В VIII в. и в Этрурии, и в Лации, и в Кампании возникают города-государства. В результате синойкизма выделяется центральный город, который подчиняет окрестную округу. Территория такого государства оказывается строго определена. В Этрурии возникает понятие tular — границы[581]. В Лации альбанский царь Клуилий для отграничения от Рима и его армии строит специальный ров, вошедший в римскую память как Cluiliae fossae (Liv. I, 23, 3; II, 39, 5; Diom Hal, III, 4, 1). Конечно, название «город-государство» — условное[582], но оно подчеркивает значение главного города, давшего свое имя и всему государству. Наряду с ним существуют и другие поселения, в том числе небольшие городки, подчиняющиеся центральному городу[583]. Характерной чертой этрусских городов является то, что только Популония в Северной Этрурии расположена на берегу моря. Остальные города, даже те, которые были тесно связаны с морской торговлей и мореплаванием вообще, находились на некотором удалении от побережья. Но под властью некоторых городов находилась и часть этого побережья. Там возникали торговые гавани с поселками — эмпории, которые и становились основными местами контактов этрусков с внешним миром, особенно с греками. Так, эмпорием Тарквиний была Грависка, Цере — Пирги, Вульчи — Раги[584]. Жившие в этих эмпориях иностранцы, в первую очередь греки, объединялись вокруг храмов. Первым греческим храмом в Грависке было святилище Афродиты, к которому позже присоединились некоторые другие, в том числе Геры, Деметры и Аполлона[585]. В Пиргах эту роль играло святилище Ино-Левкотеи (Ael. Var. Hist. I, 20)[586]. Храмы привлекали не только прибывавших туда иноземцев, но и самих этрусков; именно храмы, по-видимому, являлись очагами распространения не только различных иноземных товаров, но и идей, представлений, сказаний. Возможно, что храмовые общины в эмпориях были автономными, хотя и находились под довольно жестким контролем этрусских властей[587]. В Риме на берегу Тибра располагался храм Портуна (Cic. De nat. deor. III, 19, 48; Ovid. Fasti VI, 479–550), которого очень рано римляне отождествили с Меликертом-Полемоном, сыном Ино-Левкотеи[588]. Возможно, что здесь, в районе римского Бычьего рынка, тоже находилось нечто вроде эмпория[589], который был рассчитан на связи не с этрусками, а с латинами или, по крайней мере, римлянами. В римском случае речь, однако, идет не об отдельном поселении, а об участке внутри города.

Эмпории были не единственными местами контактов этрусков с внешним миром. Этруски, чей флот довольно рано стал одним из самых значительных в Средиземноморье[590], сами активно действовали и на Сардинии, и в греческих колониях Италии и Сицилии, и в Карфагене. Они составляли довольно жесткую конкуренцию, в частности, грекам, которые в ответ «прославили» их как типичных пиратов[591]. Конечно, пиратство не было чуждо этрускам, как, впрочем, порой и самим эллинам, а также в еще большей степени финикийцам, но оно все же едва ли являлось главной чертой взаимоотношений этрусков с внешним миром. Активные контакты с этим миром чрезвычайно обогащали этрусскую аристократию, которая быстро превратилась в ведущую и могущественную силу этрусского общества. С этим связано появление двухчленных имен этрусских аристократов. К личному имени стало прибавляться родовое[592]. Принадлежность к знатному роду стала важнейшей характеристикой этрусского аристократа[593]. Характерен отмеченный в науке факт, что в то время, как в Греции богатства, в том числе престижные произведения восточного искусства и художественного ремесла, концентрировались преимущественно в храмах, в Этрурии — в гробницах местных аристократов[594]. В связи с этим возникает вопрос, в какой степени такая концентрация богатств в руках знати отражает политическую роль этой знати.

Политическим строем этрусских городов-государств первоначально была монархия. Своих царей этруски, вероятно, называли лукумонами. Во всяком случае, об этом трижды выразительно говорил Сервий (Aen. II, 278; VIII, 65; 475): lucumones, qui reges sunt lingua Tuscorum. И нет особых оснований ему не верить[595]. Старое представление о лукумонах как о самодержавных владыках восточного типа в настоящее время большинством специалистов уже не принимается[596]. Может быть, их скорее можно сравнить с гомеровскими царями (басилеями)[597]. Конечно, лукумоны пользовались большим престижем. Знаками их достоинства являлись скипетр, украшенный фигурой орла, кресло из слоновой кости, от которого надо отличать трон, особая обувь с загнутыми носками, пурпурный плащ, золотой венок. Во время выходов царя в город ему предшествовал специальный слуга, которого римляне называли ликтором, несущий фасции, т. е. связку прутьев с воткнутым туда топором с одним или двумя лезвиями[598]. По некоторым сведениям, подданные каждые девять дней приходили приветствовать своего главу[599].

Павсаний (V, 12, 5) упоминает трон Аримнеста, царствовавшего над тирренами (βασιλεύσαντος έν Τυρρηνοΐς), который первым из варваров стал приносить дары Зевсу Олимпийскому. Характерно, что это был именно трон (θρόνος), являвшийся одним из символов царского достоинства. Нет оснований сомневаться в этом сообщении Павсания. Его достоверность косвенно подтверждается находкой в Олимпии фрагмента этрусского трона, а само имя было греческой передачей этрусского Ариманесте[600]. Неопределенность сообщения не дает возможности определить город, в котором царствовал Аримнест. Учитывая, что наиболее связанными с греками, а потому и ставшие почитать греческих богов, были Тарквинии и Цере, можно предположить, что Аримнест был царем одного из этих городов. Ранее говорилось об историчности фигуры церетанского царя Мезенция. Сейчас считается, что оба эти царя относятся к VII в.[601] В Вейях, может быть, когда-то (по традиции, еще до времени Ромула) царствовал Вел Випе[602]. Сервий (Aen. VII, 697; VIII, 285) приводил имена еще двух этрусских царей — Проперция и Маррия. Несмотря на явно латинизированные имена, нет особых оснований сомневаться в их существовании. Считается, что царствовали они в VIII в.[603]

Каков был реальный объем царской власти, сказать трудно. Сказание о Мезенции, как оно отразилось у Вергилия, может говорить о деспотическом характере власти этрусских царей[604]. Однако, как говорилось ранее, в связи с этим сказанием возникает ряд вопросов, и говорить, что вергилиевская характеристика Мезенция отражает реальное отношение церетан к этому царю, мы не можем. То, что сообщает о Мезенции римская традиция, говорит в первую очередь о его военных функциях. Сообщение Овидия (Fast. IV, 579–597) о введении Мезенцием праздника Виналий относится к сакральной стороне царской власти. Роль царя в сакральной жизни этрусского города-государства была, видимо, довольно значительной. Упомянутые выше инсигнии его власти, его облачение, существование какой-то «царской молнии» (Sen. Nat. quaest. II, 49, 2), общий пиетет по отношению к фигуре царя — все это говорит, что в царе, возможно, видели живого представителя верховного бога Тинин[605]. Соответственно, и он представлял город перед богами. Однако в какой степени это проецировалось на политическую жизнь этрусского города-государства, мы не знаем.

Характерно, что до сих пор не найдено царских гробниц, резко выделяющихся на общем фоне. Наличие же чрезвычайно богатых аристократических гробниц свидетельствует о могуществе и, вероятно, политической роли местной знати. Такие гробницы выделялись на фоне окружающих более скромных погребений, но не поднимались над уровнем могил того же социального слоя. В этих гробницах находят царские инсигнии, как, например, скипетры, троны или венки. Это свидетельствует о претензиях родовой знати на полную власть в рамках своего рода. Но практически или почти одновременное существование нескольких таких гробниц показывает, что ни один из погребенных там при жизни властью во всем государстве не обладал. Расцвет таких гробниц приходится на VII в. до н. э.[606]

Этрусские города раскопаны еще далеко не достаточно, но и там, где раскопки производились, царские дворцы до сих пор не выявлены. Правда, в Тарквиниях найден монументальный комплекс, который мог быть связан с царской властью. Он был сооружен в VIII в. в месте, служившим для исполнения религиозных ритуалов с X в., если не раньше. Найденные там топор, щит, особого вида труба были атрибутами лукумона. Но все же главным в этом комплексе являлся алтарь, посвященный женскому божеству, скорее всего, Туран[607]. Так что, если все это и имело отношение к царю, то лишь к его сакральной функции, а не к осуществлению им верховной военной или административной власти[608].

Найденные дворцы, строительство которых (насколько можно судить в настоящее время) началось, по-видимому, в VII в., были, резиденциями не царей, а могущественных аристократических лидеров. Самый ранний такой дворец обнаружен в Северной Этрурии в современном Мурло. Сам дворец был построен по восточной моде, но украшен на этрусский манер терракотовыми статуями и рельефами. Изображенными персонажами являлись боги и, что особенно важно, предки, может быть, тоже обожествленные. Этим хозяева дворца включали себя в династический ряд и принципом династийности обосновывали свое право на власть[609]. Подобные дворцы, только гораздо хуже сохранившиеся, были найдены в Вейях и около Цере в Южной Этрурии[610]. Вероятно, можно говорить о явлении, типичном для Этрурии вообще. Такой дворец находился вне поселения, и это подчеркивало особое положение его хозяина. Несколько позже возник другой тип дворца, остатки которого найдены в современной Аквароссе. Этот дворец меньше по размеру и находился уже в рамках поселения[611]. Возможно, что это объясняется стремлением местной знати взять под контроль таких «князей». В какой степени эти «князья» соответствуют лукумонам, сказать невозможно. Скорее всего, все-таки нет. Гораздо более вероятно, что это могущественные местные аристократы. Ни письменные, ни эпиграфические, ни археологические данные не дают пока возможности более или менее точно определить власть этрусских лукумонов. Существование могущественных и богатых аристократических и в то же время весьма немногочисленных родов явно эту власть ограничивало[612].

Письменная традиция свидетельствует о существовании царей в Нации. Легенда делает царями не только Латина, но и всех наследников Латина и Энея, правивших Альбой Лонгой. По римскому сказанию, Ромул и Рем, свергнув и убив преступного двоюродного деда Амулия, не захотели оставаться в Альбе Лонге и передали ее трон родному деду Нумитору. О потомках Нумитора традиция молчит, но царская власть в Альбе сохранялась вплоть до царя Клуилия. Фест (Pauli ехс. 119) упоминает царя Ардеи Луцера, который якобы помогал Ромулу в войне с этрусками.

О характере царской власти у латинов можно говорить еще меньше, чем об их власти у этрусков[613]. Конечно, можно экстраполировать позицию первых римских царей и описать положение альбанских и других латинских царей наподобие римских. Но Рим, как об этом будет сказано позже, все же занимал особое место, и к такой экстраполяции нужно подходить очень осторожно. Надо, однако, отметить один интересный момент. В одном из вариантов предания о Нумиторе говорится, что некоторое время два брата правили вместе, но затем Амулий сверг старшего брата и захватил трон. До этого ему пришлось убить на охоте сына Нумитора, имя которого различные авторы передают по-разному (Liv. I, 3, 11; Dion. Hal. I, 76, 2; Strabo V, 3, 2; Plut. Par. min. 36; Origo 19, 1–4) Внуками Нумитора и основателями Рима тоже были братья — Ромул и Рем. Но они, как известно, при основании города поссорились, и Ромул убил Рема, став, таким образом, единственным основателем и царем Рима. Позже Ромул на некоторое время был вынужден делить трон с Титом Тацием, но после странного убийства коллеги снова обрел единоличную власть. Перед нами определенная традиционная матрица — на власть претендуют двое, но достается она (даже если и не сразу) одному из них. Сама власть передается по наследству и старшинству. Поэтому Амулий и был вынужден сначала убить сына Нумитора, ибо без этого преступления свержение самого Нумитора оказалось бы бесполезным. Ромул и Рем были близнецами, а потому спор между ними мог решиться только убийством одного из них. В традиции явно отразились смутные представления о коллективности первобытной власти (или, по крайней мере, диархии[614]) и в то же время воспоминания о единоличное™ этой власти в более поздний период. Видимо, у латинов царская власть была единоличной и наследственной, передаваясь по старшей линии. Ничего другого пока о ней сказать нельзя.

Монархический период в истории Тирренской Италии оказался далеко не вечным. Каким образом произошли антимонархические перевороты в этрусских городах, неизвестно. Однако сами по себе такие перевороты явно имели место[615]. В качестве высшей власти преемником царя был зилат (zilaθ)[616]. Сама должность называлась ζϋχ, и это название происходило, вероятно, от глагола zil, что означало «править». Этот термин встречается в этрусской эпиграфике как с уточняющим определением, так и без него. В последнем случае речь явно идет о высшем должностном лице. Его должность была временной, скорее всего годичной, и эпонимной: по его имени обозначался год. Возможно, что он обладал не только гражданскими, но и в какой-то степени религиозными полномочиями. В Тарквиниях иногда встречаются два зилата. Может быть, это говорит о коллегиальности этой должности. Но в таком случае возникает вопрос о возможности распространить тарквинийскую ситуацию на другие этрусские города-государства. Зилатами назывались и лица, руководившими какими-либо конкретными делами. Так, был зилат, возглавлявший непосредственно городское управление, или зилат, руководивший отрядами юношей. Имелся зилат, возглавлявший коллегию maru[617].

Термином maru (сама должность называлась marunuch) обозначался целый ряд должностей, находившихся ниже зилатата[618]. Круг их обязанностей точно неизвестен, но карьера этрусского аристократа часто начиналась именно с должности maru. Предполагается, что один из maru занимался в основном юридическими вопросами, хотя, кажется, у этрусков имелся и специальный судья — uhtur[619]. В этрусской эпиграфике засвидетельствован eisneve, и предполагается, что к нему перешли сакральные полномочия бывшего царя[620]. Однако сама эта должность не была особенно значительной, ибо в карьерном списке аристократа она занимает место много ниже поста зилата. Ниже зилата стоял и macstreve. Характер этой должности неизвестен. Предположение, что речь идет о командующем армией основано только на созвучии с латинским magister и уверенностью в заимствовании ее то ли римлянами у этрусков, то ли этрусков у римлян[621]. Наряду с зилатом существовал еще purθ (или purθna). Это тоже была какая-то высокая должность, которую мог занимать и зилат[622]. Так, например, некий Ларт Туте, который несколько раз был зилатом, однажды был purθ[623]. Видимо, речь шла о должности экстраординарной, которую мог занять зилат в каких-то исключительных случаях[624].

Наряду с должностными лицами разного ранга в этрусских городах существовал совет, который римляне называли сенатом, а этруски ceχana. В некоторых случаях встречается термин ceχasietur с окончанием, выражающим идею коллективности. По-видимому, речь идет о сословии. Римские авторы часто говорят об этрусских principes, осуществлявших реальную власть в этих государствах (например, Liv. VI, 2, 2; X, 13, З)[625]. Уже говорилось о роскошных гробницах этрусских аристократов в период существования монархий. Позже роскошь гробниц уменьшается. Значительное место в некрополях занимают более скромные могилы[626]. Видимо, власть переходит к более широкому кругу аристократии, соперничавшей с прежней, родовой. И эта новая знать концентрируется уже не в своих сельских «доменах», а в столичном городе.

Никаких прямых сведений о существовании народного собрания в этрусской эпиграфике нет. В некоторых случаях археологи выявили какое-то пространство, которое могло служить для собрания там людей, но поскольку оно примыкает к храму, то очень возможно, что здесь устраивались игры и религиозные церемонии, а не собиралось народное собрание. Между тем, наличие этого органа чрезвычайно важно для решения вопроса о сущности этрусского города-государства: можно ли его называть полисом, который являлся не только городом, но и гражданским коллективом, воплощенным в качестве суверенной власти именно в народном собрании, каково бы ни было его реальное значение. Само по себе отсутствие таких сведений неудивительно. Хотя этрусских надписей насчитывается уже с десяток тысяч, среди них нет каких-либо исторических либо законодательных. Это преимущественно эпитафии, посвящения, подписи изготовителя вещи или ее собственника (типа «такой-то сделал для такого-то» или «я принадлежу такому-то»)[627]. Естественно, что в таких надписях упоминаний собрания содержаться и не может. Разумеется, это не означает априорно отсутствие собрания. В античной традиции можно, пожалуй, найти одно прямое указание на существование народного собрания. Дионисий (V, 3, 2) рассказывает, что свергнутый римский царь Тарквиний Гордый явился в Тарквинии с просьбой о помощи и для начала дал дары властям (τά τέλη), а затем введен в народное собрание (έκκλησία), которое и постановило направить в Рим послов. Если верить этому рассказу, то надо признать существование народного собрания как высшего политического института, имевшего полномочия заниматься внешней политикой. Но в какой степени все детали этого рассказа достоверны, сказать трудно. И если они достоверны, то можно ли распространить ситуацию в Тарквиниях на другие города?

Этруски называли город-государство spura, а непосредственно город (может быть, даже не только столичный) — meθlum[628]. Это говорит о том, что они понимали различие между городом как типом поселения и государством, одноименным со столицей. По поводу термина spura идут споры. Одни исследователи считают, что речь идет и о гражданском коллективе, другие — о городе и его округе в чисто территориальном смысле. С другой стороны, некоторые ученые признают в термине теχ rasnal именно республику в более позднем римском понимании или же демократия в ее греческом восприятии, т. е. власть народа[629]. В таком случае rasna — populus, т. е. народ, гражданский коллектив. Больше данных дают римские писатели. По их словам, население городов делилось на трибы, курии и центурии. Они дают римские обозначения этих подразделений, но несомненно, что при этом использовались этрусские источники[630]. Возможно, этрусским эквивалентом этих терминов был tuθi(na)[631]. При отсутствии прямых данных эти косвенные сведения говорят скорее о существовании гражданского коллектива в этрусских городах-государствах. При этом, однако, возникает вопрос об объеме этого коллектива. Охватывал ли он все коренное свободное население или только местную знать? Убедительного ответа на этот вопрос пока нет.

То, что реальная власть в этрусских городах принадлежала аристократии, сомнений нет. Этот круг был, вероятно, более широким, чем в предшествующий период, но охватывал все же меньшинство населения, составляя группу «господ». Возможно, именно они и подразумевались под термином cexasietur. Римские авторы называли их principes. Этрусские аристократы, начиная с конца VIII в., имели два имени — личное и родовое, что подчеркивало их принадлежность к определенному и, естественно, знатному роду[632]. Впрочем, не исключено, что позже такая ономастическая система распространилась и на неаристократические слои населения[633]. Некоторые знатные роды надолго фактически узурпировали власть, независимо от формального способа ее приобретения. Так, в течение относительно долгого времени власть в Тарквиниях принадлежала роду Спуринна. В Вейях долгое время ведущую роль играл род Тулумна (Толумниев)[634].

Этрусские аристократы не допускали в свой круг не только «простых людей», но и богатых иностранцев. Какой-то процент населения составляли те, кого условно (по аналогии с афинским обществом) можно назвать метеками. Они могли быть выходцами как из других этрусских городов, так и из неэтрусских общин и даже из-за моря. Так, в Тарквиниях известен некий Rutile Hipucrates, который, судя по второму имени, был греком или, учитывая первое этрусское имя, скорее, сыном грека[635]. В Вейях жил Тит Латин, явно пришелец из какого-то латинского города[636]. Большое количество умбров, сабинов, латинов, а также уроженцев других этрусских городов проживало в Вольсиниях[637]. Многие из них имели имена, происходившие из этниконов (напр., Keltie, Latine, Umre, Sapice и др.)[638]. Сохранение таких имен говорит об их относительной чуждости местному населению. Как и афинские метеки, такие люди могли довольно долго, порой поколениями, жить в этрусском городе, приобрести значительное богатство и даже вступить в брак с представителем (представительницей) местной знати, но сами в эту знать не входили и поэтому никаких шансов занять какое-либо место в административной системе не могли. Таким был коринфянин Демарат, живший в Тарквиниях[639]. Упомянутый Рутилий Гиппократ достиг довольно высокого положения[640], но в ряды местной городской аристократии едва ли вошел. Хотя в этом правиле по каким-то (нам неизвестным, но в каждом отдельном случае явно уникальным) причинам могли быть исключения, правило было общим. Так, в Вольсиниях, судя по эпитафиям, в которых нет ни патронимика, ни упоминания кокой-либо должности, ни один из «метеков» не принадлежал к местной знати[641]. Только в эмпориях, как кажется, такие «метеки», группирующиеся вокруг своих храмов, могли иметь какие-то политические права в существующих там (если они, действительно, существовали) храмовых общинах.

По традиции, вместе с Демаратом в Этрурию переселились некоторые ремесленники, в том числе художники, с деятельности которых якобы и началось украшение всей Этрурии (Strabo V, 2, 3; Plin. XXXV, 16; 152). Это, несомненно, преувеличение, поскольку художественное ремесло начало развиваться в Этрурии гораздо раньше, но именно в середине VII в., т. е. тогда, когда, по традиции, в Тарквиниях поселился Демарат, начался новый этап в истории этрусского искусства[642]. С другой стороны, это предание отражает наличие греческих мастеров в этрусских городах. Одним из таких мастеров мог быть Аристонот, создавший и расписавший кратер, найденный в Цере[643]. Имеются и другие свидетельства проживания в этрусских городах людей чужеземного происхождения[644]. Наряду с чужеземными ремесленниками здесь жили и местные. Эти люди, не входя в состав правящей аристократии, представляли собой «средний класс»[645]. Его состав явно был более широким. К нему должны были относиться потенциальные или бывшие гоплиты, составлявшие фалангу, о которой пойдет речь немного ниже. Частью этого класса были и торговцы[646]. Сведений о политическом положении этого «класса», к сожалению, пока нет. Можно лишь говорить, что если в этрусских городах существовало народное собрание, то граждане, относившиеся к «среднему классу» должны были принимать в нем участие.

Определенную группу населения составляли etera. Хотя точное значение этого термина спорно, ясно, что речь идет о какой-то группе неполноправного населения[647]. Вероятнее всего, это были лично свободные люди, находившиеся, однако, в зависимости от какого-либо аристократа. В отличие от граждан они имели только одно имя и могли использоваться как в личном услужении, так и в качестве воинов в дружинах аристократов. По-видимому, от etera надо отличать тех людей, которых римляне называли sodales, содалии. Римляне приравнивали их к греческим гетерам (Dig. 47, 22, 4). Они объединялись вокруг какого-либо аристократа, подчинялись ему, но не были от него лично зависимыми[648]. Наконец, в этрусском обществе отмечены рабы, которых они, видимо, называли lеθе, и какие-то люди, определяемые как lautni (женская форма lautniθa)[649]. По поводу последних существуют сомнения, были ли они вольноотпущенниками или какой-то привилегированной группой рабов. Само слово lautni связано с термином lautn — семья. Поэтому вполне возможно, что речь все же идет о вольноотпущенниках, оставшихся членами семьи на правах ее младших членов[650]. Надо заметить, что Дионисий Галикарнасский называл этрусских рабов пенестами. Так назывались рабы в греческой Фессалии, которые юридически принадлежали не отдельному рабовладельцу, а всей общине. По-видимому, в Этрурии существовала именно такая форма рабства. Но она явно была не единственной. В этрусских надписях встречается упоминание раба с указанием его владельца[651], что ясно свидетельствует о существовании индивидуального рабства.

Когда произошел переход от монархической власти к республиканским институтам, сказать трудно. Большинство надписей, содержавших титулы и названия магистратур, относятся уже к относительно позднему времени, как и подавляющее большинство этрусских надписей вообще. Поэтому говорить об эволюции этрусской политической системы довольно трудно. Но ясно, что началась она довольно рано. Первое упоминание зилата относится к концу VII в. Появилось оно на периферии этрусского мира, но это не значит, что республиканские институты родились на окраине, а только потом распространились на все этрусские города-государства. Археология показывает, что в середине VI в. был радикально перестроен, а в третьей четверти VI в. насильственно разрушен дворец в Мурло[652]. В том же веке такая же участь постигла дворцы в Аквароссе и Вейях[653]. В начале V в. был перестроен монументальный комплекс в Тарквиниях[654]. Во второй половине VI в. перестраивается центр Вей[655]. С рубежа VII–VI вв. исчезают богатейшие многокамерные аристократические гробницы, вместо которых появляются более скромные фамильные могилы[656]. Приблизительно в это же время появляется и термин spura. Видимо, в это время и начинается замена монархий олигархическими республиками. Этот процесс, видимо, был не одномоментный, и в разных городах-государствах он мог проходить в разное время. Но везде он завершился ликвидацией власти лукумона[657].

Монархия исчезла и в латинских городах, хотя как и когда это произошло, тоже неизвестно. Только по поводу Альбы Лонги существует предание, что после неожиданной смерти царя Клуилия во время войны альбанцы, находившиеся в лагере, избирают вместо него диктатора Меттия Фуфетия (Liv. I, 23, 4; Dion. Hal. III, 4, 4–5, 4). Две должности — царь и диктатор — выступают как противоположности[658]. Судя по дальнейшему рассказу, полномочия диктатора были только военными и внешнеполитическими. По-видимому, различны и источники их власти: происхождение у царя и избрание воинами у диктатора. Позже, когда последний римский царь сумел установить свою гегемонию в Нации, он имел дело не с местными царями, а с аристократическими лидерами отдельных городов. Скудные сведения о политической структуре этих городов позволяют говорить о существовании в них советов (consilia publica) или сената (senatus), где заседали «первые граждане» (primores), т. е. местные аристократы. Они же подразумеваются под словами proceres, principes, primores. Они противостояли основной массе (multitudo). Перед нами, несомненно, республики, власть в которых принадлежала узкому кругу знати, а иногда даже одному роду. Так, вероятно, сложилось в Тускуле, одном из ведущих городов Нация, бывшего долгое время соперником Рима. Однако аристократические группы, теперь оказавшиеся у власти в латинских городах, были, вероятно, другие, чем прежние, и их круг был все же более широким. В Нации, как и в Этрурии, исчезают относительно пышные гробницы старой знати, заменяясь более скромными захоронениями. В Нации также выделяются центральные города и подчиненные им поселения[659].

Таким образом, политическое развитие Этрурии и Нация шло в одном направлении — от монархии к олигархической республике. Это было временем формирования так называемого «раннего государства»[660].

Хотя политическое развитие шло в этом общем направлении, оно было далеко не прямолинейным. Очень важным фактором политической эволюции явилось появление и распространение фаланги. В фаланге создавались иные отношения между воинами, чем в дружине аристократа, и это не могло не повлиять и на отношения в мирное время. На первый план выдвигается воин, принадлежавший к «среднему классу»[661]. Однако, несмотря на широкое распространение фаланги, некоторые аристократы сохранили свои дружины, в которые входили, вероятнее всего, люди, зависимые от них — etera. Такой предводитель мог называться zilaθ eterau. Но поскольку такие дружины уже не являлись главной военной силой данного государства, их вожди порой уходили из родного города. В результате появились отряды таких «свободных» профессиональных военных, которые могли наняться на службу любому правителю или государству[662]. Конечно, в случае необходимости они могли служить и своей родине. Но главная черта таких отрядов — их полная независимость от конкретного государства. Таким был, например, отряд братьев Вибенна из Вульчи или подобная дружина рода Хаспна из Ветулонии[663]. Возможно, те добровольцы, которые принимали участие в войнах, когда их государство оставалось нейтральным, были именно такими отрядами.

Подобные дружины могли использоваться для захвата власти в том или ином городе. Порой сами граждане под давлением либо внутренних распрей, либо внешней угрозы вверяли власть единоличному правителю. Так произошло в Вейях в конце V в. до н. э., где в обстановке политической смуты, вызванной непрекращающимся распрями в аристократической среде, был избран такой властитель (Liv. V, 1, 3). Столетием раньше власть в Клузии оказалась в руках Порсенны, который сумел на некоторое время подчинить себе также некоторые этрусские города и Рим и пытавшийся подчинить себе также Наций, но потерпевший при этом поражение[664]. Около 500 г. Цере оказались под властью Тефарие Велианаса[665]. И в Цере, и в Клузии захват власти новыми правителями сопровождался перестройками городских центров. Иностранцы, в том числе римляне, порой называли таких правителей царями, но они отличались от древних царей. Их скорее надо сравнить с греческими тиранами. Тот же Тефарие Велианас, которого карфагеняне называли mlk (царь), занимал пост зилата[666]. Следовательно, формально он возглавлял республику. Сейчас раскопана гробница фамилии старинного знатного рода Велиана в Цере, относящееся к одному поколению до Тефарие. Там же имелись погребения явно зависимых от этой фамилии людей, видимо, тех же etera или, скорее, sodales. По-видимому, опираясь на них, Тефарие сумел добиться своего избрания зилатом, чтобы затем не уйти со своего поста, а продолжать править Цере[667]. Сколь долго продолжался период таких «тираний» в этрусских городах, неизвестно[668]. Но характерно, что другие этрусские города отказались помочь Вейям во время их последней войны с Римом именно под предлогом ненависти к единоличной власти, там установленной (Liv. V, 1, 6). Видимо, к рубежу V–IV вв. до н. э. в большинстве этрусских городов прочно установился республиканский строй.

Претерпевал ли подобные зигзаги путь латинских общин, неизвестно. Ведущим деятелем Тускула и даже всего Нация в последние десятилетия VI в. до н. э. был Октав Мамилий[669], претендовавший на происхождение от Телегона, сына Одиссея и Кирки (Liv. I, 49, 9; Dion Hal. IV, 45, I)[670]. Если учесть, что сам Тускул считался основанием Телегона (Ovid. Fasti III, 92; IV, 72; Sil. It. VII, 692–693), то ясно, что роль рода Мамилиев в городе была очень большой. Судя по рассказам античных писателей, Октав играл очень важную роль в жизни Тускула, но его официальное положение ни один автор не называет, предпочитая такие выражения, как princeps (первый человек) или dux (вождь), или же (в греческом варианте) известнейший — επιφανέστατος (Liv. I, 49, 9; Flor. I, 5, 1; Dion. Hal. IV, 45, 1). Только его потомок Люций Мамилий назван диктатором (Liv. III, 18, 2). Однако должность диктатора в латинских городах не имела такого чрезвычайного и всеобъемлющего значения, как в Риме. Это был просто единоличный (пожизненный или временный, неизвестно), но ни в коем случае не наследственный правитель города-государства. Возможно, положение Октава Мамилия официально оформлено не было, что не мешало его фактической власти. О существовании же дружин, наподобие этрусских, говорить, вероятно, можно. Такой дружиной являлся отряд так называемых содалиев, возглавляемый Публием Валерием. Еще раньше в Риме были такие отряды содалиев у будущего царя Тарквиния Гордого, которые они использовал для захвата власти, а затем у его сыновей[671]. И позже аристократические дружины, состоявшие из сородичей и клиентов, существовали у римлян. По-видимому, подобные «частные армии» существовали и в других латинских городах. Другим видом таких отрядов могли быть группы юношей, объединившихся вокруг не главы рода, а популярного и успешного воина, как это произошло, по традиции, в Габиях, где такой отряд сгруппировался вокруг якобы перебежавшего в Габии Секста Тарквиния (Liv. I, 54, 2). Вновь видим сходство политического развития между Лацием и Этрурией.

Существовал ли монархический период в политической истории Кампании, неизвестно. Во всяком случае, можно говорить, что там довольно рано выделяются отдельные роды, на какое-то время монополизировавшие политическую власть. Таким родом были, например, Аминеи в Капуе. Они стремились обосновать свое ведущее положение и идеологически, став вести свое происхождение от якобы пришедших с Балканского полуострова пеласгов. Это отделяло их от остального населения, позволяя еще более сплотиться.