этот рассказ рисует первых римлян, включая самого Ромула, в очень неприглядном свете. Созвав многочисленных соседей на праздник, римляне по сигналу царя напали на собравшихся девушек и похитили их. Если учесть, что это похищение произошло во время праздника в честь Нептуна или Конса[794] (Liv. I, 9, 6; Dion. Hal. II, 30, 3–4; Ovid. Fasti III, 199–200; Pseudo-Aur. Viet. De vir. ill. 2, 2), то речь шла не только о нарушении самых элементарных правил гостеприимства, но и о нечестии[795].

Отдельные моменты всех этих рассказов могут найти параллели в мифологиях других народов. Однако их совокупность имеет определенную оригинальность, а прочность традиции, сохранение в ней моментов, несовместимых с обычной моралью[796], заставляет принять ее принципиальную достоверность. По-видимому, можно говорить, что воспоминания о реальных событиях, связанных с основанием города и началом его истории, постепенно в ходе передачи соответствующих рассказов обросли фольклорными деталями, иногда несовпадающими друг с другом, превратившись в константы сохранившейся традиции.

Разнородность и разноэтничность первоначального населения Рима еще более возросла после создания Ромулом «убежища» (asylum)[797], куда могли приходить все те, кто по тем или иным причинам покидал свою родину и присоединялся к римлянам (Liv. I, 8, 5–6; Dion. Hal. II, 15, 3–4; Flor. I, 1, 9; Plut. Rom. 9; Tac. Hist. III, 71). Плутарх само убежище назвал священным местом (ιερόν), посвященным богу Асилею. Об этом боге ничего более не известно. Но Овидий (Fasti IV, 430–433) говоря об этом же деянии Ромула, говорил, что в этом месте между двух рощ (именно так локализуют асилий Ромула античные авторы) находился храм Вейовия. Отсюда и очень вероятное предположение, что под Асилием Плутарх подразумевал именно этого римского бога[798]. Вейовий (Вейовис — Veiovis) был древним италийским божеством и, возможно, являлся лишь ипостасью Юпитера[799]. Если это так, то приток нового населения ставился под покровительство верховного бога, что явно должно было увеличить притягательность нового города. Традиция приписывает создания асилия времени почти сразу после основания города, и это в принципе не вызывает особого сомнения, учитывая характер первоначального поселения[800]. Флор говорил о латинских и этрусских пастухах, Ливий — о разнообразном низком и темном люде, включая рабов, а Дионисий — о разных людях, но обязательно свободных[801].

Такая разнородность населения потребовала проведения определенных мер, которые могли бы объединить их. Проведение этих мер традиция приписывает Ромулу. Среди них отмечается разделение народа на три трибы и тридцать курий, создание сената и куриатного народного собрания (куриатных комиций), введение судов, издание некоторых законов, относившихся в основном к семейному праву[802]. Важным шагом, приписывавшемуся Ромулу, было создание им войска, названного легионом, которое должно было заменить неорганизованную толпу воинов, следовавших ранее за братьями. Оно было вероятнее всего, основано на трибах и куриях: каждая триба поставляла сотню (центурию) всадников, которые и были названы по именам этих триб, а каждая курия, состоявшая из десяти декурий, возглавляемых декурионами, — по сотне пехотинцев[803]. Возможно, пехотные сотни были, в свою очередь, объединены по трибам, и во главе такой единицы стоял трибун. Исследования показали, что эти меры действительно относились ко второй половине VIII в. до н. э., т. е. ко времени, к какому традиция относит царствование Ромула[804].

По преданию, Ромул вел многочисленные войны, одной из которых была война с сабинами, закончившаяся объединением латинской (может быть, правильнее, проторимской) общины с сабинской и принятием сабинского предводителя Тита Тация в качестве соправителя Ромула. По одному из вариантов традиции, соглашение между царями было даже оформлено специальным договором (Liv. I, 13, 5; Dion. Hal. II, 46, 2; Serv. Aen. VIII, 639–641)[805]. В результате возникает двойной город (geminata urbs). Каждый из царей непосредственно управлял своим поселением; центр поселения Ромула находился на Палатине, Тита Тация — на Капитолии. В то же время традиция подчеркивает, что это все же была одна община, и важнейшие решения принимали оба царя. Это обстоятельство подчеркивается традицией о включении Капитолия и форума в городскую черту именно Титом Тацием, а не Ромулом, который, однако, принял это решение (Dion. Hal II, 50, 2). Двуединое царствование существовало, по разным вариантам сказания, от трех до пяти лет, и после убийства в Лавинии Тита Тация[806] единовластие Ромула было восстановлено.

В какой степени весь этот рассказ со всеми его деталями является исторически достоверным, сказать трудно, хотя, кажется, ее основа может быть вполне реальной. Сабины действительно распространялись вдоль долины Тибра, стремясь выйти к более плодородным, чем их горы, равнинам Лация и к Тирренскому морю. На этом пути они не могли не столкнуться с основателями Рима (несмотря на всю разнородность, в основе латинами). Нельзя исключить, что отряд Тита Тация мог быть такой же бандой удальцов, как и воины Ромула, но на этот раз сабинской, по каким-то причинам (традиция о них умалчивает) покинувших родные Куры[807]. Правда, в традиции Тит Таций обычно назывался царем сабинов (Cie. de rep. II, 7, 13: Liv. I, 10, 1; Dion. Hal. II, 38, l)[808]. Однако скорее всего это фольклорный штамп, который нельзя принимать буквально. Традиция единогласно говорит о насильственном захвате сабинами Капитолия, в то время как сабинским поселением на месте будущего Рима был, вероятнее всего, Квиринал. В сказаниях об этих событиях сабины Квиринала практически не участвуют. Единственное что можно считать отголоском роли сабинского Квиринала, является сообщение Дионисия (II, 50, 1), что Квиринал стал частью «города Тация». В реальности сам холм только несколько позже вошел в пространство внутри померия[809]. Можно полагать, что историческим зерном рассказа о войне римлян Ромула с сабинами Тита Тация стал захват прибывшим извне сабинским отрядом Капитолия, что было воспринято римлянами Палатина как угроза, что и привело к столкновению. Вполне возможно, что такое столкновение могло завершиться некоторым компромиссом и в конечном итоге объединением латинского палатинского и обосновавшегося на Капитолии сабинского поселений. Эпизод с двойным царствованием резко выпадает из всей истории царского периода[810]. Даже совместное правление братьев, по традиции, не смогло состояться из-за их непримиримого соперничества. В конечном итоге в римской исторической памяти утвердился канонический список из семи царей, в котором восьмой царь Тит Таций выглядел чужеродно. Вообще образ Тита Тация в традиции несколько противоречив. Ливий (I, 10, 1) объяснял выдвижение в качестве главного врага Ромула именно Тита Тация тем, что его имя в тех местах было самым великим (maximum nomen). Это подразумевает, что Тит уже до войны с римлянами прославился своими воинскими подвигами. Но, став соправителем Ромула, он себя в качестве царя или военачальника никак не проявляет. Традиция говорит только о его сакральных актах. Вообще создается впечатление, что о делах Тита Тация римляне знали очень мало и только связывали с ним те или иные стороны своего сакрального бытия, которым приписывалось сабинское происхождение[811]. С другой стороны, римляне не могли его вычеркнуть из памяти из-за, по-видимому, его укорененности в ней. Лучше всего такое положение объясняется сохранением воспоминаний о реальной фигуре[812]. Но, как бы ни решать этот вопрос, рассказ отражает действительный процесс синойкизма, лежавший в основе возникновения Рима[813]. Можно выделить три фазы этого первоначального синойкизма: соперничество двух соседних общин, их объединение при сохранении собственной автономии и, наконец, полное слияние под единой властью. Все эти три фазы традиция относит к правлению Ромула.

Вся традиция сообщает, что к концу правления Ромула резко обострились отношения между царем и сенатом[814]. Полномочия сената никогда не были определены четко, и его влияние зависело от конкретной ситуации. В правление Ромула, если принять на веру рассказы о его деятельности, царская власть начала укрепляться. Удачные войны привели не только к увеличению авторитета царя, но и к расширению римской территории, и часть этой территории была выделена царю. Этот участок становился полной собственностью царя именно как носителя верховной власти[815]. Обладание собственной землей, находившейся вне «общего поля», естественно, укрепляло положение царя. Ромулу приписывается также создание особого отряда целеров («быстрых»), являвшихся царскими телохранителями и одновременно ударной силой войска во время войны (Liv. I, 15, 8; Dion. Hal. II, 13, 1–2). Таким образом, царь получал в свое распоряжение вооруженную силу, не совпадающую с куриатным ополчением. Наконец, Ромул получил царскую власть непосредственно от Юпитера, а не от сената, что ставило сенат в заведомо приниженное положение по отношению к царю[816]. Все это привело к фактическому оттеснению сенаторов от реального влияния на власть и общество. Отсюда и конфликт, который в конечном итоге привел к убийству Ромула. Это убийство вызвало возмущение в народе. Только заявлением об апофеозе Ромула сенаторам удалось ликвидировать это возмущение. По легенде, Ромул превратился в бога Квирина (Ovid. Fasti II, 505–512)[817]. После убийства царя власть полностью перешла к сенату.

Именно тогда возник институт междуцарствия (interregnum), когда высшая власть переходила поочередно к одному из сенаторов на чрезвычайно ограниченный срок[818]. Этот институт сохранился и после падения монархии в Риме в случае отсутствия по какой-либо причине (чаще всего в случае неожиданной смерти высших должностных лиц) легальной власти. Поскольку царь являлся не только главой римской общины, но и ее главным представителем перед богами, его исчезновение могло нанести непоправимый вред самой общине. Поэтому, с одной стороны, было необходимо иметь лицо, которое будет осуществлять сакральные полномочия царя (прежде всего, проведение ауспиций)[819], а с другой, не сконцентрирует в своих руках такую власть, что позволит ему оттеснить сенат. Отсюда и разделение сенаторов на декурии по десять человек и передача властных, особенно религиозных, полномочий сроком каждому члену конкретной декурии не более чем на пять дней[820]. Традиция передает, что сенаторы стремились как можно дольше сохранить власть в своих руках. Однако, с одной стороны, это вызвало недовольство в народе, который видел в сенаторах узурпаторов власти, а с другой, привело к раздорам между различными сенаторскими группировками. К тому же, затягивание с появлением нового царя могло привести к обострению отношений с соседями. К концу междуцарствия, которое, по преданию, продолжалось больше года, ситуация в Риме накалилась, начались волнения, и сенаторам пришлось пойти на выборы нового царя. Официально возможность избрания была передана народу, т. е. куриатным комициям, а за собой сенат оставил лишь утверждение этого выбора, но реально, конечно, все дело решалось в сенате. Выбор пал на сабина Нуму Помпилия[821]. Выбор был неслучаен. Нума был зятем Тита Тация и уже, как гласит позднейшее предание, прославился своей мудростью. Главное же, что он не был связан ни с какой-либо сенаторской группировкой, ни с Римом вообще, поскольку происходил из Кур. Хотя предание выводит из Кур Тита Тация, они в это время связаны с Римом не были, так что уроженец Кур представлял собой нейтральную и, пожалуй, компромиссную фигуру. Такая нейтральная фигура вполне могла удовлетворить противоположные интересы и противоборствующие стороны.

Став царем, Нума Помпилий, действительно, сумел найти компромисс с сенатом и стабилизировать обстановку в Риме. Первым же его актом стал роспуск отряда целеров (Plut. Numa 7)[822], что не могло не привлечь к нему симпатии сенаторов. С другой стороны, Нума «снял» возникшую было напряженность внутри римского общества, разделив между нуждающимися участки на земле, ранее завоеванной Ромулом (Dion. Hal. II, 62, 3–4; 74, 2–3; 76, 1–2; Plut. Numa 16). Еще сам Ромул, если верить тому же Плутарху (Rom. 17) распределил часть завоеванной земли между воинами, и этот самовольный акт вызвал резкое недовольство сенаторов. На этот раз ни о какой реакции сенаторов автор не сообщает. По-видимому, речь идет о разных категориях бенефициаров этих актов. Ромул, если верить Плутарху, раздавал земельные участки воинам (στρατιώτας), а Нума разделял землю между бедными гражданами (άπόροις των πολιτών). Надо, видимо, согласиться с тем, что в первом случае это были отдельные люди, связанные непосредственно с самим царем[823] (может быть, те же целеры?), а во втором — младшие члены существующих родовых организаций. Другим важным шагом, приписываемым Нуме, стало оформление границы земель, завоеванных Ромулом (Dion. II, 74, 4; Plut. Numa 16; Qaest. Rom. 15). Этот шаг полностью вписывается в отмеченное ранее появление границ отдельных политических единиц. Официальным определением границы царь оформил Римскую civitas как такую политическую единицу. Эти на первый взгляд «светские» акты Нумы носили несомненный религиозный характер. Олицетворением любой границы, как государственной, так и частной, как подчеркивал Плутарх, является бог Термин, создание святилища которого тоже приписывалось Нуме. Тот факт, что праздник в честь этого бога — Терминалии — отмечался у шестого милевого столба от Рима (Ovid. Fasti II, 683), т. е. на границе ager Romanus antiquus, свидетельствует о связи установленной границы с завоеваниями времени Ромула. Этот факт подтверждает возможность появления оформленной границы именно в период царствования Нумы. По-видимому, к этому же времени относилось появление и других празднеств, также отмечавших границу древнейшей римской территории, — Робигалии и Андервалии. Места, где эти празднества отмечались, показывают рубежи ager Romanus antiquus, находившиеся в четырех-шести милях от самого Рима[824].

Нуме вообще приписывается заложение сакральных основ римского общества. Большое значение имела постройка официального царского дворца, что конституировало царскую власть (Ovid. Fasti VI, 263–264; Plut. Numa 14; Cas. Dio I, fir. 6, 2)[825]. Значимость постройки дворца как политического центра видна из упоминания Диона Кассия, что Нума, будучи сабином, сам жил на Квиринале, но дворец именно как официальный центр власти (άρχεΐα) построил на Священной дороге, т. е. фактически на будущем форуме. Постройка дворца имела и религиозное значение, поскольку царь являлся не только политической, но и сакральной фигурой, выступая главным представителем общины перед богами. По существу он являлся верховным жрецом римского народа. В этих условиях царский дворец фактически превращался в главное святилище раннего Рима. Насколько можно судить по находкам, богами, которые почитались в Regia Нумы, были Коне и Марс[826]. Марс считался не только отцом Ромула, но и инициатором похищения женщин, в том числе сабинянок. Само же похищение произошло в Консуалии, т. е. в праздник Конса, который, по Овидию (Fasti III, 199–200), и стоял конкретно у истоков самого похищения. По именам сабинянок были названы римские курии, как и обещал Ромул. Это связывало этих богов уже и с созданием римского социально-политического порядка[827]. Таким образом, царский дворец оказывался святилищем именно тех богов, которые были связаны с возникновением и упорядочением Рима. Археологические находки пока датируют раннюю фазу постройки Regia последней четвертью VII в., но имеются и некоторые следы строений VIII–VII вв.[828] Раскопки еще полностью не закончены, и можно предполагать, что около 625 г. имела место не постройка, а перестройка дворца, ставшего к этому времени не столько политическим, сколько сакральным центром Рима.

Овидий (Fasti VI, 259–264) связывал с дворцом Нумы и святилище Весты. Эту же связь подтверждают и другие авторы (Plut. Numa 14, Cas. Dio I, fir. 6, 2; Solin. I, 21). Такая настойчивость традиции едва ли случайна. Позже, когда Regia станет резиденцией великого понтифика, именно тот будет фактическим главой весталок[829]. Видимо, особая связь дворца и его хозяина со святилищем и служанками Весты возникла еще в царское время[830]. Недаром традиция приписывает именно Нуме учреждение этого жречества (Liv. I, 20, 3; Dion. Hal. II, 70, 1–72, 9; Plut. Numa 12–13; Flor. I, 2, 2)[831]. Создание общинного культа Весты и ее жречества наряду с сохранением отдельных культов очагов фамилий, родов и курий стало важным шагом в сплочении разнородных элементов тогдашнего римского общества в единое целое[832]. Самые ранние археологические следы в районе этого святилища восходят приблизительно к 675 г.[833], что почти совпадает с традиционными датами правления Нумы.

Нуме приписывают также создание или, по крайней мере, преобразование некоторых других важнейших жреческих коллегий, как фламины, салии, понтифики (Liv. I, 20, 1–4; Dion. Hal. II, 70, 1–73, 9; Plut. Numa 12–13; Flor. I, 2, 2). Очень важным стало учреждение коллегии понтификов, состоявшей из пяти членов (Cic. De re р. II, 14, 26), а верховному понтифику, по словам Ливия (I, 20, 5–7), Нума фактически подчинил основные священнодействия. Ливий назвал и имя первого понтифика — Нума Марций[834]. Это был человек из ближайшего круга царя и даже, как сообщают некоторые авторы, его зять и отец будущего царя Анка Марция[835]. Вероятнее всего, это был тот же Марций, который, как писал Плутарх (Numa 6), убедил Нуму принять римский трон[836]. Такое назначение было неслучайным. Понтифики вообще было очень тесно связаны с царем[837], так что выбор Нумой первого (или верховного) понтифика из своего ближайшего круга был совершенно естественен. Цицерон особо подчеркивал, что понтификов царь назначил из числа первенствующих людей (e principum), что подчеркивало изначально аристократический характер этой коллегии. Это не означало, что Нума передал верховному понтифику свои религиозные полномочия. В республиканское время понтифики являлись скорее консультантами сената, чем реальными главами сакральной стороны римской жизни[838]. Тем более, это относилось к монархическому периоду, когда царь являлся в высшей степени сакральной фигурой как главный посредник между римской общиной и миром богов[839]. Однако с этого времени у него появился «помощник» или, скорее, советник в религиозной сфере. То же самое можно, по-видимому, сказать и о фламине, назначенном, по традиции, Нумой[840]. Это стало шагом в дальнейшей структуризации общины.

Нума занялся реформой календаря. До него римский календарь насчитывал десять месяцев. Его называли «ромуловым», но он был свойственен не только римлянам времен Ромула, но и другим народам Италии. В его основе лежал сельскохозяйственный цикл, и долгота месяцев определялась нуждами земледельческих работ, так что некоторые месяцы могли продолжаться 39 дней[841]. Это соответствовало сельскохозяйственному году, но не подходило для других жизненных дел. И Нума прибавил еще два месяца — январь и февраль, так что год теперь стал состоять из 12 месяцев, хотя сами месяцы и стали неравными по своей продолжительности. Римский календарь был основан на лунном цикле. Но для его координации с солнечным годом каждый второй год вводился дополнительный месяц (один раз в 22 дня, другой — в 23). Однако установить реальную продолжительность солнечного года римляне в то время не могли, и в результате четырехлетний календарный цикл включал 1465 дней, что было на четыре дня длиннее четырех солнечных лет. Поскольку месяц был основан на фазах луны, то начало месяца должно было совпадать с новолунием, и этот день назывался «календы». Середина месяца, более или менее совпадающая с полнолунием, называлась «иды», и в зависимости от длинны месяца она падала или на 13, или на 15 число. На девятый день до ид наступали «ноны», которые в зависимости от длины месяца падали на пятый или седьмой день после календ. Ноны были обычно рыночным днем. Счет дней шел в обратном порядке: столько-то дней до календ, нон или ид. Для согласования лунного года с солнечным по четным годам в конце февраля после празднования терминалий вставляли так называемые интеркаляции (Cic. De leg. II, 12, 29)[842]. «Ромулов» год начинался с марта, что полностью соответствовало сельскохозяйственному циклу. По словам Плутарха (Numa 18; Qaest. Rom. 19), Нума передвинул начало года на 1 января[843]. Это неслучайно. Январь был посвящен Янусу, двуглавому богу всякого начала и конца. Именно к Янусу обращается Овидий, начиная свои «Фасты» (I, 63–310). В результате месяцы были оторваны от непосредственно аграрной основы и превратились в относительно условные единицы времени, подходящие для любого занятия[844]. Однако со свойственным им консерватизмом римляне сохранили старые названия многих месяцев, так что, например, реально девятый месяц продолжал называться September (septem — семь), а двенадцатый — December (decem — десять). Но Нума этим не ограничился. Он разделил все дни на fasti и nefasti, на дни, посвященные человеческой деятельности, и дни, отданные богам, когда ничего человеческого делать нельзя (Liv. 1, 19, 6–7: Plut. Numa 18–19)[845]. Хотя до сих пор высказываются сомнения в возможности приписать создание этого календаря Нуме и вообще в его древности[846], трудно представить общество без упорядоченного календаря, служащего всему этому обществу.

Нуме приписывают введение некоторых религиозных ритуалов, учреждение религиозных игр, как игры в честь Марса, постройку первых святилищ (Dion. Hal. II, 63, 2; Plut. Numa 8). Святилища, действительно, появились в Риме (как, впрочем и в Этрурии) на рубеже VIII–VII вв. Это были еще не архитектурно оформленные храмы (templa), а скорее места для поклонения данному божеству, как, например, той же Весте около царского дворца или же Марсу и Консу в самом дворце[847]. Среди святилищ, основанных, по преданию, Нумой, было святилище Fides, Верности. Это было одно из абстрактных понятий, превращенных римлянами в самостоятельное конкретное божество[848]. Fides была одним из основополагающих ценностей римского общества, она регулировала самые разные стороны римской жизни, включая правовую сферу, и играла огромную роль в римской системе ценностей, и ее культ был одним из самых древних в Риме[849]. Поэтому неудивительно, что создателем этого культа римская традиция считала Нуму Помпилия.

Если верить античным авторам, то Нума не просто издавал отдельные распоряжения, а объединил свое законодательство в виде письменного свода, разделенного на отдельные части и разделы и выставленного на всеобщее обозрение написанным на нескольких, по-видимому, деревянных таблицах. В основном это были сакральные законы, относившиеся к деятельности жреческих коллегий. Нуме приписываются и законы, регулировавшие некоторые семейные нормы и даже отношения между гражданами[850]. Одним из законов Нумы было запрещение особо богатых похорон (Plin. XIV, 88; Plut. Numa 12). Археология доказывает, что такие похороны в Лации действительно прекратились около 590 г.[851] Это доказывает, что часть, по крайней мере, законодательства Нумы действительно восходит к монархическому периоду[852]. В некотором смысле Нуму можно считать создателем римского права, даже если приписывание ему писаных законов маловероятно[853]. Более того, видимо, к этому времени относится разделение права на публичное и частное, хотя и то, и другое было еще не собственно гражданским, а скорее сакральным[854]. Другое очень важное юридическое деление — это деление на ius и fas. Первое являлось собственно правом и регулировало отношения людей, общества, государства, в том числе и их отношения с божественным миром. Второе относилось к действиям богов и толкованию их людьми, и регулировалось оно не законами, а обычаями[855]. Эти понятия появились очень рано; они восходят, несомненно, к монархическому периоду[856], и, учитывая законодательную активность, приписываемую Нуме, их появление можно связать с этой фигурой и, быть может, с его реформой календаря. Конечно, даже если принять историчность самой фигуры Нумы Помпилия и его царствования, едва ли можно приписать лишь ему одному все эти важные реформы. Но эти предания показывают, что все, что более поздние римляне относили к деятельности второго царя, действительно, существовало уже в царский период римской истории.

Нуме приписывают создание ремесленных коллегий, среди которых были объединения ювелиров, плотников, красильщиков, сапожников, медников, валяльщиков шерсти и гончаров (Plut. Numa 17). Этим число ремесленных профессий не ограничивалось, т. к. Плутарх говорит, что ремесленники остальных профессий были сведены в одну коллегию. Каков был масштаб этих коллегий, какова была доля ремесленников в общем населении Рима, сказать невозможно. Но в настоящее время признается историчность самого факта: существование таких коллегий в очень ранние времена царского Рима, а археологические находки подтверждают существование римского ремесла[857]. При этом встает вопрос о сосуществовании ремесленных коллегий с трибами и куриями. Объединялись ли ремесленники вне зависимости от их принадлежности к этим объединениям? Или же они объединяли людей, в эти объединения не входивших? В этрусских городах ремесленники, как кажется, существовали вне гражданского коллектива данного города. Не исключено (хотя утверждать это пока невозможно), что и римские ремесленники, независимо от их происхождения, оказывались чуждыми римскому народу, объединенному в трибы и курии, и созданием коллегий Нума структурировал эту часть римского населения. Если это так, то в Риме возникали корпорации, стоявшие вне трибутно-куриатной системы. Коллегии были не только профессиональными, но и религиозными организациями[858]. В результате возникали сакральные объединения вне родов и фамилий как культовых единиц.

В традиции Нума Помпилий был идеальным царем. Он якобы еще и до появления в Риме славился своей мудростью и благочестием. Возникла даже идея, что будущий царь был учеником Пифагора, назвав даже своего сына по имени одного из сыновей Пифагора (Plut. Numa 8). Когда эта идея возникла, сказать трудно, но она уже присутствовала у Варрона. Цицерон (de re р. II 15, 28) вкладывает в уста Манилия утверждение, что «старшие» называли Нуму учеником Пифагора. Цицероновский диалог был написан в 54–51 гг.[859], а действие его происходит в 129 г. (I, 9, 14). Поэтому не совсем ясно, надо ли под неназванными maiores подразумевать предшественников самого Цицерона или героев его произведения. Во всяком случае, можно говорить, что представление о Пифагоре как об учителе Нумы во времена Цицерона уже укоренилось. Плутарх (Numa 8) и Плиний (XXXIV 26) говорили о статуе Пифагора, поставленной на римском форуме, причем Плиний отметил, что постановка статуи в соответствии с предписанием оракула относится ко времени Самнитской войны. К сожалению, он не уточнил, о какой из трех Самнитских войн идет речь. Но даже если говорить о третьей войне (действительно, очень тяжелой для Рима, что и могло заставить римлян обратиться к греческому оракулу), то это относилось к началу III в.[860] Пифагор здесь представлен самым мудрым из эллинов. Поэтому неудивительно, что возникла идея о связи мудрого римского царя и греческого мыслителя[861]. Ее питательной средой была, возможно, эллинофильская группировка римской аристократии, связанная с фракцией Сципионов[862]. Идея это, однако, вызвала решительное возражение римских интеллектуалов поздней республики и начала империи, поскольку решительно противоречила всем известной хронологии. Уже в том же диалоге Цицерона именно на этом основании сам Сципион говорит о нелепости таких разговоров.

Каким бы мудрым римляне ни считали Пифагора, мысль о такой связи явно оставалась уделом интеллектуальной элиты, которая могла осмыслить схожести деятельности Нумы и идей самосского мудреца, о чем много писал Плутарх (Numa 8; 14). В народе мудрость второго царя связывали не с эллинскими идеями, а с природными римскими божествами. Говорили о беседах Нумы с Пиком, Фавном и даже самим Юпитером (Plut. Numa 15). Но в основном собеседницей Нумы была для римлян камена Эгерия, которую даже называли тайной женой овдовевшего царя. Именно ее считали диктующей царю все его мероприятия, которые, таким образом, рассматривались как проявления божественной воли, и вокруг его фигуры сложился собственный миф. Его следы прослеживаются уже в первых памятниках латинской литературы в начале III в. и сохраняются в поэзии, по крайней мере, до Овидия[863]. Интеллектуалы более позднего времени, как, например, Цицерон (leg. I, 1, 4), принять его не могли, но, не решаясь отвергнуть, пытались дать ему рациональное обоснование, сводимое в основном к сознательному обману ради лучшего усвоения современными царю римлянами его актов (Liv. I, 19, 5; 21, 3; Dion. Hal. II, 61, 1; Flor. I, 2, 3). И это, по мысли соответствующих авторов, никак не умаляло достоинств Нумы, ибо объяснялось невежеством тогдашних римлян. В рассказах о Нуме (в отличие опять же от Ромула) не содержится никаких пейоративных моментов.

С одной стороны, Нума продолжил дело Ромула, став фактически вторым основателем Рима, а с другой, противоположен ему. В отличие от Ромула он не вел ни одной войны. По словам Ливия (I, 19, 1), он практически создал новый город на основах права, законов и нравов (iure, legibus ас moribus). Именно эти качества — ius, leges, mores — лежали в основе римского юридическо-политической ментальности в течение всей римской истории. И римляне возводили их ко второму царю Рима. Нума отличался от своего предшественника и в еще одном аспекте. Как и Ромул, Нума стал персонажем римского мифа. Но если и рождение, и смерть Ромула были связаны с божественным миром (сын Марса и после смерти превратившийся в Квирина), то Нума был полностью смертным человеком, младшим сыном некоего Помпония (Plut. Numa 3), в конце жизни он не исчез, а был торжественно похоронен (Dion. Hal. II, 76, 6; Plut. Numa 22). Ни о каком его апофеозе в традиции нет речи. Божественными оказывались его деяния, продиктованные, как считали многие римляне, Эгерией, что, как уже говорилось, все же оспаривалось. Ромул стал царем на основании божественной воли, явившейся ему непосредственно в виде двенадцати коршунов, посланных Юпитером. Божественное соизволение на царствование Нумы было дано в ходе определенной религиозной церемонии — инаугурации и после гражданских актов (выбор сената, одобрение народа)[864]. Надо заметить, что в отличие от Ромула и его брата, носивших только одно имя, Нума обладал уже двучленным именем, а приблизительно в это время в Этрурии и близлежащих регионах и появляются имена такого типа[865]. Можно сказать, что, несмотря на ряд чисто мифологических черт в традиционном образе Нумы Помпилия, он предстает все-таки более исторической фигурой, чем Ромул[866].

Итак, два первых царя выступают в традиции как создатели римской государственности, римской civitas. Хотя некоторые мероприятия Ромула касались религиозных вопросов, в целом его законодательство, как его описывают античные авторы, относилось к гражданско-политической сфере. Нума тоже касался некоторых сторон гражданской жизни, но главной областью его дел были сакральные аспекты civitas. Деятельность обоих царей (независимо от историчности или легендарности самих их фигур) оформила римскую общину, заложив основы будущего развития.