На территории будущей Этрурии первые признаки начинающегося социального, а вместе с ним и политического расслоения проявляются уже в XII–XI вв. до н. э. В одном месте даже найдено строение, напоминающее микенский дворец[474], что может говорить о возникновении какой-то политической организации. Однако этот «дворец» просуществовал недолго, и разрыв связей с греками привел к исчезновению и этих зачатков новых форм жизни общества.

Новый виток экономического, социального и политического развития начинается уже в X в. В рамках прежней культуры бронзового века появляются новые элементы, важнейшим из которых оказывается появление новых типов поселений, в конечном итоге приведшем к возникновению города[475]. Сначала, как кажется, появляются отдельные очаги новых поселений, а затем эта «мода» все шире распространяется в Этрурии, Нации и Кампании. Археология прослеживает, как в очень удобном месте на хорошо защищенном и орошаемом близлежащей рекой плато в Южной Этрурии, где уже существовало небольшое поселение бронзового века, появляется ряд небольших деревень, состоявших из нескольких хижин, которые уже много позже объединяются в единое поселение, ставшее городом Тарквиниями. Возможно, однако, что эти деревни уже с самого начала были довольно тесно связаны друг с другом[476]. Так же развивались и другие места Южной Этрурии. Большинство таких поселений возникали на месте существовавших в бронзовом веке (как, например, те же Тарквинии)[477], но некоторые в конце бронзового века были покинуты жителями, и их новая жизнь началась после некоторого периода запустения уже в начала железного века. Можно говорить, что эти поселения, как, по-видимому, Вейи, возникали практически на девственной почве без связи с предшествующими[478]. Третий вариант возникновения значительного поселения, позже ставшего городом, может быть, представляет Цере. Прежде цветущие поселения конца бронзового века в этом районе (вероятно, в связи с кризисом бронзовой экономики) были покинуты, и в IX в. население концентрируется в наиболее удобном и защищенном месте, частично поглотившим ранее существовавшие мелкие поселки[479]. Этот процесс синойкизма сопровождался определенными изменениями в социальной структуре Этрурии. Могилы, в которых хоронились жители этих деревень, уже показывали явное разделение по богатству и престижу инвентаря, что доказывает выделение какого-то господствующего слоя[480]. Однако жилые дома (по существу, еще хижины) в этих поселениях совершенно одинаковы, и нет никаких намеков на появление какого-либо вида дворца. Нет и указаний на существование помещения для совета или площади для народного собрания[481]. Можно, вероятно, говорить, что здесь уже выделяется родовая аристократия, обладающая явно и общественным престижем, но ее ведущее положение в обществе еще не легализовано. Другой очаг подобного развития находился в Северной Этрурии, в районе с наибольшими рудными богатствами[482]. Их разработка, видимо, стала толчком к ускорению социальной дифференциации. Здесь, как и в некоторых местах Южной Этрурии, отдельные поселения были покинуты в конце бронзового века и вновь заселены в начале железного, как произошло с Популонией[483].

С рубежа тысячелетий Тирренская Италия, как и весь Апеннинский полуостров, входит в железный век. Сама Этрурия, особенно ее северная часть, а также остров Эталия у ее берегов были богаты металлами, в том числе медью и сереброносным свинцом. Но особенно она прославилась железными рудами, которые начали добывать и обрабатывать довольно рано[484]. В Этрурии активно развивается ремесло, а главными потребителями ремесленной продукции становится местная знать, которая все более выделяется в этрусском обществе. Естественно, что не все районы обладали природными богатствами более или менее равномерно, что и привело к интенсификации взаимного обмена. Металлические богатства Этрурии привлекали и соседей. Уже довольно рано (не позже IX в.) устанавливаются связи Этрурии с Сардинией. Этот остров тоже был богат минеральными ресурсами, и там развивалась своеобразная так называемая нурагическая культура, с носителями которой активно контактировали этруски. В основном это были жители Северной Этрурии, и важнейшим центром этрусско-сардинских связей стали Популония и Ветулония. В Популонии, возможно, даже жили сардинские ремесленники[485]. Этруски установили контакты также с Корсикой, и их центром являлась та же Популония. По-видимому, отражением этих контактов и роли в них Популонии стала легенда об основании этого города корсами, прибывшими в Этрурию (Serv. Аеп. X, 172). Популония в это время вообще становится наиболее значительным центром Северной Этрурии. Уже для IX в. можно говорить о выделении военной аристократии, а в следующем столетии городское поселение уже занимает площадь до 180 га, что сравнимо с городами Южной Этрурии[486].

Возможно, что и финикийские торговцы прибывали в это время к этрусским берегам. Во всяком случае, о торговле с финикийцами около 800 г. говорить уже можно. Финикийцы привозили в Этрурию в основном предметы роскоши, изготовляемые не только в самой Финикии, но в еще большей степени в окружающем регионе, в том числе в Египте[487]. Это еще более усиливало социальное развитие. С другой стороны, неминуемо возникало острое соперничество между отдельными поселениями и их лидерами, что заставляло такие поселения объединяться, создавать объединенные поселения довольно значительного размера в наиболее защищенных местах, особенно на вершинах холмов, и ради общей защиты окружать себя стенами[488].

Появляются первые поселения городского типа, которые в науке сейчас предпочитают называть протогородами. Этот процесс начался приблизительно в X в., т. е., как это ни парадоксально, тогда, когда, по некоторым расчетам, этруски и помещали начало своей истории[489]. Протогорода приблизительно в 30 раз превышают своими размерами предшествующие поселки[490]. Одним из первых (если не первым, по крайней мере, по традиции) таких протогородов были Тарквинии. В IX–VIII вв. этот процесс ранней урбанизации (или протоурбанизации) интенсифицируется. На примере Вей видно, как небольшие поселения на хорошо защищенном плато, возникшие в IX в., в следующем столетии объединяются в более крупную единицу[491]. Начиная с приморской зоны, поселения протогородского типа все более распространяются во внутренние районы Этрурии, особенно ее южной части[492]. В этих протогородах уже ясно выделяется аристократия, организованная по родовому принципу. Вокруг глав семейно-родовых групп объединяются другие члены общества, не относившиеся к родовой элите. Каждая такая семейно-родовая группа не только имела свой участок некрополя (или даже собственное кладбище), но и селилась в определенном районе протогорода[493]. Можно, по-видимому, говорить, что поселение становилось объединением таких районов, каждый из которых являлся опорой определенного аристократического рода. Важнейшим долгом знати по отношению ко всему обществу стала его защита. Недаром в погребальном инвентаре мужских могил важнейшим показателем высокого положения погребенного становится оружие, особенно шлем[494].

Приблизительно в это же время подобные процессы протекали и в Нации[495]. В самом начале I тысячелетия до н. э. здесь возникает множество поселений, в том числе и в районе Альбанских гор[496]. Другие поселения создаются ближе к морскому побережью и непосредственно на этом побережье. К ним, в частности, относится поселение на месте будущего Лавиния, история которого прослеживается непрерывно с X в.[497] Историческая память сохранила воспоминания о нескольких десятках латинских поселений[498]. Плиний (III, 67–68) упоминает большое количество oppida, т. е. укрепленных городков, два из которых (Сатурния и Антиполь[499]) находились на территории будущего Рима. Наряду с ними он называет народы — populi. Если, перечисляя oppida, энциклопедист упоминает только их названия, то populi характеризует как альбанские. Возможно, что различие между ними заключалось в том, что «народы» были уже объединены в союз, о котором речь пойдет позже, а «городки» сохранялись как совершенно независимые единицы[500]. Дионисий (III, 31, 4) говорил о тридцати колониях, выведенных Альбой. Oppida Плиния и выведенные Альбой πόλεις Дионисия — явно одни и те же поселения[501]. Но существовала ли какая-то разница в их внешнем виде и общественно-политической структуре «городков» и «народов», неизвестно. Пока можно говорить, что в этих поселениях нет следов социальной стратификации. Выделяется только глава рода, вокруг которого объединяются его сородичи. Это явно были родовые поселки со сравнительно небольшим числом жителей. В некоторых поселках могли жить два или даже более родов, и каковы могли быть отношения между ними, неясно[502]. Судьба поселений Лация была различна. Большинство их с течением времени, как подчеркивал Плиний, исчезло, так что ничего, кроме их названий память не сохранила. Это могло быть связано как с передвижением населения в более на тот момент благоприятные для жизни места, так и с объединением мелких деревень в более крупные объединения, т. е. с синойкизмом

На основе синойкизма возникают латинские протогорода. Численность их населения возрастает. Если деревни населяло в лучшем случае несколько десятков (но едва ли больше сотни) человек, то население протогородов исчисляется сначала сотнями, а затем и тысячами жителей. Одним из таких протогородов была, вероятно, Альба Лонга[503]. Она играла значительную роль, располагаясь на коммуникациях, связывавших Южную Этрурию с Кампанией[504]. Расцвет Альбы Лонги падает на IX и VIII вв. В это время в районе Альбанских гор наблюдалось (по крайней мере, на нынешнем уровне археологических исследований) самая большая плотность населения в Лации[505]. Не исключено, что в это время она играла роль центра целого союза латинских поселений. Недаром сохранилось предание о существовании тридцати «альбанских народов», многие из которых позже исчезли из истории. Исчезла и сама Альба Лонга. Письменная традиция связывает разрушение Альбы Лонги с деятельностью римского царя Тулла Гостилия в первой половине VII в. (Liv. I, 29: Dion. Hal. III, 31). Археологи в настоящее время констатируют прекращение захоронений в альбанском некрополе веком раньше[506]. Но поскольку раскопки в этом районе еще продолжаются, твердо говорить о несоответствии письменных и археологических источников о времени исчезновения Альбы Лонги пока невозможно. Существует предположение, что Альба Лонга в это время потеряла свое экономическое значение[507]. Обращает на себя внимание, однако, тот факт, что приблизительно в то же время, когда прекращаются известные в настоящее время захоронения в Альбе Лонге, начинается расцвет других латинских поселений, расположенных уже не столько на горах, сколько на равнине или боле низких холмах, в том числе Тускул, Лавиний и некоторые другие[508]. Это может свидетельствовать о передвижении центров экономического и политического развития, что не помешало той же Альбе Лонге сохраниться как важный (может быть, самый важный) религиозный центр. Среди городов, чье экономическое значение выросло, были Габии, которые как город сохранились на многие века. Уже в первой половине VIII в. Габии являлись значительным центром, поддерживавшим активные связи с внешним миром и, вероятно, пользовавшимся престижем во всем Лации[509]. На берегах Тибра в хорошо защищенных местах на холмах возникли такие протогорода, как Крустомерий и Фикана[510]. На морском побережье значительным центром становится Сатрик[511].

И в Этрурии, и в Лации происходят важные экономические изменения. Наряду с пастушеством все большее значение приобретает земледелие. Почва Этрурии такова, что она сравнительно быстро заболачивается, и это требует применения дренажной системы[512]. Ее масштабы, конечно, несравнимы с системами каналов Египта и Месопотамии, но все же необходимость ее поддержания в постоянно работающем состоянии требовало создания прочной политической организации, и это наряду с рудными богатствами способствовало более быстрому политическому развитию. Почва Лация была не менее плодородна. В некоторых случаях она тоже требовала дренажа, хотя, может быть, и в меньшей степени, чем в Этрурии. Плодородие давало возможность вести относительно интенсивное земледелие, выращивая пшеницу, полбу, ячмень, горох[513]. Другим важным продуктом являлась соль. Соль доставлялась с севера, и «соляная дорога» в не меньшей степени, чем «железная», стала осью, вдоль которой шло интенсивное социально-экономическое, а с ним и политическое развитие. На пересечении «соляной» дороги с Тибром, по которому шла активная речная торговля, и возник Рим[514]. Добыча и использование соли сыграли значительную роль и в развитии этрусских городов, в частности Тарквиний[515]. Развивалось ремесло, в том числе металлообработка и керамическое производство, переставшее быть домашним и превратившееся в дело специалистов[516]. Домашним делом было прядение шерсти и ткачество, чем занимались женщины, в том числе даже аристократки[517].

Приблизительно в это же время начинается урбанизация Кампании. Здесь также поселения протогородского типа превращаются в настоящие города. Значительным центром становится Капуя, где поселение городского типа площадью до 200 га, поглощающее небольшие ранее существовавшие поселки, восходит, по крайней мере, к IX–VIII вв.[518] Сами поселки, несомненно, существовали уже в X в., а некоторые даже еще в бронзовом веке. Начиная приблизительно с IX в., эти поселки, по-видимому, родового типа начали сливаться в единую агломерацию, из которой в конечном итоге и развился город[519]. Веллей Патеркул (I, 7, 2–4) датирует основание Капуи этрусками приблизительно 800 г. При этом он оспаривает мнение Катона, относившего создание этого города к много более позднему времени. Сам историк был по происхождению кампанцем[520], и уже одно это обстоятельство подвигает ученых больше доверять ему, чем Катону[521]. Дата Патеркула хорошо коррелируется с результатами археологических исследований[522].

Другим важным центром является город, чье древнее название неизвестно, и его называют по современному поселению Понтеканьяно[523]. Первое поселение, как можно судить, правда, не по самому поселению, а по некрополям, здесь возникло не позже IX в. На рубеже VIII–VII вв. возникающее городское поселение поглотило небольшие окружающие поселки[524]. Этот город, как и Капуя, вступил в тесные контакты с поселившимися в Кампании греками[525]. Возможно, что от греков местная аристократия заимствовала определенный способ погребения (сожжение и захоронение пепла в дорогом бронзовом котле), выделяющий знать из общей массы городского населения. Начиная со второй четверти VIII в., города появляются и во внутренних частях Кампании. Урбанизация Кампании имела свои особенности, определяемые неоднородным составом ее населения. Города, в принципе этрусские, включали в себя значительный неэтрусский элемент. Так, в окружении Понтеканьяно мелкие, явно сельские поселения были населены гирпинами, проникшими в этот регион из горных областей Центральной Италии[526]. Но и часть населения самого Понтеканьяно тоже было неэтрусским[527]. Смешанными в этническом отношении, но все же со значительным этрусским элементом были Помпеи[528]. Наряду с такими городами возникают и авзонские городские общины, как, например, Нола, возникшая к концу VIII в.[529]

Все экономические, социальные и политические процессы (а также, хотя, видимо, и в меньшей степени, культурно-религиозные) резко убыстрились в результате внешнего импульса. Довольно рано Тирренская Италия привлекла внимание финикийцев. Не позже IX в. до н. э. финикийцы начали обосновываться на Сардинии. Здесь тоже были залежи железа, но также еще и серебра, что весьма привлекало финикийцев. На берегах южной части острова появляются финикийские колонии[530]. Может быть, они стали базой, откуда ханаанские торговцы распространили свою активность и на противолежащие берега Италии. Непосредственно на Апеннинском полуострове финикийских колоний не было, но включение его части в сферу действий и влияний финикийцев несомненно. Финикийцы оказали определенное влияние на этрусков, что доказано распространением в этрусской среде изделий, особенно престижных, восточного происхождения, в том числе урартских и сирийских. В этрусской архитектуре, и дворцовой, и даже погребальной, обнаружены следы восточного влияния[531]. Несомненно восточное воздействие на ювелирное искусство этрусков[532]. В нижнем течении Тибра на месте будущего Рима финикийцы, по-видимому, основали святилище Мелькарта, воспринятого местными жителями как Геркулес, и это святилище стало опорным пунктом их торговли в этом регионе[533]. Другим их опорным пунктом стали Питекуссы, где, как об этом уже говорилось, финикийцы сосуществовали с греками.

При всей значимости действий финикийцев, гораздо большую роль в развитии Тирренской Италии сыграли греки. Уже в IX — первой половине VIII в., т. е. еще до начала Великой греческой колонизации, в местных могилах появляется греческая керамика[534], а довольно скоро ей стали подражать и туземные мастера, удовлетворяя растущий спрос знати на престижные предметы греческого импорта. Это свидетельствует о наличии предколонизационных связей между греками и местным населением. С другой стороны, такие связи были возможны, если и местные партнеры эллинов были к ним готовы. Можно говорить, что не позже IX в. местная аристократия оказалась заинтересованной в контактах с эллинами, как, впрочем, и с финикийцами. Ведущую роль в этих контактах играли сначала Тарквинии, к которым позже присоединились Цере и Вульчи[535]. На морском берегу начали возникать первые гавани, явно облегчавшие осуществление этих контактов, а между этими гаванями и городскими (или протогородскими) центрами начали строить специальные дороги, используя иногда удобные речные пути[536]. Возможно, в то время эти контакты были еще спорадическими. В этот период, вероятно, это были не столько регулярные торговые связи, сколько обмен дарами[537]. Поэтому-то и греческие и восточные вещи находятся в основном в могилах местной знати, а сами вещи являлись в первую очередь предметами роскоши и престижа. Надо заметить, что и начавшая, по-видимому, во второй половине VIII и особенно в VII в. распространяться письменность тоже сначала воспринималась как символ престижа, и первоначальные этрусские надписи встречаются только на дорогих вещах[538]. Символом престижа стало и потребление вина[539]. Судя по отсутствию до сих пор каких-либо следов греческого импорта (или местных имитаций эллинских вещей) в Ветулонии, Популонии и других центрах Северной Этрурии[540], непосредственно связанных с островом Эталией и ее богатыми железными рудами[541], в этот период греки сумели, по-видимому, установить прямые контакты с островом, минуя северо-этрусские города[542].

Контакты стали постоянными и все более интенсивными с созданием в Кампании подлинных греческих колоний — сначала Питтекусс, а затем Кимы[543]. Спорадический обмен уступил место нормальной торговле[544]. Как уже говорилось, кампанские греки поддерживали активные связи с латинами и этрусками. Недаром именно халкидский вариант греческого алфавита стал основой и этрусской, и латинской азбуки. Едва ли случайно, что железо, ранее очень редко встречавшееся в Этрурии и Лации, именно со второй половины VIII в. становится основным материалом для изготовления оружия и даже некоторых сосудов[545]. В огромной степени под греческим влиянием стало развиваться местное, особенно этрусское, искусство и художественное ремесло. Для изготовления и художественной, и повседневной керамики этрусские гончары под греческим влиянием начали использовать гончарный круг[546]. Этрусская вазопись начала входить в общий культурный круг, определяемый искусством Эллады. Сначала речь шла о позднегеометрическом искусстве. Когда же эллинское искусство вошло в ориентализирующую фазу, то в Этрурии и Лации началась ориентализирующая эпоха.

Ориентализирующая эпоха, начало которой в Тирренской Италии археологи датируют последней третью или третьей четвертью VIII в. до н. э.[547], была временем радикальных изменений в этом регионе. Контакты с греками, сначала халкидянами, чьей колонией была Кима, а затем коринфянами, которые в большой степени оттеснили эвбейцев от западной торговли и на некоторое время стали главными представителями эллинства в Этрурии и в меньшей степени в Лации, резко убыстрили ход исторического развития этих областей. Развитие ремесла и торговли, концентрирующихся преимущественно в протогородах, привело к превращению последних в настоящие города[548]. Основными очагами этого развития явились в Кампании район Понтеканьяно[549], в Лации — некоторые внутренние районы (Пренесте, Габии) и нижняя долина Тибра, в Этрурии — этрусский берег нижнего Тибра, прибрежные районы Южной Этрурии и богатый рудами район в северной ее части. На юге Этрурии возникают такие города, как Вейи, Цере, Тарквинии, Вульчи, на севере Ветулония и Популония. Важным моментом в трансформации протогородов в подлинные города стало появление уличной сети и аристократических особняков дворцового типа. Так произошло, например, в Вейях, начиная с середины VII в. И в тех же Вейях, и в Цере, начиная с этого же времени, каменные дома заменяли прежние хижины[550]. В некоторых городах, как, например, Вейи, появился отдельный ремесленный квартал[551]. Стали строиться оборонительные стены[552]. В городах и рядом с ними начали возводиться храмы[553].

В археологическом плане на этрусской территории это стало переходом от виллановской культуры к собственно этрусской[554]. В приморских районах Этрурии этот процесс начался в VIII в., причем сначала в Южной, а несколько позже в Северной Этрурии[555]. Во внутренних районах Этрурии города возникли в более позднее время — в VII или даже VI в. до н. э. Эти города становятся центрами сравнительно небольших государственных образований — городов-государств. Так, Тарквинии с самого начала возникли как центр всего окружающего района[556]. Создается их территориальная структура. На территории каждого такого города-государства возникают поселения нескольких типов: собственно город, являющийся столицей данного государства и дающий название всему образованию; более мелкие поселения в его ближайшей округе, имеющие не только экономическое, но и стратегическое значение, еще более мелкие на периферии города-государства и, наконец, совсем небольшие. Последние были небольшими деревнями или родовыми поселками, возглавляемыми местными аристократами[557]. Наличие роскошных гробниц с богатым инвентарем ясно говорит о существовании могущественной и богатой знати[558]. Аристократы возглавляли мощные родовые общины, используя их возможности для своего обогащения и укрепления своей власти. Важной частью жизни являлась война, и аристократия являлась в то же время военной знатью. Недаром ритуальное оружие становилось символом власти и престижа этрусских аристократов[559].

В Кампании также все яснее выделяется аристократия. В некрополях, выведенных за пределы собственно городов, выделяются особые участки, резервированные за местной знатью. Эта знать и своим двухчленным именем, и даже способом погребения отличается от остального населения. Правда, погребения местных аристократов здесь более скромные, чем в самой Этрурии, но их отличие от остальных захоронений столь велико, что можно смело говорить о господстве знати в кампанских общинах[560]. Важнейшим этрусским центром в этой области становится Капуя. Капуя, расположенная в непосредственной близости от греческих колоний, рано установила контакты с эллинами и испытала значительное эллинское влияние. В огромной степени именно под этим влиянием там на рубеже VII–VI вв. произошла радикальная трансформация поселения, и в частности возникла новая система улиц по ортогональному плану, какой в то время стал появляться и в греческих городах Запада. Появились храмы и настоящие каменные дома, заменившие прежние хижины. Несколько позже строятся городские стены. Эта трансформация не связана с появлением нового населения, а является результатом исключительно внутреннего развития[561]. Вокруг некоторых городов, особенно во внутренней части области, возникают авзонские поселения. Вероятнее всего, можно говорить об их подчинении этрусскому городу. И кампанские этруски, и авзоны устанавливают контакты с Сардинией, а через нее с Южной Испанией. Вероятно, более активную роль, чем сами кампанцы, в этих контактах играют финикийцы, обосновавшиеся на Сардинии. В туземных поселениях также активизируется процесс социального расслоения, в результате чего там появляется местная аристократия[562]. Важным показателем социального развития авзонского общества становится появление письменности.

В Лации, начиная с IX, и особенно во второй половине VIII в. тоже наблюдается распад относительно эгалитарного общества и выделение местной аристократии, отличающейся своим богатством от остального населения[563]. В некоторых местах, как Ланувий, Крустомерий, Сатрик, появляются камерные гробницы, подобные этрусским, хотя и меньшего размера[564]. Только в Пренесте, который, вероятно, находился в более тесных, чем другие латинские города, связях с этрусками, местные гробницы VII в. могут сравниться с этрусскими[565]. Пренесте, расположенный на пересечении важнейших путей, связывавших Этрурию с Кампанией и внутренние районы Лация с побережьем Тирренского моря, в VII в. превратился в один из самых важных центров всего региона и довольно богатый город[566]. Такая связь и богатство пренестинской аристократии подчеркивается находкой в Пренесте золотой фибулы с древнейшей латинской, но сделанной по этрусскому образцу, надписью[567]. На территории Рима возникает некрополь на Эсквилине, в котором, в частности, хоронятся представители знати, в могильном инвентаре которой представлен этрусский и греческий импорт, а также престижное вооружение, в том числе колесницы[568]. По-видимому, именно знать со своими дружинами составляет войско. Войско это в основном пешее, но возглавляется оно аристократом, едущим на колеснице[569]. Остатки таких колесниц найдены в эсквилинском некрополе. Сделанные в разных местах, в том числе в Габиях, находки миниатюрных копий оружия говорят о существовании таких дружин. Одновременно строятся стены[570]. В частности, не позднее 20-х гг. VIII в. до н. э. появляется стена на склоне Палатина[571]. В VII–VI вв. монументальными стенами окружается Лавиний. Тогда же подобные стены появились в Фикане, Ла Рустике (современное название) и ряде других поселений Лация[572]. Приблизительно одновременно со строительством стен прежние хижины заменяются каменными домами[573]. Не позже VII в. появляется латинский алфавит, в следующем веке уже принявший стандартный характер[574].

В Лации тоже создаются города-государства, хотя их территориальная структура, кажется, несколько отличается от этрусской. Латинская аристократия концентрируется непосредственно в городе. В Габиях был открыт дворец, похожий на этрусский, расположенный внутри городских стен[575]. Похожее, но меньшего размера здание обнаружено в Фикане[576]. Остатков аристократических имений вне собственно городской территории археологи пока не нашли. Об этом молчит и письменная традиция. Как и в Этрурии, поселения Лация были разного размера, но, по крайней мере, некоторые из небольших поселений все же являлись независимыми городами-государствами[577]. Правда, они часто являлись объектом агрессии более значительных и сильных соседей и постепенно, по-видимому, были поглощены ими, потеряв свою самостоятельность, хотя и сохранились как города второстепенного значения. Этот процесс поглощения мелких центров более крупными при сохранении городского характера подчиненных поселений хорошо виден на примере римской экспансии, но об этом речь пойдет позже.

Можно, по-видимому, говорить, что ориентализирующая эпоха была временем возникновения в Тирренской Италии государства как политического института[578]. Разумеется, это не означает, что вся территория этого региона представляла сеть первоначальных государств. В Этрурии, как говорилось выше, государственность распространялась сравнительно постепенно с юга на север и от тирренского побережья во внутренние районы. В Лации вне городов-государств оставались районы, где таковых еще не было.

Схожую эволюцию прошли сабинские общины левого берега среднего и частично нижнего течения Тибра. В этом районе в конце бронзового века, как и во многих других местах Тирренской Италии, были покинуты прежние поселения, и новые стали возникать уже в новых условиях. На хорошо защищенных холмах появились сначала небольшие поселения, которые в VIII в. стали превращаться в относительно обширные протогорода. Так, например, Куры, которые считались центром всего этого района, превратились из скромной деревни площадью не более полутора га в укрепленное поселение размером в 25–30 га. Это же относилось и к другим поселениям, как Эрет, Требула или поселение, известное только под современным названием Колли Баллоне. Большую роль в развитии этих поселений сыграл контроль над Тибром и соляной дорогой, ведущей из Этрурии к нижнему течению Тибра и далее в Кампанию. Несколько позже сабинские протогорода стали превращаться в настоящие города, хотя темп этого превращения, насколько можно судить на нынешнем уровне наших знаний, отставал от такого же процесса в латинских и этрусских общинах. В сабинских общинах, испытывавших несомненное этрусское влияние, также выделяется аристократия, используется письменность и, по-видимому, тоже можно говорить о возникновении примитивной государственности[579]. Здесь тоже, по-видимому, можно говорить о возникновении примитивной государственности[580].