Возникшие и возникающие города-государства становились основными ячейками социально-политического бытия местного населения. Они, естественно, соперничали друг с другом. Однако ощущение своего этнического, общекультурного и особенно религиозного родства несомненно существовало[672]. Возникает этно-политико-религиозная общность, которую римляне называли nomen — nomen Etruscum, nomen Latinum[673].

Существование Этрусского союза бесспорно. Первые сведения о нем относятся к 481 г, а тот факт, что представители различных этрусских городов собирались в святилище Вольтумны около Вольсиний, впервые засвидетельствован в 434 г. (Liv. IV, 23, 5). Но очень сомнительно, что такой союз возник столь поздно. Косвенным свидетельством возникновения союза могло бы быть распространение на всей территории Этрурии, начиная с VIII в. до н. э., единообразной ориентализирующей культуры, в то время как ранее существовали только локальные центры. Ливий (I, 8, 3) утверждал, что этрусские города сообща избирали царя, т. е. главу всего союза. Использование римским историком слова rex может говорить о существовании Этрусского союза в монархическую эпоху[674]. Исследователи также обращают внимание на этрусский миф, рассказывающий, что пророк Таг дал свои предписания лукумону Тарквинию и еще 11 лукумонам Этрурии[675]. В этом мифе, возможно, отразилось существование союза нескольких этрусских городов в отдаленное время и первенство Тарквиний в нем. Очень возможно, что именно Тарквинии и были в то время центром союза[676].

Позже, однако, центром союза было выбрано святилище Вольтумны около Вольсиний (Liv. IV, 23, 5)[677]. Ливий (X, 37, 4) называет Вольсинии одним из глав (capita) Этрурии. В качестве caput Etruriae Вольсинии появляются у Валерия Максима (IX, l (ext), 2). Возможно, что именно в результате превращения Вольсиний в центр Этрусского союза связана и его трансформация из сравнительно незначительного поселения в крупный не только политико-религиозный, но и экономический центр[678]. Но, вероятнее всего, оно было расположено не на территории этого города-государства, а на нейтральной территории у его границ[679]. Можно предположить, что в ходе борьбы за гегемонию в Этрурии лидеры ее городов решили сделать центром союза святилище, не связанное ни с каким конкретным государством. Что касается самого бога Вольтумны, то его сущность вызывает споры. Многие ученые полагают, что это имя в действительности — местное прозвище верховного бога Тинии[680]. По мнению других исследователей, Вольтумна — бог кругооборота времени и, соответственно, деления года на составные части — 12 месяцев, что находит соответствие в 12 городах — членах Этрусского союза. С другой стороны, будучи, как полагают эти ученые, богом начала и конца, он обеспечивал благополучное существование союза в течение всех веков существования этрусков как этноса. Окончательно решить этот вопрос пока невозможно. Вероятнее всего, что представление о Вольтумне как о главном боге Этрурии (Var. L. L. V, 46) возникло уже после того, как его святилище стало общесоюзным[681]. Некоторые специалисты полагают, что выдвижение или создание святилища Вольтумны в качестве центра Этрусского союза могло произойти в V в., т. е. приблизительно тогда, когда об этом сообщает античная традиция[682]. Но сам союз вполне мог существовать и много раньше.

В то время, о котором сообщают античные авторы, в союз входило 12 городов. Но многие этрускологи полагают, что, во-первых, это число сложилось не сразу, а во-вторых, уже после его канонизации список городов мог изменяться в соответствии с историческими условиями, так что одни города могли быть из него исключены, а другие, наоборот, включены. По словам Сервия (Aen. X, 172), позже, чем остальные двенадцать народов Этрурии, была создана Популония. Поскольку в действительности Популония возникла довольно рано[683], в этом сообщении, видимо, отражен факт, что этот город в союз не входил и мог быть принят в него только после разрушения Вей римлянами ради сохранения сакрального числа «двенадцать»[684]. Вполне возможно, что первоначально союз включал не 12, а 10 городов. Но в конечном итоге все же цифра 12 стало канонической и получила определенное религиозное обоснование., Этрусский союз охватывал все города собственно Этрурии. Если слово rasna означало этрусков как народ, то союз имел определенные границы, отделявшие его от соседей, ибо в пограничном этрусском городе Перузии была найдена надпись, упоминавшая tular rasnal — границу rasna[685].

Когда бы Этрусский союз ни возник, он был в значительной степени религиозным объединением. На его ежегодных собраниях избирался жрец Вольтумны, который на время своего служения считался верховным жрецом всего союза, председательствующим на ежегодных играх (Liv. V, 1, 5)[686]. Каковы были его общесоюзные функции, кроме руководства играми, неизвестно, но сама эта должность считалась очень почетной, и за ее обладание порой шла нешуточная борьба, в которой претенденты могли использовать даже насилие. Но одними религиозными функциями союз не ограничивался. На его собраниях, кроме лидеров общин и их свиты, встречались самые разные люди, в том числе торговцы, так что эти собрания могли играть роль ежегодных ярмарок[687]. Это придавало союзу некоторое экономическое значение.

Еще важнее было то, что на этих собраниях обсуждались различные политические вопросы, особенно вопросы войны и мира. Решения, которые там принимались, не были обязательными для всех городов, которые могли спокойно их игнорировать. Так, например, если верить Дионисию (III, 51, 4), после принятия этрусками решения о поддержке латинов в войне с Римом только пять городов это решение выполнили. Характерно, что таких значительных городов, как Цере или Тарквинии, среди этих пяти не было. Однако авторитет таких общих решений был все же высоким, и их игнорирование приносило определенный моральный ущерб. Собиравшиеся в святилище Вольтумны этрусские лидеры избирали не только жреца, но, по-видимому, и высшее должностное лицо союза. Ливий (I, 8, 3) упоминал об избрании двенадцати народами Этрурии одного царя (regis singuli). Сервий (Aen. VIII, 475) говорил о двенадцати этрусских лукумонах, которых возглавлял один из них. Может быть, это и был «светский» лидер союза, действовавший наряду с жрецом[688]. Известен титул zilaθ meχΙ rasnal[689]. Его понимание зависит от толкования опять же слова rasna. Сторонники понимания rasna как всего народа считают, что zilaθ meχΙ rasnal и был главой Этрусского союза. Хотя к такому пониманию сейчас склоняется, как кажется, большинство специалистов, общего (или хотя бы преобладающего) мнения на этот счет все же нет[690]. Функции такого главы неизвестны. Существует предположение, что если собрание союза принимало решение об общей войне, то этот глава, независимо от того, как он назывался, возглавлял союзное войско и получал на это время (по крайней мере, официально) неограниченную власть. Но никаких, даже косвенных доказательств такому предположению в настоящее время нет.

Наряду с двенадцатиградьем в самой Этрурии (ее часто называют Тирренской Этрурией) такие же союзы (и тоже из 12 городов, что явно объясняется ставшим сакральным числом) возникли в Кампании (Кампанская Этрурия) и в долине Пада (Паданская Этрурия). Проблемы этих двенадцатиградьев тесно связаны с вопросами об этрусской колонизации в этих регионах и самом возникновении Кампанской и Паданской Этрурий.

Долгое время в науке принималось, что этрусские города в Кампании возникли в результате колонизации, причем эта колонизация относилась к VI в. или, самое раннее, VII–VI вв. до н. э. Те данные, которые свидетельствовали о существовании на месте этрусских городов поселений и об этрусских предметах, там находимых (например, керамика буккеро), считали доказательством местных доэтрусских поселений и доколонизационных связей между Этрурией и Кампанией. Однако более тщательные исследования последних десятилетий XX и начала XXI в. показали, что в Кампании существовали значительные очаги виллановской культуры, которая в самой Этрурии, как об этом уже говорилось, соответствовала собственно этрускам[691]. Как уже говорилось, раскопки показали, что Капуя, ставшая основным этрусским центром в Кампании, возникла, по крайней мере, в VIII в. до н. э. И нет никакого разрыва между этим поселением и этрусским городом, якобы возникшим на его месте в VI или хотя бы VII в. Можно говорить, что этрусская Капуя развивалась беспрерывно с VIII в. Приблизительно тогда же возник и город Понтеканьяно. Это, как говорилось выше, — современное название, его этрусское имя неизвестно, и обнаружен он был уже в последние десятилетия XX в. Возможно тогда же возникла и Нола, ранее авзонская, но затем ставшая вторым по значимости этрусским центром Кампании. Эти города, расположенные на плодородной кампанской равнине, рано стали не только сельскохозяйственными, но и значительными ремесленными и торговыми центрами. С самого начала своего существования они поддерживали активные связи с Тарквиниями и Цере, а позже с Вейями. В середине VII в. связи между этрусскими городами Кампании и собственно Этрурии интенсифицировались. Может быть, это стало причиной приписывать, например, основание Капуи именно этому времени, в то время как в реальности город существовал уже не менее полутора веков. Вступили они и в активные контакты с греками, и эти контакты укрепились после основания Кимы в непосредственной близости от Капуи. Раскопки показали огромное количество греческих сосудов в некрополях этих городов[692]. В некоторых городах, как, например, в Понтеканьяно, существовали и специальные эмпории, в которых наряду с местным жителями обитали и иностранцы — греки и финикийцы. В отличие от Этрурии, где такие эмпории находились относительно далеко от самих городов, в Кампании они располагались внутри городов. С другой стороны, этрусские товары тоже многочисленны в Киме, и большинство их попало туда явно из кампанских городов. Это, конечно, не означало, что между греками и кампанскими этрусками не было конфликтов, но в ранний период истории они нам неизвестны. Трудно также точно говорить об отношениях этрусков с местным населением. Но ясно, что оски (или опики, авзоны) жили в этрусских городах. Возможно, что связи между двумя элементами населения возникли еще во времена существования виллановской культуры, и они продолжались поддерживаться и позже.

Несмотря на тесные контакты с греками и осками, ощущение своей культурной, в том числе языковой и религиозной, идентичности в сравнении с остальным населением Кампании, включая греков, привело и в этой области к созданию союза этрусских городов. На более позднем этапе гегемоном этого союза являлась Капуя (Strabo V, 4, 3; Flor. I, 11, 6)[693]. Капуя была, пожалуй, единственным городом Кампанской Этрурии, от которого сохранились следы мифа о его основании. Основание Капуи приписывалось Капису. Как уже говорилось, рассказы о Каписе противоречивы. Иногда его делают предводителем самнитов, захвативших Капую и назвавших по его имени город, который этруски называли Вольтурном. Но большинство авторов называют его троянцем, хотя и расходятся в определении его места в генеалогии троянских героев[694]. В Капуе даже находилась могила Каписа, который почитался там как герой-основатель города (Suet. Iui. 81, 1). Когда бы и каким образом ни возник миф о Каписе (а этот миф в связи с Капуей был известен уже Гекатею), само его существование показывает признание особой роли Капуи в Кампании. Поэтому можно предположить, что Капуя сразу же стала играть роль местной метрополии, как ее называли более поздние греческие писатели. На границе между территориями этрусской Капуи и греческой Кимы возникло, возможно, в VI в. федеральное святилище (Liv. XXIII, 35, З)[695]. Это было святилище женской богини[696]. Может быть, это была Диана Тифатина, главная богиня Капуи[697], чей культ стал федеральным.

По другую сторону Апеннин и в долине Пада тоже имелись некоторые очаги виллановской культуры, которую можно связать с этрусками или, точнее, протоэтрусками. Важнейший такой очаг располагался вокруг Фельзины (будущей Бононии, современной Болоньи), где уже на рубеже VIII–VII вв. появились первые памятники этрусской письменности[698]. Но их было там не так много, а в Паданской долине они явно сосуществовали с более мощными ареалами других культур. Поэтому о Паданской Этрурии можно с большей уверенностью говорить о ее возникновении в результате колонизации[699]. Но и в этой области сравнительно недавние археологические исследования внесли некоторые изменения. Если раньше этрусскую колонизацию в этом регионе относили к VI в. до н. э., то теперь ясно, что этруски там жили, поклонялись своим богам и говорили на своем языке уже, по крайней мере, во второй половине VII в., а, может быть, и много раньше. В долине Пада возник ряд этрусских городов. Одни из них могли появиться на месте более ранних поселений, как, например, Фельзина другие были созданы заново, как открытый археологами город, названный ими по нынешнему поселению Марцаботто[700], возникший в конце VII в. и превратившийся в настоящий город в середине VI в.[701] Основание Фельзины приписывали то ли непосредственно Тархону, как иногда всех этрусских городов, то ли Окну из этрусской Перузии (Serv. Аеп. X, 198–200). Это приписывание основания мифическому герою-ойкисту говорит, с одной стороны, об относительной древности города, а с другой, о стремлении его жителей утвердить свою независимость от центров Тирренской Этрурии.

На месте Фельзины, по крайней мере, с IX в. существовали три небольших поселения, одно из которых было, несомненно, виллановским. По-видимому, уже в VIII в. (во всяком случае, не позже VII в.) они слились в одно поселение, которое можно сравнить с протогородами Тирренской Этрурии[702]. Некоторая автономность (может быть, реальная, а может быть, только мысленная) трех первоначальных поселений могла сохраниться и после их объединения. На VI в. падает резкое убыстрение урбанизации всей этой долины. Это, по-видимому, было связано с появлением в паданской долине новой группы этрусков. В результате трансформируется Фельзина, превращающаяся в настоящий город, вставший во главе других этрусских городов этой области[703]. В это же время возникают и другие этрусские города, как Марцаботто и Мантуя[704]. Может быть, новая группа этрусков принесла с собой легенду об основании города Окном в противоположность уже существующему мифу, приписывавшему это основание непосредственно Тархону[705]. Связь паданских этрусков именно с городами Северной Этрурии, в том числе явно и с Перузией, доказывается местной этрусской письменностью, относившейся (за одним небольшим исключением) к северным, а не к южным, как в Тарквиниях, этрусским алфавитам[706]. В Мантуе, отмечалось существование «трех родов» (tres gentes) внутри местного гражданства. Не исключено, что и Мантуя возникла в результате подобного синойкизма. В отличие от них Марцаботто с самого начала был создан как единый город по «правильному» этрусскому обряду и на базе четкого городского плана, основой которого была система улиц, пересекавшихся под прямыми углами (ортогональная система)[707].

Каковы были отношения паданских этрусков с их соседями, сказать трудно. Может быть, уже довольно рано в долину Пада начали проникать кельтские племена, и с ними местные этруски явно взаимодействовали. Во всяком случае, появление, как считают лингвисты, именно в северо-этрусских именах морфемы — alo-, заимствованной из кельтских языков, говорит о таком взаимодействии[708]. Все же паданские этруски, как и их кампанские соотечественники, чувствовали свою особость и, вероятно, объединились в союз, лидером которого стала, скорее всего, Фельзина. С ней, однако, соперничала Мантуя, тоже претендовавшая на первенство среди всех «народов» Паданской Этрурии (Serv. Aen. X, 202). Детали политического устройства в паданских этрусских городах и во всем их союзе от нас ускользают. Но, может быть, неслучайно, что самое раннее упоминание зилата происходит из этой области. Не исключено, что в Паданской Этрурии традиционных царей вовсе не было, и власть сразу же находилась в руках избранного должностного лица. Однако, если верить Сервию (X, 202), это лицо могло носить (по крайней мере, в Мантуе) старый этрусский титул лукумона. Само расположение этрусских городов в долине Пада говорит об их в первую очередь сельскохозяйственной экономике. Но довольно рано там стало развиваться и местное ремесло, а также торговля. Паданские города поддерживали активные связи с Северной Этрурией, откуда к ним шли металлы. Были установлены контакты и с греками. Для активизации этих контактов паданские этруски вышли к побережью Адриатического моря, где к югу и северу от устья реки вскоре после середины VI в. до н. э. основали Адрию[709] (или Атрию, Хатрию) и Спину[710]. Оба эти города скоро стали значительными торговыми центрами. Население этих городов было смешанным, и греки там играли не меньшую роль, чем этруски[711]. Судя по распространению в Спине дорийского алфавита, местные греки происходили, вероятнее всего, из Коринфа. Через эти города греческие товары, в том числе аттическая керамика, проникали в Фельзину и другие города Паданской Этрурии. Хотя для самих греков верхнеадриатический рынок играл, видимо, второстепенную роль, для паданских этрусков он был очень важен, ибо давал им возможность выйти непосредственно к греческому миру с его развитой экономикой, минуя не только своих «варварских» соседей, но и соотечественников в самой Тирренской Этрурии.

Так же, как этруски, свое этническое, языковое и религиозное родство ощущали латины[712]. Одним из древнейших городов Нация считалась Альба Лонга, а другие латинские города, включая Рим, рассматривались как ее колонии (Liv. I, 52, 2; Dion. Hal. III, 34, 1). Даже еще более древним считался Лавиний, ибо он был основан, по преданию, самим Энеем, а Альба — его сыном Асканием-Юлом (Liv. I, 1, 11; 2, 3). Но Альба уже рано выдвинулась как важный религиозный центр, вокруг которого объединялись различные латинские «народы» (populi). В Альбе находилось древнее (по-видимому, восходившее еще к бронзовому веку) святилище Юпитера Лациария (или Лациара), главного покровителя nomen Latinum[713]. В этом святилище устраивались празднества (feriae Latinae)[714], служившие символом единства латинов, которые приносили совместную жертву богу (Dion. Hal. IV, 49, 2–3)[715]. Во время этих игр в Лации объявлялось священное перемирие (Macrob. I, 16, 16)[716]. Дионисий (IV, 49, 1–2) приписывает само учреждение этих празднеств римскому царю Тарквинию Гордому. Это вызывает сомнения в науке, тем более что традиция сохранила и другие сведения о времени их возникновения[717]. Вероятнее всего, это были действительно очень древние празднества, восходившие к глубокой древности, по крайней мере, к тому времени, когда центром Лация являлась Альба Лонга[718]. Не исключено, что после разрушения этого города традиция этого празднования прервалась, и Тарквиний их возобновил и, по-видимому, трансформировал в соответствии со своими целями[719]. Недалеко от Альбы располагалось озеро Неми, своим таинственным кругом напоминающее луну, и около него в священном лесу находилось святилище богини лунного света Дианы, выступавшей покровительницей союза латинских общин.

Фест (276 L), ссылаясь на Цинция Алимента, писал, что после разрушения Альбы Лонги Туллом Гостилием и вплоть до консульства П. Деция Муса, т. е. до 340 г., латинские народы собирались у caput Ferentinae под Альбанской горой и там совещались по общим делам и устанавливали власть (imperium) по общему совету. Это та же самая роща Ферентины, о которой говорит Ливий (I, 50, I)[720]. Дионисий (III, 34, 3) воспроизводит ту же традицию, что и Ливий, говоря, что после разрушения Альбы Лонги латинские города созвали сообща собрание племени (κοινή τού έθνους αγοράν) в Ферентине и избрали двух полководцев для войны с Римом. Позже они снова здесь же собрали άγοράν, принимая решение о новой войне (Dion. Hal. Ill, 51, 3). Таким образом, роща Ферентины каждый раз оказывалась местом общего собрания латинских городов, противопоставленного Риму. Эта роща не входила в территорию никакой латинской общины и поэтому идеально подходила для общего собрания[721]. Латинский союз был в первую очередь религиозно-этническим союзом, и ежегодные праздники с принесением жертв выражали чувство родственности различных латинских общин[722]. Но не только. При случае, однако, на таких праздниках и собраниях могли приниматься и политические решения, как это было с упомянутым решением начать войну с Римом после разрушения Альбы Лонги. В это время, по-видимому, произошло некоторое изменение в характере союза. В принципе он оставался тем же самым, но военно-политическое содержание стало выходить на первый план, оттесняя, но, естественно, не ликвидируя, его сакральные функции[723]. Характерно, однако, сообщение Дионисия (V, 61, 2–3), относящееся к более позднему времени: когда на собрании в Ферентине (т. е. роще Ференитны) латины решили начать новую войну с Римом, был заключен специальный договор, и заключившие этот договор общины поклялись не прекращать войну с римлянами. Следовательно, политические решения принимались на собраниях союза в виде исключения и оформлялись особым образом. Такие собрания происходили не только во время празднества, но и в любое нужное время. На этих собраниях могли решаться не только вопросы войны и мира, но и другие общие дела (res communes), в том числе мог вершиться суд, если рассматриваемое дело касалось всего союза, как это было при обвинении Турна Гедрония в том, что тот якобы собирается умертвить всех старейшин народов-членов союза (principes Latinorum, primores populorum, επιφανέστατοι), а затем и захватить единоличную власть (Latinorum solus imperium) (Liv. I, 50–51; Dion. Hal IV, 45–48). Ливий отмечает, что собрание было многочисленным (frequentes), но призвал он на собрание знатных латинов (Latinorum proceres). Это был более широкий круг, чем старейшины. Можно предположить, что на собрание в роще Ферентины собирались относительно широкие круги латинской знати, из которых уже каким-то образом (неизвестно, каким) выделялись главы (capita) союза и, может быть, один его глава (или два главы, как это было в случае первой войны латинов с римлянами), который, однако, не являлся единоличным правителем[724]. Если исходить из рассказа Дионисия (V, 52, 4–53, 1) о подготовке латинов к войне с Римом, то можно увидеть существование двух инстанций — совета, который автор называет άγορά, уточняя, что речь идет о совете городов (των πόλεων), и собрания — εκκλησία. Обе инстанции могли решать такие важные вопросы, как начало войны. Все это говорит о том, что союз был не только религиозным, но и политическим, а общий культ являлся ясным и всем видимым символом этого союза.

В роще Ферентины главы или представители латинских общин принимали общее решение о войне и мире. Но само по себе принятие решения не было обязательным. Когда этруски напали на Арицию, а арицийцы обратились за помощью к своим соплеменникам, то только два города — Тускул и Анций — пришли им на помощь (Dion. Hal. V, 36, 2). Поэтому и приходилось такое решение подкреплять специальным договором и клятвой от него не отказываться. При объявлении общей войны избирались и общие полководцы для ее ведения. По-видимому, создавалось общесоюзное войско. Возможно, существовал и глава союза в мирное время. Он мог называться диктатором (или дикатором). Известно, что около 500 г. до н. э. таким диктатором был Эгерий Бебий (Cato fir. II, 28[725]; Fest. 28 L[726]). Он от имени всего Латинского союза делал посвящение Диане. Это ясно говорит о его религиозных функциях[727], но каковы были его «светские» обязанности, неизвестно. Фактический руководитель Латинского союза во второй половине VI в. Октав Мамилий и то ли он сам, то ли, скорее, его одноименный внук в начале следующего столетия назван римским автором princeps nomini Latini, что ясно говорит о его первенстве в жизни союза, но не о его официальном положении, или dux (вождь). Различные характеристики Мамилия в мирное время (princeps) и во время войны (dux) могут говорить о разных аспектах власти: в условиях мира латины, может быть, никакого официального главы не имели, а избирали такового только на время войны. По словам Дионисия (IV, 34, 3), уже во время создания Латинского союза в роще Ферентины собравшиеся избрали двух глав для мира и войны (ειρήνης τε καί πολέου). Греческий историк называет их стратегами-автократорами, как обычно греки называли римских диктаторов. Но в данном случае речь идет лишь о чисто военных предводителях, т. е. тех, кого римские авторы называли duces.

Dux и dictator — явно разные фигуры. Полномочия последнего, вероятно, были ограничены. Каковы бы ни были функции главы, официально он не мог принудить общины, входившие в союз, принять участие в тех или иных действиях. Так, тому же Мамилию надо было склонять другие общины к войне с Римом (Liv. II, 18, 3). Ливий употребляет глагол concito, и это ясно говорит, что речь ни в коем случае не идет о каком-либо повелении. Это сообщение Ливия можно сравнить с его же рассказом о действии Тарквиния Гордого (I, 52, 4–6). Когда согласно договору латины признали первенство Рима, царь просто издал приказ (edictum) латинским юношам вооружиться и слиться с римской армией. При этом Ливий упоминает глав союза (capita nomini Latini), при поддержке которых римский царь мог проводить свою политику. Видимо, в союзе существовал какой-то вид совета, ограничивавший власть его главы. Впрочем, положение главы союза определялось не только его официальным положением, но и реальной ситуацией. Тарквиний, опираясь на свое превосходство и контакты с capita, мог приказать, а Мамилий, явно не имея такой силы, был вынужден убеждать. В сообщении Ливия важен еще один момент. По его словам, Тарквиний приказал полностью слить латинские и римские войска, так чтобы у латинов не было ни отдельного вождя, ни отдельного командования, но собственных значков (ne ducem suum neve secretum imperium propriave signum). Следовательно, вообще-то латинские общины и в случае войны выступали в качестве отдельных единиц со своим командованием и воинскими атрибутами, хотя и признавали верховное командование общесоюзного вождя (dux). При всех оговорках относительно словоупотребления и ментальности дошедших до нас античных авторов или же их источников надо отметить, что описанная ими ситуация отражает структуру союзной власти и роль отдельных ее элементов.

Когда окончательно сложился Латинский союз, неизвестно. Можно предполагать, что по мере усиления социального и экономического неравенства в рамках отдельных латинских общин развернулась, с одной стороны, борьба за подчинение соседей, а с другой, необходимость какого-то виде объединения для защиты от общих врагов. Религиозное и языковое родство стало наиболее зримой базой такого объединения. Поскольку отмеченные процессы, судя по археологическим данным, начались в середине VIII в. или немного раньше, то это время, может быть, и было временем появления первоначального союза, в котором, если верить традиции, решающую роль играла Альба Лонга[728]. Недаром в традиции говорится об «альбанских народах»[729]. Вполне возможно, что тогда этот союз был все же больше религиозным, чем военно-политическим. Разрушение Альбы римлянами в первой половине VII в. до н. э. стало, по рассказам древних авторов, толчком для более тесного объединения уже с ясно выраженными военно-политическими целями. Хотя римляне, разрушив Альбу Лонгу и переселив ее жителей в Рим, сохранили находившиеся там святилища, в том числе явно и Юпитера Лациария, представители латинских общин, возмущенные этим актом римского царя, собрались в роще Ферентины и там приняли решение о начале общей войны с Римом. Видимо, это событие и надо считать появлением Латинского союза как не только религиозного, но и военно-политического объединения.

Однако наряду с рощей Ферентины по-прежнему религиозными центрами всего nomen Latinum оставались храм (или, может быть, пока еще алтарь) Юпитера Лациария в Альбе и святилище Дианы в Ариции (Strabo V, 3, 12)[730]. Недалеко от Ариции находилась роща Дианы, которая, возможно, была вдвинута как новое федеральное святилище в противовес альбанскому, оказавшемуся под контролем Рима (Cato fr. II, 28)[731]. На роль религиозного центра претендовал и Лавиний, где тоже находилось очень древнее святилище и проходили общелатинские праздники (Liv. V, 52, 8)[732]. Недаром возникла легенда, что привезенные Энеем пенаты, которые его сын Асканий пытался перенести в основанную им Альбу, ночью сами вернулись в Лавиний (Dion. Hal. 1, 57, 1–2; Serv. Aen. 1, 270). Как предполагают некоторые ученые, наряду с военно-политическим союзом, центром которого была роща Ферентины[733], существовало несколько религиозных объединений, которые могли в определенных условиях принимать и политическое значение[734]. Впрочем, скудость и неясность источников позволяют говорить обо всех этих проблемах лишь гипотетически.

Между городами — членами союза, естественно, существовало соперничество за гегемонию в нем. Во второй половине VI в. соперничество за гегемонию разделяло Тускул и Арицию. Ясным эпизодом этого соперничества явилось противостояние тускуланца Октава Мамилия и арицийца Турна Гердония (Liv. I, 50, 3; Dion. Hal. IV, 45, 4). Хотя отдельные детали рассказа об этом противостоянии едва ли историчны, но само соперничество и стремление в этом соперничестве заручиться поддержкой все более усиливавшегося Рима, несомненно, отражает общую ситуацию[735]. Победителем в этом соперничестве вышел Тускул. В большой степени на тесном союзе с виднейшим гражданином Тускула Мамилием и основывалась фактическая власть Тарквиния Гордого. Но характерно, что для ее оформления понадобился особый договор (foedus) между римским царем и латинскими общинами (Liv. I, 52, 3–4). Этот договор перестал существовать после свержения в Риме Тарквиния, что показывает его личный характер: он определял положение не Рима, а конкретного римского царя.

Хотя общины, входившие в союз, являлись независимыми, они были связаны друг с другом не только общими военными мероприятиями, но и определенными взаимоотношениями в мирное время. Граждане любой общины имели право свободно поселяться в любом городе (ius migrandi), вступать там в брак (ius conubii), вести там свою хозяйственную деятельность (ius commercii)[736]. Приобретали ли они при этом и полное гражданство, включая политические права, неизвестно, хотя и вполне возможно. Однако общесоюзного гражданства все же не существовало.

Вопреки утвердившемуся в науке мнению, Рим, хотя и был латинским городом, в состав Латинского союза никогда не входил. При всех разнообразных коллизиях в их взаимоотношениях речь всегда шла о Риме и латинах. Рим неоднократно стремился установить свое господство в Лации. Его царь Сервий Туллий попытался создать возглавляемый Римом союз вокруг святилища Дианы на Авентине. Тарквиний Гордый сумел установить свою фактическую власть в союзе, но она была оформлена, как было сказано выше, специальным договором между ним и Латинским союзом Уже после установления в Риме республики был заключен еще один договор, который урегулировал отношения между римлянами и латинами. Во всех этих случаях Рим и латины не смешивались друг с другом и выступали как отдельные друг от друга политические единицы. Подробнее об этом и о причине этого пойдет речь позже.

Подводя общий итог, надо сказать, что первая половина I тысячелетия была временем радикальных изменений в Тирренской Италии. Прежде всего, необходимо отметить исчезновение прежнего относительно эгалитарного общества и выделение родовой аристократии, осуществляющей руководство обществом в целом и отдельными общинами. Одновременно происходит урбанизация, приведшая через стадию протогорода к появлению настоящего города. Третья черта — возникновение местной государственности. Параллельность и взаимосвязанность всех этих трех процессов привели к становлению и дальнейшему развитию города-государства как основной формы местной государственности. В результате в Тирренской Италии возникла сеть городов-государств. Контакты с финикийцами и особенно греками, сначала эвбейцами, обосновавшимися в Кампании, а затем и с балканскими греками, прежде всего, коринфянами, убыстрили социально-политическое развитие местного населения. Этруски и, может быть, в меньшей степени латины и другие народы Тирренской Италии восприняли ряд черт финикийской и в еще большей степени греческой цивилизации. Это относится к технологии, искусству, мифам и легендам, некоторым религиозным представлениям. Иногда полагают, что была воспринята и греческая форма политического бытия — полиса. Результатом этого развития стало включение Тирренской Италии в общую социально-политическую систему Средиземноморья. Значительной чертой этой эпохи явилось также создание этно-религиозных союзов, имевших и некоторые политические функции. В этом социально-политическом контексте возник и начал формироваться тоже как город-государство Рим.