Этруски имели явно богатую мифологию, от которой до нас дошли только жалкие остатки. Как и у многих других народов, их рассказы начинались с космогонии, после чего уже происходил переход к человеческой истории вообще, а затем к истории уже собственно Этрурии. По утверждениям этрусков, вся история мира разделена на двенадцать периодов по тысяче лет, называемых «домами», из которых первые пять были заняты творением мира, а шестой — созданием человека, и только после этого начинается собственно история, которая должна продолжаться шесть тысяч лет (Plut. Sulla, 7; Censorin. 17, 5–6; Suda v. Τυρρηνία). Началась ли история Этрурии сразу же после начала человеческой истории или нет, сказать трудно. До нас дошло так называемое «пророчество Вегойи», приписанное мифической лазе (нимфе) Вегойе (или Бегое)[385] и обращенной к некоему Аррунту Вельтумну[386]. Этот текст дошел в сочинениях римских землемеров[387] и не имеет никакой даты, что и вызывает споры среди исследователей. Различные ученые датируют его от III в. до н. э. до VI в. н. э.[388] Сейчас считается более или менее приемлемой дата 91 или 88 г. до н. э.[389] Но в любом случае ясно, что само это пророчество отражает древнейшие представления этрусков о развитии мира[390]. Согласно этому пророчеству, верховный бог, который в латинском тексте назван Юпитером, а его этрусское имя было Тиния, после отделения моря от неба[391] потребовал себе землю Этрурии. Далее рассказывается о стремлении бога ограничить людскую алчность, для чего было проведено измерение и межевание полей и определены границы. Своеобразием этрусской мифологии было разделение истории каждого народа, включая самих этрусков, на различные века разной продолжительности[392], в каждом из которых повторялся один и тот же цикл — от «золотого века» к упадку и крушению (Plut. Sulla 7; Cens. De die natalis 17, 5–6; Suda v. Τυρρηνία). Нет никакого сомнения, что перед нами остатки этрусской мифологии[393].

Не вдаваясь сейчас в детали всех этих представлений этрусков о мировой и собственной истории, надо отметить важный аспект этих представлений: земля Этрурии — это земля верховного бога Тинии. В дошедшем до нас тексте нет упоминаний о сотворении человека, и некоторые ученые полагают, что соответствующий пассаж был пропущен при помещении текста в сочинение землемеров, поскольку их интересовало именно этрусское представление о разделе земель и его нарушениях. Но совсем не исключено, что этот пассаж не интересовал и автора оригинального текста, ибо ему было важна принадлежность верховному богу именно Этрурии, и с его требования этой земли себе и начинается этрусская история. Тиния, однако, не ограничился требованием себе Этрурии. Он произвел измерение и раздел земель, определил границы, а это все — признаки гражданского общества. Верховный бог, таким образом, выступает создателем гражданского порядка в Этрурии. В тексте пророчества, кроме замены этрусского бога на римского Юпитера, нет никаких признаков греческого или римского влияния. Идея цикличности исторического процесса свойственна представлениям многих народов и философов. Все же этрусские представления выглядят оригинально. Уже многократное повторение движения от «золотого века» к упадку и гибели, столь выразительно подчеркнутое, которое невозможно избежать, свойственно именно этрускам. Не менее оригинально выглядит и утверждение о различном количестве таких веков, присущем каждому народу, государству, городу (Cens. De Die natalis XVII, 5–6). Все это ясно говорит о собственно этрусском представлении о ходе истории. И в начале этой истории, именно истории Этрурии, стоит верховный бог[394].

Этруски сознавали свое этническое и культурное единство, как и свое отличие от соседей. Но существовал ли у них миф о своем происхождении и, соответственно, своем эпониме, сказать трудно. Дионисий Галикарнасский (I, 30, 3) говорит, что этруски называли себя расеннами по имени Расенны. Историк называет его ήγεμών. Поскольку это слово довольно многозначно, обозначая разные виды вождя, то уточнить положение Расенны едва ли возможно. Но важно, что Дионисий говорит о нем как об одном из вождей (των ήγεμόνων), называя его неким, каким-то (τινός). Это резко отличает Расенну от других мифологических персонажей, с которыми связано основание ряда италийских городов или происхождение того или другого народа[395]. Если в большинстве случаев такими основателями считаются греческие или троянские герои, оказавшиеся на Западе после Троянской войны, или их потомки, то Расенна — лишь один из «предводителей» народа. Этот полный отказ от связи с Троянским циклом говорит об архаичности мифа о Расенне. Некоторые этрускологи настаивают, что название «расенна» как обозначение всего народа — позднее[396]. Если это так, то возникает вопрос, каким образом, почему и когда персонаж архаического мифа превратился в эпонима всего народа. Возможно и другое, противоположное, толкование. Уже давно была высказана мысль, что сам термин этимологически связан с названием ретов[397]. Как говорилось ранее, сейчас этрусский язык включают, хотя пока и очень осторожно, в языковую семью, в которую входил и ретский язык. Может быть, «расенна» как раз и было древним названием, которое позже превратилось в политический или этнополитический термин? В таком случае Расенна мог быть древним героем, воплощавшим в мифе этрусскую этническую общность. Если принять такую гипотезу, то надо признать, что до Дионисия дошли (по-видимому, через цепь неизвестных посредников)[398] какие-то довольно неясные отголоски древнего этрусского мифа. Позже, когда и сами этруски, по крайней мере, частично приняли версию о своем лидийском происхождении, они могли отождествить своего Расенну с геродотовским Тирреном.

Косвенным подтверждением предположения об архаичности мифа о Расенне является сравнение его персонажа с фигурой, более известной греко-римским авторам — Тархоном[399]. В отличие от Расенны, о котором писал только Дионисий, Тархон неоднократно появляется в сочинениях античных писателей. По-видимому, тогда, когда эти писатели обратили внимание на этрусскую мифологию для объяснения происхождения народа, миф о Тархоне был жив, а сказание о Расенне ушло далеко на задний план.

В греческой литературе Тархон впервые появляется в поэме «Александра». Ее автором называют Ликофрона из Халкиды, поэта второй половины IV — первой половины III в.[400] Однако вопрос об авторстве этой поэмы довольно сложен. Поскольку стиль поэмы довольно сложен и порой темен[401], то филологи по отдельным намекам пытаются точнее определить время ее создания и, соответственно, ответить на вопрос, является ли ее автором именно этот Ликофрон[402]. По этому поводу были высказаны различные точки зрения, которые можно свести к трем позициям: 1) вся поэма является произведением халкидского поэта; 2) поэма была написана только во II в. (во всяком случае, не раньше); 3) поэма в целом принадлежит Ликафрону, но позже в нее были вставлены значительные куски более позднего происхождения, при этом в более поздних прибавлениях оказывается фрагмент с упоминанием Тархона (1248–1249)[403]. Но надо отметить, что в начале III в. различные италийские легенды уже довольно широко проникли в эллинистический мир и поэтому вполне могли быть использованы самим Ликофроном[404]. Поэтому представляется, что сведения о Тархоне вполне могли дойти и до Ликофрона, так что можно считать этот фрагмент принадлежавшим самому Ликофрону. В таком случае можно говорить, что восточные греки уже знали о Тархоне в начале III в. Считается, что источником всех знаний Ликофрона об Италии был Тимей[405]. На сообщения этого историка могли наложиться и какие-то местные сведения: ведь Ликофрон был родом из эвбейской Халкиды и прожил там значительную часть своей жизни, а в Халкиде мог сохраниться старинный интерес к западным делам. Из римских писателей первым Тархона назвал Катон в своих Orignes (Serv. Aen. X, 179).

И Ликофрон, и Катон включают Тархона в греческую мифологическую систему. У Ликофона Тархон и Тиррен названы рожденными из Геракловой крови, т. е. явно братьями. Для Катона Тархон являлся потомком Тиррена (Tyrrheno oriundem). У Стефана Византийского (ν. Ταρκώνιον) сохранился вариант сказания, делавший Тархона сыном Телефа, т. е внуком Геракла. Не исключено, что этот вариант восходит к этрусскому мифу, который противопоставлял отделенное, через цепь посредников — лидийских царей Гераклидов, происхождение Тиррена и Тархона от Геракла более близкому происхождению главного героя от популярной во всем античном мире, в том числе и в Этрурии, фигуры Геракла. Во всяком случае, миф о Тархоне стал частью греко-римской мифологии. Как он включался в нее, сказать трудно. Ликофрон ограничивался упоминанием Тархона и Тиррена, сообщение Стефана очень краткое и не дает никаких подробностей. От рассказа Катона сохранилось только упоминание Сервия, да и то в связи с основанием Пизы, а не Тарквиний.

Как кажется, наиболее адекватно этрусский миф о Тархоне передал Страбон (V, 2, 2). Отдав дань уже укоренившемуся представлению о Тиррене как о первопредке этрусков, он затем перешел к Тархону. По его словам, Тиррен основал (εκτισεν) двенадцать городов, т. е. все города собственно Этрурии, но их ойкистом (οικιστήν) он назначил (έπιστήσαν) Тархона. Не совсем понятна разница между основанием городов и назначением другого человека их основателем. Вероятно, то ли сам географ, то ли его источник пытался соединить уже ставшую почти канонической греческую версию о Тиррене с этрусским сказанием о Тархоне. Страбон отмечает, что по имени Тархона был назван город Тарквинии. Этот миф (Страбон употребляет слово μυθεύουσι) — явно тарквинийского происхождения[406]. Страбон передает миф о рождении Тархона седым как знаке его необыкновенной мудрости. Неслучайно с Тархоном связано явление пророка (или демона) Тага, продиктовавшего Тархону книги, ставшие основой так называемой «этрусской дисциплины», т. е. учения о богах, ритуалах, судьбах людей, гаданиях, мерах для отвращения гнева богов (Lyd. De ostent. 2, 6)[407]. Эта связь подчеркнута одной важной деталью. По преданию, Таг родился младенцем, но в течение одного дня взрослел и к вечеру стал седым, а Тархон был из-за своей мудрости седым с самого рождения. Иногда Тархона считали вообще первым авгуром[408]. Ему приписывали основание ряда городов и в самой Этрурии, и в долине Пада. Более того, ему приписывалось основание всего этрусского двенадцатиградья. Но в наибольшей степени он был, естественно, связан с Тарквиниями, эпонимом которых являлся. Тарквинии считались древнейшим городом Этрурии и претендовали на первенство во всей стране. По-видимому, выдвижение Тархона на первый план связано с этим стремлением Тарквиний к гегемонии в Этрурии[409].

Такое стремление оказывается еще более ясным в ходе дальнейшего повествования Страбона. Страбон пишет, что сначала все этруски находились под властью одного вождя (ένι ήγεμόνι) и тогда достигли могущества, но затем под давлением соседей их единство (σύστημα) распалось на города, что и заставило их заняться пиратством. Это утверждение содержится в том же пассаже, что и упоминание о Тархоне как ойкисте и мудреце. Едва ли под σύστημα надо подразумевать Этрусский союз, известный в V–IV вв. до н. э. Σύστημα противопоставляется πόλεις. Из текста Страбона видно, что эти πόλεις — не те города, ойкистом которых был Тархон, а более поздние города-государства Этрурии. Исторический Этрусский союз был союзом именно городов-государств. Поэтому σύστημα — это то идеальное состояние этрусского общества, когда существовало единое государство, у истоков которого стоял Тархон. Эта картина абсолютно не соответствует историческому развитию Этрурии, и ее оправданием может быть только тарквинийский миф: все было прекрасно, пока город Тархона стоял во главе всей страны.

Тархона связывают и с предприятием Энея. Эта связь появилась уже у Ликофрона и была развита Вергилием. Когда Эней со своими спутниками высадился в Италии, то Тархон по его просьбе выступил ему на помощь и принял активное участие в войне, в которой на противоположной стороне сражался нечестивый правитель Цере Мезенций, причем в этой войне сам Тархон погиб (Verg. Aen. X, 153–163; 290–303; XI, 184–203; 725–835). Таким образом, фигура Тархона появляется в легендах, связанных с предысторией Рима. Существует предположение, что связь с этими легендами возникла после подчинения Тарквиний Риму для напоминания римлянам о заслугах своих предков. Это в принципе не исключено. Все же надо иметь в виду, что все повествование об участии и даже чуть ли не решающей роли Тархона в победе Энея включено в «Энеиду» Вергилия. Вергилий же имел этрусское происхождение и был уроженцем Мантуи, города, основание которого тоже приписывалось Тархону (Serv. Aen. X, 198–200). Сам когномен поэта — Марон — этрусский и, по-видимому, связан с названием этрусского магистрата шаги[410]. У Вергилия вполне могли сохраниться этрусские представления и предания, которые он узнал на родине, хотя, конечно, они могли в большой степени быть приукрашены его поэтической фантазией. То, что Тархон выступает союзником Энея у Ликофрона, позволяет говорить, что в основе повествования Вергилия положено уже существующее сказание.

Интересен еще один аспект мифа, как бы походя отмеченный Вергилием (Аеп. VIII, 505–509). В разговоре с Энеем обосновавшийся к тому времени на Палатине Эвандр[411] говорит, что Тархон предлагал ему власть над тирренами (этрусками), но он отказался из-за своей старости. Причиной такого поступка Тархона вергилиевский Эвандр называет страх перед врагами, которых победить может только иностранный вождь. Перед нами явная попытка поэта объяснить причину признания этрусками верховного командования троянца Энея. Но важен другой аспект. Эвандр говорит: сам Тархон (ipse... Tarchon), что подчеркивает значимость этой фигуры. А то, что тот предложил Эвандру власть над всеми этрусскими царствами (Tyrrhenaque regna), указывает, что Тархон мог распоряжаться этими царствами. Это утверждение Вергилия надо сопоставить с упоминанием Страбоном Тархона как главы всего этрусского единства.

Однако фигура соратника Энея не совпадает с образом того Тархона, который выкопал Тага и записал его откровения. Поэтому возникла мысль о существовании двух Тархонов, старшего и младшего (πρεσβύτερος... νεώτερος), и именно второй участвовал в войне Энея (Lyd. De ostent. 2, 6). Вероятнее всего, такое разделение фигуры Тархона было все же плодом размышлений более поздних эрудитов и не относится к древним этрусским сказаниям.

Противником Энея и Тархона выступает, в частности, царь города Цере Мезенций. Он давно был известен римскому преданию. Его упоминал уже Катон. Сервий (Аеп. I, 267; IV, 620; VI, 760; IX, 702) кратко воспроизводит рассказ Катона об участии Мезенция в войне с Энеем на стороне рутулов. У Макробия (Saturn. Ill, 5, 10) со ссылкой на того же Катона говорится о командовании Мезения рутулами. К сожалению, сколь был подробен Катон в повествовании о Мезенции, мы не знаем. Известно лишь, что, по его сообщению, Мезенций был убит сыном Энея Асканием. Вполне возможно, что сообщение Катона было довольно нейтральным. Во всяком случае, никакой отрицательной характеристики этрусского царя в ссылках Сервия и Макробия не содержится. Нейтрально упомянул Мезенция и Овидий (Fast. IV, 579–597), который связывал Мезенция не только с войной, но и с введением праздника Виналий. Возможно, эти сведения Овидий заимствовал у того же Катона. В любом случае, перед нами традиция, иная, чем у Вергилия[412], и она, как кажется, по отношению к Мезенцию более или менее нейтральна.

Вергилий же описывает Мезенция в самых черных тонах[413]. Легендарность этой фигуры в том виде, в каком ее изобразил поэт, несомненна. Но сравнительно недавно была заново прочитана и расшифрована надпись на церетанской чаше, вероятнее всего, второй четверти VII в.: me laicies mezenties, т. е. «я — Лауция (этрусская форма Люция) Мезенция». Таким образом, ясно, что в VII в. до н. э. в Цере существовал род Мезенциев (Mezentie). Двойное имя — личное и родовое — в этом веке входит в употребление в этрусской аристократической среде, так что можно не сомневаться в принадлежности Мезенциев к местной знати[414]. Поэтому возникает ряд вопросов. Действительно ли Мезенции были не просто аристократическим, а царским родом? Отражает ли легенда о нечестивости и преступлениях Мезенция, за что он был изгнан из Цере, хотя затем и вернулся, реальные политические события в этом городе, память о которых с течением времени трансформировалась в легенду? Или это — тарквинийский (и мантуанский) взгляд, отражающий известное из истории соперничество Тарквиний и Цере? Дать ответы на эти вопросы пока невозможно, хотя последнее и кажется наиболее вероятным. Во всяком случае, можно говорить, что сага о Мезенции такая же этрусская, как и легенда о Тархоне[415].

Каждый этрусский город, естественно, имел миф о своем происхождении. Основателем Тарквиний считался Тархон. Основателем другого этрусского города — Перузии — миф называет Авлеста. Этого героя упоминает Вергилий среди других этрусских вождей, помогавших Энею в его войне против Турна и его союзников, включая Мезенция (Aen. X, 207). Поэт характеризует его как gravis, т. е. суровый, грозный, сильный[416]. В другом месте (XII, 289–290) поэт называет Авлеста царем и носящим царские инсигнии. Здесь нет связи Авлеста с каким-либо городом Этрурии. Однако Сервий в своем комментарии к «Энеиде» (X, 198) писал, что Авлест основал Перузию и был, по мнению одних, братом, а по мнению других, отцом Окна, основателя Мантуи. Об Окне же тот же Вергилий (X, 198–203) говорил, что он был сыном этрусского Тибра и дочери знаменитого греческого прорицателя Тиресия Манто, по имени которой и назвал основанный им город. Поэтому и Авлеста считали сыном Тибра и Манто[417]. Поэт специально подчеркивает, что Тибр — этрусская река. Видимо, этрусская традиция особенно настаивала на этрусском, а не греческом происхождении этого героя. Если же Авлест — отец Окна, то вообще его связь с греческой мифологией практически не просматривается. Как бы то ни было, перед нами — остаток или, скорее, даже лишь след этрусской традиции, приписывавшей основание Перузии Авлесту.

В греческой, а затем и в латинской литературе появляются персонажи греческих мифов, выступавших в качестве основателей тех или иных этрусских городов. Как правило, это относительно второстепенные персонажи. Так, основателем Кортоны выступает Корит, сын Зевса и дочери Атланта Электры (Serv. Aen. VII, 207; 209)[418]. Иногда, правда, появляются и более значимые герои, как Одиссей, считавшийся основателем той же Кортоны[419], но уже наличие двух вариантов предания свидетельствует о второстепенности роли Одиссея. Этруски превосходно знали греческую мифологию, сцены из которой регулярно появлялись в росписи их гробниц, в украшениях урн, в сценах на зеркалах и сосудах. Из всего богатства этой мифологии они выбирали те сюжеты, которые более всего соответствовали их представлениям и их менталитету[420]. Знали этруски и поэмы Троянского цикла, в том числе повествования о приключениях на Западе Одиссея[421], имя которого они произносили как Утузе или Утхузе[422]. Однако, как показывает тщательное исследование этих мифов, перед нами чисто греческое явление. Эти рассказы превосходно вписываются в общую картину развития эллинских представлений, которые, как об этом уже говорилось, по мере расширения знаний переносили арены действий своих героев во все более отдаленные районы ойкумены и приписывали им роль предков тех или иных народов или основателей тех или иных городов[423]. На каком-то этапе и этруски сами могли воспринять некоторые такие сказания, но они явно не были изначальными[424].

Этруски не связывали начало своей истории ни с каким вариантом греческой мифологии. Они оформляли свою идентичность вне ее рамок. Это в некоторых случаях пытались сделать греки. Лишь позже, уже в ходе или в результате романизации этруски приняли ставшую канонической версию своего лидийского (и, следовательно, идущего от Геракла-Геркулеса) происхождения. Это же относится и к другим попыткам вплести свои сказания в общую ткань греко-римской мифологии.